Violent cold

Koda — Touch

Стоя перед Верленом лицом к лицу в прихожей собственного дома, Чуя испытывал огромный спектр эмоций. Страх, гнев, сожаление, обида, ненависть и боль – все они стояли рядом с ним рука об руку, сверля старшего кицунэ презрительно-выжидающими взглядами. Но больше всего сейчас в Чуе превалировало одно конкретное, существенное чувство, которое его не посещало слишком давно, чтобы он смог просто проигнорировать его. Усталость. Он устал от собственных и чужих многогранных переживаний, окутывающих его со всевозможных сторон. Устал постоянно быть начеку, следить за колоссальным количеством вещей, которые от него больше, увы, не зависят. Устал, в конце концов, думать. О древнем демоне, решившем возродиться именно в его, Чуи, эпоху; об участившихся убийствах, неразрывно связанных с этим самым демоном; о своём возлюбленном, как две капли воды похожем на его прошлого возлюбленного, погибшего пять веков назад; о том, что Дазай, чёрт возьми, урождённый шинигами, и Чуя на самом-то деле понятия не имеет, что теперь со всем этим делать. Возвращение Поля на фоне всего этого дерьма вкупе с покидающими Чую силами кажется ничтожным завершением огромного списка под названием «минусы быть Чуей Накахарой» или же «возможные причины отсутствия у юного кицунэ желания достигать тысячелетнего возраста». Чуе не нравится ни один из этих вариантов, но, что ж, с недавних пор его жизнь превратилась именно в это. — Что за запах? — спрашивает вдруг Поль, нагибаясь к макушке Чуи. — Кислица? — Хотел напиться отваром, чтобы твоё внушение больше не действовало на меня. — Слишком дерзко даже для тебя. — Но я понял, что быстрее сожгу себе желудок вместе с кишками. — И что за странная шляпа у тебя? — кицунэ потянулся пальцами к полям федоры, но Чуя легко увернулся, юркнув под его локтем, и направился в излюбленную гостиную. — Не твоё дело. — А ты всё такой же ворчливый. — Будто у меня нет на это… — Чуя резко остановился на пороге просторной комнаты, окутанной мраком из-за плотно сдвинутых штор, — … причин. Признаться, он и сам частенько любил ограждаться от ярких солнечных лучей, чтобы придать этой комнате особый уют, подкреплённый зажжёнными свечками и крепким выдержанным чаем. Нередко в такие дни к нему присоединялся и Осаму со своим миниатюрным ноутбуком, и тогда к устоявшейся атмосфере добавлялась размеренная какофония клавиш и своевременные вздохи от раздумий. Однако ещё никогда в своём доме Чуя не ощущал такой склизкой, давящей ауры. В потёмках лисьи глаза легко различили все силуэты. И передвинутый на самый центр диван, и разброшенные вокруг него декоративные подушки, которые Чуя когда-то подбирал с особой придирчивостью, и две женские голые фигуры, в эту минуту слишком увлечённые друг другом, чтобы заметить постороннего. — Какого хрена? — осипшим от раздражения голосом пробормотал Чуя. — Что, не подходят под твой вкус? — язвительно пролепетал Верлен, проходя к дивану и присаживаясь на самый край. Только сейчас Чуя заметил ещё и то, во что он одет. — Кто тебе, блять, разрешил трогать эти вещи?! — Я так понимаю, эти вещи не твои, потому что они… как раз моего размера! — Поль хлопнул в ладоши с лёгким смешком. Девушки, отлипнув друг от друга, пододвинулись к нему и принялись заманивать его в объятия. Чуя заметил у них укусы на шее и характерные синяки, отчего у него начал дёргаться глаз. — Как мило, что ты позаботился о том, чтобы снабдить дорогого брата одеждой. — Ты сам знаешь, чья эта одежда, так что снимай сейчас же! — Иначе меня постигнет божья кара? — вновь усмехнулся Верлен, тем не менее начиная расстёгивать рубашку и одновременно с этим отвечать на поцелуй одной из девиц. — Прекрати сейчас же! — Ты сам сказал снимать одежду. Я, в общем-то, и так собирался это сделать. — Я сказал, — Чуя делает первый шаг, напрягая плечи и выстреливая синевой глаз в пространство перед собой, — прекращай этот ёбаный бордель в моём доме и выметайся вместе со своими шлюхами. У тебя три секунды. — Как страшно-то. — Раз. — Неужели ты серьёзно выгонишь меня в этот страшный внешний мир, развившийся в сотни раз за то время, пока я ел червей под землёй? — Два. — Да ладно тебе. Чуя не счёл нужным считать до конца – и так было понятно, что Полю плевать. Видимо, он действительно до конца не верил в то, что Чуя способен всерьёз накинуться на него в собственном доме, потому что не успевает защитить вмиг оторванную Накахарой руку, которая, впрочем, за несколько секунд отрастает обратно. — Тц, — Верлен ведёт плечом, разглядывая рваное плечо рубашки, — такую вещь испортил. Твой божок не обрадуется, когда- Следующей отлетает голова. На секунды внушение Поля полностью спадает, и тогда весь дом накрывает пронзительный женский крик. Лица девушек меняются, как и поведение – они пытаются закрыться руками, спрятаться на месте, обездвиженные шоком и животным страхом. Но Чую впервые за много времени не беспокоят возможные жертвы. Теперь Верлен понимает, что это не очередная шутливая драка, какие они практиковали в далёкие времена, когда Чуя только учился. Голова девятихвостого подбирается его же телом, возвращается на место до того, как Чуя успевает оторвать ему руки. Теперь получает Накахара – вывих плеча, который приходится вправлять на ходу, чтобы не мучить своё тело с восстановлением. — На этот раз матушка Инари не дала тебе силы? — с хитрой улыбкой спрашивает Верлен, перепрыгивая со стены на потолок, чтобы избежать столкновения. — Неужели нечего было предложить взамен? — Нет, я лишь понял, что ты ничего не стоишь, — гаркает Чуя, задевая рукой громоздкую люстру, начинающую раскачиваться, — я бы и хвоста своего не отдал впредь ради того, чтобы похоронить такую тварь, как ты. — Хорошего без плохого не бывает, знаешь ведь? — В твоём случае достаточно и «хорошего не бывает». Чтобы случаем не травмировать дрожащих от испуга женщин, Чуя, оттолкнув Поля ногой в коридор, хватается за края одеяла и стаскивает их в угол дивана. Успевает уклониться как раз в момент, когда девятихвостый посылает в его лицо ледяную струю ветра, чтобы заставить жмуриться. Но Накахара успевает уйти и от потока воздуха, и от удара чужой ноги, но встречи с двумя сильными хвостами, бьющими его прямо под дых и отправляющими в полёт до стены, избежать не получается. Обычно плотно сидящая на рыжей макушке шляпа от сильного толчка слетает, после чего Чуя получает и нехилый удар затылком о стену. Чувствительные уши вмиг прислоняются к макушке из-за высокого прерывистого визга девушек вперемешку с их истерическими рыданиями, что вкупе с небольшим сотрясением создаёт в его черепе бесконечный перезвон эха голосов и нарастающей пульсации. Чуя понимает, что не может сосредоточиться на дыхании – вообще ни на чём. Вторящие в его голове крики рисуют перед глазами кровавые картины стенаний сотни тысяч жизней, которые будут преследовать его вплоть до самого Ёми, чтобы догнать и там. Он зажимает ладонями пригнутые уши, давя на перепонки с чрезвычайной силой, и прячет лицо меж колен, чтобы просто не слышать эти отголоски кошмара, который снова к нему возвращается. — Чуя? Поль трясёт его за плечи, но он не чувствует. Он не слышит ни приказа Верлена замолчать, ни стихнувшего воя на диване – крики продолжают раздаваться в его черепе, как на заевшей пластинке, которую никто, почему-то, не в силах снять с проигрывателя. Верлен видит такого Чую и не знает, что именно ему хочется сделать. Он смотрит на зажатую ладонями и коленями голову, дрожащие от злости плечи и мечущиеся во все стороны рыжие хвосты, поднимающие пыль с плинтусов. Старший кицунэ оборачивается на своих новых подружек, успокоившихся и внимательно следящими за происходящим. В их глазах слабо светится красный блик, свидетельствующий о контроле над ними. Затем он опускает взгляд вниз и наконец понимает. Честно говоря, и ему-то, совершенному демону, прожившему куда больше тысячи лет, было тяжело в первое время абстрагироваться от мирского шума, ставшего чрезмерно раздражающим. Пока что из всего новоувиденного Верленом больше всего его нервирует именно звуковой мусор, привыкнуть к которому далось ему с большим трудом. На втором месте в списке новых отвратительных вещей в этом мире уверенно держатся уродские породы уродских собак, с которыми ему уже не посчастливилось встретиться. Он поднимает шляпу Чуи, отряхивая с неё пыль и осматривая плотный подклад с небольшими углублениями для ушей. Поль сомневается, что люди стали делать ортопедически верные вещи для кицунэ, так что понимает, что Чуя сам постарался над её усовершенствованием. Он беззвучно садится перед младшим братом на корточки, возвращая шляпу на своё законное место. — Братец хочет казаться таким сильным, но за столько времени не смог совладать с собственным телом, — вздыхает Верлен, после чего сразу же получает грубый толчок в плечо. — Отвали. И я тебе не брат, — Чуя поднимает голову и вперивается яростным горящим взглядом в чужой, — я тебя ненавижу, Поль. И видеть не хочу ровно столько, сколько мне осталось жить. Так что вали, куда хочешь, только меня не трогай. — И что, прямо-таки пустишь меня вновь творить бесчинства по всему острову? — вопреки сказанному Чуей, Верлен только садится рядом и усмехается. — Или мне отправиться прямиком в Токио? Я успел ознакомиться с современной структурой страны и даже запомнил все названия… — Ты меня не слышишь? — Тебе, кажется, нужна была помощь с чем-то? Чуя хочет оставаться беспристрастным и холодным. Сколько бы он ни следил за Осаму, совершенно не умеющим управляться со своим эмоциональным диапазоном, Чуя всё никак не мог понять, как в нужный момент тот может становиться таким решительным и твёрдым. Наверное, эта черта присуща всем богам смерти – как-никак, проходя за вечер через десятки чужих смертей и самых различных видов боли, ты поневоле теряешь чувства и сам. Иначе можно просто свихнуться. Но Чуя, даже если и заставлял себя веками грубеть и держаться в стороне, всё же не может не реагировать своим лисьим нутром на махинации Поля, прекрасно знающего, что, как и когда нужно сказать. — Помощь от тебя мне не нужна. — Ну, как твоя гордость поутихнет – приходи. Мне очень пришлась по душе комната с фортепиано. — Ты так ничего и не понял, — шепчет Чуя самому себе, после чего поднимается и уходит.

***

Он не знает, как к этому пришло. Как зародилось маленьким сгустком чего-то знакомого в груди, разрослось со временем в неуловимое тепло, словно от объятий. И теперь живёт в нём, как паразит, заставляет думать иначе, действовать иначе. Он не знает, как он пришёл к его дому – и зачем? Чтобы помочь? А нужна ли эта помощь тому, кто о ней совершенно не просил? Не является ли это всё попыткой лишь казаться, а не быть, в первую очередь для самого себя? И снова вопрос – зачем? Кажется, наедине с собой было прожито достаточно много лет, чтобы понять, что он не такой человек. Не добрый, не бескорыстный. По крайней мере, Акутагава так думал. Он уверен, что во всём виновата Гин. Её присутствие в жизни Рюноске, вынужденная забота, которая переросла в крепкую братскую любовь – это всё её вина. Из-за неё или благодаря ей, он пока думать не хочет. Не в состоянии. Хотя Ацуши ещё более чем не в состоянии. Если уж чётко ответить на вопрос «почему?» в свою собственную сторону он не способен, касаемо кого-то ещё Рюноске и вовсе ничего не понимает. Что происходит с Накаджимой, являющимся в участок таким помятым и отчуждённым, словно это был не он, Акутагава не знает. Не знает и того, зачем убирается в его квартирке, пока тот забывается болезненным сном от жаропонижающего, смешанного с саке. Как же это всё на него не похоже. На них обоих. — Ты пропустил похороны Игараси-сан, — оповещает Акутагава проснувшегося Ацуши. Кажется, это первый раз, когда он сказал о ней уважительным тоном. — Скажешь что-то? Ацуши сидит понуро и сгорблено на помятом футоне. Не надо иметь много извилин, чтобы понять, что ему хреново – помимо появившейся простуды присутствовало явное похмелье и недосып. Или пересып, Рюноске до конца не уверен, ведь пробыл здесь меньше суток, в которые офицер просыпался, мрачно шатаясь от комнаты до туалета и обратно, после чего укрывался с головой одеялом и просто лежал. В какой-то момент Акутагаве и вовсе показалось, что он остался в квартире один. Он, белый кот, постоянно царапающий и без того облезшую обивку кресла, и труп Ацуши Накаджимы, которого сгубили температура и алкоголь. Страшный сон на грани с комедийной психоделикой, но в последнее время выбирать не приходится. Рюноске решает, что пока в участке все хотя бы немного не придут в себя, он там не нужен. Поэтому он на время переселяется в чужую кухню, вооружившись рабочим ноутбуком, тремя пакетами с удоном быстрого приготовления и пачкой сигарет, из-за которой он то и дело слышит фантомные недовольства младшей Акутагавы. Когда-то он бросил курить из-за одного небезразличного ему человека, а теперь начинает из-за другого. Это всего лишь одна пачка, Гин-тян. По крайней мере, у него ещё есть работа. Целую ночь он тратит на сотую по счёту прогонку приблизительных маршрутов на места и с мест убийств искомого Мамору. Просматривает сохранённые записи видеокамер, из слепых зон которых выстраивает замкнутые фигуры – места, которые нельзя просмотреть. Даже в самом центре города хватает таких тёмных пятен, что уж говорить об окраинах, где и происходили все убийства. Рюноске хмурится, когда понимает, что получившаяся схема ему что-то напоминает. Он приближается к экрану, пытаясь воссоздать недостающую информацию – там, где, вероятно, могут произойти подобные преступления. Затем отклоняется назад и щурится… — Ты не ушёл. Акутагава вздрагивает, сбивая с края стола сигареты, одна за другой вылетающие из пачки на пол. Он тут же принимается их собирать, пытаясь угомонить сердце от осознания, насколько тихо подкрался Ацуши. — Боюсь, если уйду, в спецподразделении снова станет на одного меньше. Они одновременно морщатся от неудачной иронии. Ацуши выглядит немного лучше – краснота от жара отступила, оставив место характерной после вечернего сна припухлости у глаз. — Есть ещё лапша? — неуверенно спрашивает Накаджима севшим от кашля голосом. — Есть. С сидящим напротив за низким столиком Ацуши становится куда спокойнее. Рюноске наконец не торопится умять всю порцию за пару минут, чтобы вновь сбежать от мыслей, а действительно наслаждается своей сырной пастой из порошка. Рядом с их чашами прямо на столе устроился белый кот, к не самому гладкому характеру которого Акутагава уже немного привык. — Как его зовут? — спрашивает он, набирая на палочки лапшу и кивая в сторону питомца. — Бакэнэко. — Как кошку-оборотня из мифологии? Которая может перепрыгнуть через только что умершего человека и вернуть его к жизни? — усмехается Рюноске. Замечая, что Ацуши еле заметно улыбается себе в тарелку, спрашивает: — ты правда веришь во всё это… это? — Со мной много чего в детстве происходило странного. Поэтому сложно не верить. — Например? — Однажды я заблудился в лесу. Мне было пять или шесть, уже не помню, — начал Ацуши спокойным голосом, отложив палочки на край опустевшей чаши. — Я всю жизнь жил только с отцом, так что часто был предоставлен сам себе. Лес я знал хорошо, так как мы часто туда ходили, но в тот раз демоны спутали мне дороги. Так говорят. — Никто так не говорит, Ацуши. — Если ты не слышал, это не значит… — Ладно, — Рюноске примирительно поднимает раскрытые ладони. — И как ты выбрался? — Я плутал до самого утра. Отец говорил, что меня искали всей деревней, но я ни разу не услышал ни окрика и не увидел свет ни от одного фонаря. Не странно ли? — Ты просто далеко зашёл. — К рассвету я уже думал, что так и не вернусь. Я просто… сидел где-то в чаще меж корней деревьев в полусне. Но уснуть никак не мог, потому что было жутко холодно. И тут я увидел собаку, — Накаджима развёл ладони, показывая её размеры, — бурая дворняжка. Я сразу узнал в ней старую собаку наших соседей. Не представляешь, насколько я был рад её видеть. — Она вывела тебя из леса? — Именно. Когда я вышел на тропу к деревне, она залаяла и убежала в сторону дома. Но, когда я вернулся домой и рассказал всё отцу… Он сказал, что собака соседей умерла как раз в тот день, когда я заблудился. Акутагава поневоле сдвинул брови. Он, даже если бы и хотел, не мог поверить во что-то подобное в силу своего скептицизма. Да и история, оставшаяся в памяти ребёнка такого возраста, скорее всего уже исказилась из-за времени. — Я вижу, что ты не веришь мне. — Ну знаешь… — А что, если я скажу, что я видел Накахару Чую в ту ночь в лесу? Не до конца понимая, что именно пытается сказать ему Ацуши, Рюноске склоняет голову набок. — И что именно в сказанном должно быть удивительного? — А то, что в ту ночь он выглядел точно так же, как и сейчас. Прошло… примерно шестнадцать лет, а он нисколько не изменился. Это не странно? — Ацуши… — Может быть, он тоже уже умер? Акутагава не находится, что сказать, потому смотрит в донельзя серьёзное лицо Ацуши в смертельном молчании. У него закрадывается шальная мысль о том, что Накаджиме это всё прямо сейчас приснилось, либо же он начал сходить с ума  на фоне стресса. Однако спустя пару секунд лицо его разгладилось, а потом он и вовсе тихо засмеялся. — Да шучу я! Вот это у тебя лицо было! — Не очень похоже, что ты шутишь. И бросай пить. — Но если серьёзно, — утерев рот кулаком, продолжил Ацуши, — не думаешь, будто всё происходящее сейчас прямо-таки кричит о том, что боги от нас отвернулись? — Я не верю в богов, Ацуши. — А в демонов? — его худой палец обвёл по кругу край чаши, после чего припухшие глаза посмотрели прямо на Акутагаву. — Есть вещи, которые нельзя остановить, как ни пытайся. — Боже, прекрати говорить эти идиотские вещи из ужастиков. Ацуши не удержался и снова усмехнулся, после чего зашёлся кашлем.

***

У Осаму есть около семнадцати минут. Он сдирает кожу на ладонях, пачкает юкату, в которой вынужден теперь ходить постоянно, потому что Инари не нравится вид современной одежды. Дазай старается умалчивать о том, что ему не нравится вид самой Инари и она в целом. Знает, если скажет вслух – окажется атакованным лисицами. Снова. За прошедшие четыре дня, что он провёл наедине с этой демоницей в божественном обличии, он понял, что его упрямство и уловки против неё не действуют. Ей абсолютно плевать на его манипуляции, как и на его попытки сбежать – у него просто-напросто не хватает физических возможностей для того, чтобы преодолеть недосягаемый барьер в виде крутого километрового подъёма. Но он всё равно пытается. Бывает время, когда Инари от него отстаёт, переставая использовать на нём разрешённые местными законами пытки, как про себя называет Осаму своеобразное обучение, о котором он никого не просил. В эти свободные минуты, которых в сутки у него выдаётся максимум сорок, он не оставляет свои попытки свинтить от чокнутой бессмертной садистки. Но выходит у него из рук вон плохо. В который раз он срывается вниз, уже даже не пытаясь зацепиться за корни или валуны. Кожу лица обдирает грубой сухой почвой, тело покрывается невидимыми синяками, которые, впрочем, сойдут меньше, чем через час. Пару раз, когда ему удавалось забраться особенно высоко, при падении он сворачивал себе шею, забываясь тёмной пустотой на минуту другую. Пока что эти мгновения были самыми приятными за прошедшие дни. Он открывает глаза, лёжа на земле. Солнце висит по-прежнему высоко, оповещая о том, что очередной день в этом треклятом месте обещает быть длинным. Дазай вздыхает, отворачиваясь от уставившихся на него лисиц, и поднимает глаза к вершине, которую снова не смог покорить. И вновь видит волка. Каждый день и вечер он, словно чувствуя, что Осаму приходит к этому подъёму, возвращается и наблюдает за всеми его отчаянными попытками выбраться из долины. Странным образом это необъяснимо притягательное животное стало единственным существом, которого Дазай не пытается избегать. Отчего-то ему кажется, что этот волк дожидается его так же упрямо и стойко, однако спускаться вниз он не торопится. — Давай же, — шепчет Осаму, догадываясь, что волчара прекрасно слышит и понимает каждое его слово, — помоги мне, тупое животное. Волк невозмутимо прожигает его взглядом, в свете дня кажущимся самым обычным. После чего коротко воет, извещая о своём уходе, и скрывается за высоким горизонтом среди деревьев. Тогда Дазай обращается к своему второму более-менее сносному попутчику в этом испытании. — Знаешь что, Порча, — говорит он чокеру, обёрнутому дважды вокруг своего запястья, — я просто терпеть не могу твоего хозяина. Порча не умеет говорить, и Осаму кажется это несомненным плюсом. Он уверен, обладай цукумогами навыком человеческой речи, она была бы настолько раздражающей, насколько это возможно. За четыре дня, проведённые с этим ремнём буквально рука об руку, Дазай только больше убедился в его нестерпимом характере. Что подтверждается и сейчас, когда Порча затягивается на его руке туже и легко вонзает зубы в кожу. Дазай встряхивает рукой и шипит. — Ты не думала, что он оставил тебя со мной, потому что ты достала его даже больше, чем я? Бесполезная кожаная полоска. Я бы тоже избавился от тебя, если б мог. В ответ на сказанное на чокере проявляются стиснутые зубы, и Порча слабо вибрирует – её своеобразное рычание, выражающее крайнюю степень злости. — Если хочешь вернуться к нему, могла бы сделать хоть что-то полезное, — продолжает Осаму. — Например, придушить эту стерву… — Можешь попробовать сам это сделать, — раздаётся голос Инари за его спиной. — Только вот стерва в разы сильнее тебя и не позволит тебе даже коснуться себя. Семнадцать минут кончились, понимает Дазай. Прикрыв на секунду глаза, он выдыхает сгусток воздуха на Порчу, после чего поднимается и встаёт напротив Инари. На ней сегодня нежно-розовое пышное кимоно с голубыми вставками из другой ткани. Вороные волосы привычно распущены и касаются концами земли, а на округлом лице с яркими чертами виднеются лёгкие следы румянца. Её руки покоятся на широком поясе, её осанка, походка, манера речи – всё говорит о её полной расслабленности, как, в общем, и всегда. — Время дневной медитации, — напоминает она, опуская руку и поглаживая одну из своих любимиц – чёрную лисицу Инь, полностью незрячую. Второго из этой замысловатой парочки, вечно сопровождающей Инари везде и всюду, Дазай замечает рядом с собой – белый лис Ян с такими же серыми, не видящими ничего, глазами. — Сегодняшняя тема тебе понравится. — Ты вообще в курсе, что в медитации принято отключать поток мыслей, а не думать о чём-то намеренно? — в который раз критикует её Дазай, давно отбросив все формальности обращения. — Так принято у людей, которые постоянно от всего сбегают, чтобы перед самой смертью сожалеть об этом, — фыркает богиня, идя чуть впереди Осаму. Они останавливаются под тем самым кедром, где Чуя странным образом попрощался с Осаму. Шинигами в который раз мысленно смущается, вспоминая ту ночь, и яростно закипает внутри себя, желая услышать от Накахары слова оправдания. Что это было и почему – и зачем после всего надо было Дазая так грубо оставлять здесь, обманом заставив уснуть? Будто бы после всего он заслуживал немного большего, чем горячая спешная дрочка и пару часов милого воркования на рассвете. — Снова думаешь не о том, — осаждает его Инари, уже приняв позу для погружения в мысли. — Садись. — Так куда сегодня мне стоит направиться? — язвительно спрашивает Дазай без малейшего интереса, садясь напротив уже закрывшей глаза богини. — Та женщина, о которой ты постоянно думаешь. Как её звали? Больше всего Дазай ненавидит в Инари её способность читать мысли. Он уже знает, что она делает это не так часто и не злоупотребляет этим, но бьёт она всегда в цель и без промаха. Как и сейчас. В медитациях с Инари был и один плюс – Осаму отвлекался. А отвлекаться хотелось ему от многих вещей, в частности от смерти Юри, похороны которой он пропустил. Он сжимает руки в кулаки, опуская взгляд в траву, где между ними уже улеглись Инь и Ян, уставившиеся на него слепыми глазами. — Её звали Игараси Юри. — Ты помнишь, что произошло сразу после того, как ты освободил её душу? — Нет. — Не помнишь – или не хочешь вспоминать? — Мы будем медитировать или болтать? — с появившимся раздражением спрашивает Дазай. — Мы будет делать и то, и то. Или ты не в силах быть немного многозадачным, глупый шинигами? — приоткрыв один глаз, уточнила Инари. Поняв, что Дазай даже не пытается начать погружение в себя, она подала лёгкий знак рукой, после чего Инь укусила его за голую пятку. Осаму уже привык к этому – каждый раз, когда он сбивался или у него что-то не выходило, наказанием служил укус от этой белой лисицы. А кусалась она больно, впивая острые зубы молниеносно до самого мяса, оставляя кровавые следы. Так что Осаму всё же приходилось стараться и вникать во всё, что вбивает ему в голову Инари. — Замечательно, — хмыкнула богиня, когда Осаму закрыл глаза и перешёл на медленное глубокое дыхание. — Теперь ещё раз: что произошло, когда через тебя прошла душа Юри Игараси? — Я разозлился. — Ещё? — Я был настолько зол, что хотел уничтожить мир. — Почему ты был зол? — Я был зол, потому что я умер в самый неподходящий момент. Осознав, что только что вырвалось из его рта, Дазай не сдержался и открыл глаза. К его удивлению, наказания в виде укуса не последовало – более того, Инари уже ответно взирала на него. — Ты понял? — Я… это были не мои чувства. Это была злость Юри и… — И всех тех душ, которые ты пропускаешь через себя. Если ты думал, что это всё происходит бесследно для тебя – это ошибка. Каждая умершая душа оставляет на тебе след. Чаще всего – разрушительные эмоции, которые они испытывают перед смертью. Эта энергия не растворяется вовне – она оседает здесь, — Инари прикасается ладонью к груди Дазая, и он чувствует, как что-то ощутимое и тяжёлое крутится внутри, — и остаётся в тебе. — И что будет с этим дальше? — Если ты не научишься выпускать эту энергию, она просто поглотит тебя изнутри. Ты опустишься в преисподнюю, ну или просто станешь низшим демоном. — Здорово-то как. Съязвив и сразу же получив новую порцию терзания своей ступни острыми зубами, от которых он никуда не мог спрятаться, Дазай начал следить за дыханием. При этом беспрерывно появляющиеся в голове новые мысли кружились вокруг его сознания листопадом, то и дело подхватываемым ветром. Он пытался следовать новым указанием Инари, представляя ту самую энергию, о которой она заговорила, внутри себя. Внутри своего тела, там, в груди, где когда-то раньше билось его сердце. Создавалось ощущение, что это было сотни лет назад. Он уже привык к абсолютному спокойствию в своей грудной клетке, и вот теперь ему приходится учиться чувствовать своё неподдающееся законам природы тело заново. Спустя ещё несколько жестоких нападений на свою пятку, Осаму наконец смог материализовать в своих мыслях незнакомый поток чего-то инородного в себе, что теперь он мог ясно ощущать. — Вопреки людским представлениям, энергия не делится на плохую и хорошую, — продолжила спокойным голосом Инари. — Она не может приносить только вред или пользу, спасать или губить. Всё зависит от её носителя – куда она будет направлена, с какой мощью и целью будет выпущена наружу. Циркуляцию энергии в нашем мире можно сравнить с круговоротом воды – когда кто-то выпускает часть своих сил, кто-то другой, будь то человек или же самый обычный куст азалии, эту силу поглотит. Если её количество будет слишком высоко, то энергия просто разрушит своего получателя. — Я понял, — перебил её Дазай, понимая, что она начинает говорить с ним как с ребёнком. — Я видел, как Чуя это делает. Он делился со мной энергией. Ответом ему послужила тишина. Он уже усвоил этот странный урок – когда их разговор смолкал, это означало, что ему нужно вновь переключиться на внутренние ощущения. Инари делала так всё чаще, благодаря чему у Дазая стало получаться это вполне неплохо. Теперь он мог по своему желанию цепляться за свою накопленную энергию, неразрывно связанную с собственной душой. Он вспомнил, как однажды Чуя описал цвет и вкус его души, и сейчас Осаму очень отдалённо, но ощущал то же самое. — У тебя есть вопросы. Когда Дазай открыл глаза после прозвучавшей фразы, то удивился, что солнце уже успело почти полностью скрыться. Долину накрыл холодный красный оттенок, расплескавшийся по небу подобно пролитому вину. Большинство лисов уже скрылись в небольших зарослях, где у них были собственные норы, но особо маленькие всё ещё вились где-то рядом, порой подбегая к богине и выпрашивая её ласку. — Можешь задавать один вопрос каждый вечер, — продолжила Инари, потрепав по макушке ревнивую Инь, — я буду отвечать на каждый из них. Но выбирай их с умом, иначе- — Почему я слышу сердцебиение Чуи? — спросил Осаму, даже не задумываясь. Тяжёлый вздох Инари дал ему понять, что она явно разочарована таким вопросом. Да, возможно, были темы куда глобальнее и важнее такой детали – например, он мог узнать, что именно творится в Саппоро и почему к нему не приходят души погибших от рук разыскиваемого серийника. Мог узнать больше о Верлене и том, как ему противостоять, чтобы оградить население от повторных многочисленных жертв. В конце концов, мог узнать гораздо больше о себе самом. Но все эти вопросы были настолько закономерны и в какой-то степени правильны, что Дазаю было совершенно не интересно знать ответ ни на один из них. Протянув руку к прикорнувшему рядом с ним лисёнку, Осаму начал поглаживать его двумя пальцами по спинке носа в ожидании ответа. — Высшие древние демоны подобно Чуе – одни из самых могущественных существ. Тебе может показаться, что в этом нет ничего ужасного. Но это лишь потому, что тебе посчастливилось столкнуться именно с ним. — Я уже давно понял, что ты очень горда за Чую, — закатил глаза Дазай. — И я прекрасно понимаю, что такое кицунэ. — Нет. Ты не понимаешь, — резко осадила его Инари. В её голосе Осаму уже не впервые услышал властные нотки. — Ты не видел, на что на самом деле способны лисицы и как они могут быть беспощадны. Как Чуя был беспощаден и в некоторые моменты был даже жёстче Поля Верлена. Думаю, если бы он тогда не остановился благодаря своей разумной стороне, что взяла над ним верх, он бы навсегда оказался сосланным в Ёми. — Только он? — удивился Осаму. — А Поль? — Поль – другое дело. Ему почти две тысячи лет, а его духовные силы и власть равны многим богам. Если ты думаешь, что каждая лисица, ставшая кицунэ, доживает до тысячи лет, ты ошибаешься. Для этого надо быть действительно особенным. Так что… — Так что боги, в том числе и ты, властны только над молодыми кицунэ, не успевшими доказать своих сил, — закончил за неё Осаму. — Ещё раз ты перебьёшь меня – я зарою тебя на ночь под землю. Что ж, у Дазая достаточно выразительная мимика, чтобы передать всё без слов. Инари только больше сужает светлые беззрачковые глаза, но, отвечая за свои сказанные ранее слова, продолжает: — Во всём должно быть равновесие, — на этой фразе она опускает взгляд на постоянно дрыгающую хвостом Инь и давным-давно уснувшего Яна, который был куда спокойнее чёрной сестрицы. — И у лисов есть одна значительная слабость. Они любят тех, кого по природе своей недостойны, вынужденные в большинстве случаев страдать от неразделённых чувств. При этом они становятся уязвимы перед объектом своей симпатии, о чём свидетельствует твоя способность слышать его сердце. — То есть, грубо говоря, это потому что… — Потому что он любит тебя так сильно, что подсознательно предпочёл разрушить наш с ним договор и выбрать чувства, даже если он будет обречён остаться одиноким. — Но почему? — Дазай не мог поверить в услышанное ранее от Чуи до самого конца, и так же ему сложно принять сказанное Инари. Настолько, что его пальцы задрожали, а его набожно-напускная маска начала трещать по швам. — Почему я? Ты сама веришь в то, что говоришь? Мы с Чуей настолько разные и далёкие друг от друга миры, что я просто не понимаю, что такого есть во мне, из-за чего бы он… — уронив лицо в раскрытую ладонь, Осаму постарался успокоиться и вздохнуть. — Это так странно. Чуя… Как будто до меня ему жилось немного, но лучше. Почему… — Ну, на такой вопрос я тебе уже не смогу ответить, — бубнит Инари, почёсывая Инь за ухом. — Я тоже не понимаю, что он в тебе нашёл. Но твои чувства мне… близки. Осаму оторвался от своей ладони, молниеносно подняв взгляд на зеркально треснувшую маску Инари. Всё это время он видел в ней истинно богиню, величественную, древнюю, моментами из-за прожитых годов жестокую и отталкивающую. Но в секунду что-то в ней изменилось, надломилось на самую малую часть, и вечно уверенный взгляд стал мягким. — Я тоже слышу кое-чьё сердце, — полушёпотом подтвердила она его догадки. — Но не люблю. И не буду. — Почему? Вновь богиня ничего не ответила. Дазай понимал, что его наглость возрастает с каждым безответным вопросом, и наседать и дальше не мог. Всё же провести ночь, окружённым землёй из-за немилости Инари, ему не хотелось. В свете начинавшихся сумерек на своём запястье он увидел божью коровку. Словно притаившись, она не торопилась никуда ползти, отчего Дазай рефлекторно задержал дыхание, боясь ненароком её потревожить. Почти сразу же это показалось ему глупым. Он нахмурился, желая уже стряхнуть насекомое с руки, но тут лицо Инари, такое же слабо мерцающее в темноте, как и его собственное, оказалось у его предплечья. Светлые глаза, не мигая, немного подрагивали. — Божья коровка с семью точками, — изрекла чуть погодя богиня, отодвигаясь обратно. — Символ удачи. Услышанное Дазай посчитал ещё более нелепым, потому без промедления махнул рукой и вернулся к медитации.

***

— А этот лес всё такой же. Чуя вздрогнул и ухватился руками за ветку сосны сильнее. Последние пару часов он проводил за когда-то самым любимым своим занятием. Он слушал. Забираясь поглубже в лес и выбирая порой одно и то же дерево из раза в раз, он закрывал глаза, намеренно лишая себя этого органа чувства, и погружался в музыку леса. Во времена Второй мировой войны, когда он покинул эти земли и прятался в горах, где человеческие ноги ещё не ступали, этот его навык был развит до предела даже со всеми его имеющимися несовершенствами. Каждое место имеет свою собственную песню, и Чуя научился слушать каждую из них правильно. Но сейчас, потревоженный чужим внезапным появлением, он мгновенно прощается со всей безмятежностью, которую смог обрести. Взглянув на Верлена, сидящего на соседнем дереве, Чуя только фыркает. — Удивительно, что до сюда ещё не добрались грязные длинные руки капитализма, — добавляет Поль, явно не намеренный оставлять Чую в покое. — Понабрался новых слов из моих книг и теперь думаешь, как бы их использовать? — Скорее пытаюсь быть на одной волне с младшим братом-зумером. — Тебе это не идёт. И я не зумер, придурок. — Ну по сравнению со мной… — Зачем ты это делаешь? Поднявшийся в ночи августовский ветер всколыхнул тонкую светлую косу Поля. Его лицо было абсолютно спокойно. За всё время, проведённое с ним наедине, Чуе так и не удалось понять, маска ли это, держащаяся на лице так крепко из-за невообразимого опыта, либо же сама сущность Поля Верлена. Как бы Чуя к нему ни относился, он не мог не признать, что среди всех увиденных им за свою жизнь действительно интересных личностей Поль всё равно оставался в недосягаемости. То, как в нём сочетались лёгкая невесомая манерность, плавная и порой совершенно Чуе непонятная речь со скрытыми ото всех смыслами, его сила и умение эту силу нести, его смертоносные навыки – всё это делало Поля Верлена в глазах Чуи по-настоящему непревзойдённым. Накахаре кажется, даже если бы они родились в одно время, между ними всё равно была бы эта пропасть величиной с тысячу с лишним лет. Однако именно Верлен зачем-то пытается эту пропасть пересечь. — Делаю что? — искренне удивился Поль. — Преследуешь меня. Говоришь со мной. Пытаешься… подмазаться? — Чуя скривился. — Ты не понимаешь, что после всего того, что ты сделал, я на тебя даже смотреть не могу? Действительно не понимаешь? Поль не отвечал, но Чуя видел, что он слушает. Почему-то от его немого присутствия Накахару распирало ещё больше. Он чувствовал, что в животе зарождается что-то тяжёлое, смолисто-чёрное, поднимающееся к его груди, обмазывающее каждый орган на своём пути, в конце концов застревая плотным острым комом в горле. И потом Чуя его выблёвывает. — На протяжении пятидесяти ёбаных лет ты использовал на мне внушение. Прямо как на твоих жертвах, с которыми ты развлекался до их полного изнеможения, насиловал их, пытал, а затем просто избавлялся – когда твой живот был набит до отвала, ты даже не ел их, а просто выкидывал! — затарабанил Чуя на одном дыхании, подаваясь с каждым словом всё ближе к пропасти между ними. — Ты никогда даже не пытался выслушать меня – да что там, ты сделал всё, чтобы у меня даже мыслей не было своих собственных! Всё, чем я был на протяжении этого времени – такой же безвольной игрушкой, как и все люди для тебя. Только вот из строя я никак не выходил, потому и стал твоим любимцем, да?! — он вдруг закричал, поднимаясь с места и перепрыгивая разделяющее их расстояние, хватая Верлена за грудки и прижимая его к мощному стволу. — Скажи, ты ведь сделал меня кицунэ, просто потому что тебе было скучно?! И вся эта чушь про текущую в моих жилах силу, мою душу – это всё ты сочинил для красивого словца, да? Ответь мне! — И что, если так? — на этот раз в голосе Поля зазвучало что-то, чего Чуя раньше не слышал. — Что, если это всё правда? Скажешь, что ненавидишь меня, что я – дьявол? Так ты уже. — Какой же ты урод. — Даже если я попытаюсь опровергнуть всё вышесказанное тобой, отото-кун, ты ведь ни слову моему не поверишь. — Именно так. — Ведь куда проще обмануть меня и закопать под землёй на сотни лет, чем просто… поговорить, да? Улыбка Поля блеснула остриём ножа, высекая на сердце Накахары очередной шрам. Их было не так уж и много, но все они, кроме одного, были нанесены одной и той же улыбкой. — Как будто ты давал мне шансы просто поговорить, — зашипел Чуя, сжимая рубашку на Верлене до треска ткани. — Я никогда тебя не прощу. — Может быть, однажды, — всё с той же улыбкой продолжает Поль. — Ведь я смог тебя простить, потому что очень люблю, отото-кун. Ничего страшного. Слегка пошатнувшись, старший кицунэ прикладывает ладонь к скуле, по которой только что пришёлся мощный удар. — Смог простить меня? — гневно шептал Чуя, сжимая и разжимая кулак правой руки. — И это ты смог меня простить?! Интересно, за что же ты меня простил? — Ты предал меня, Чуя. Небо прорезало белой стрелой, после чего почти молниеносно по лесу прокатился гул грома. Кому именно из двух демонов острова Хоккайдо принадлежал этот всплеск эмоций, понять было невозможно, зато Чуя понял кое-что другое. Он наконец распознал, что за странная, несвойственная Верлену эмоция звучала сейчас в каждой его фразе так громко, что он не смог её скрыть. Обида. — Лежать столько времени под землёй, не видя ни солнечного света, ни лунного мерцания, не слыша ничего, кроме роющих норы зверей и отдалённых редких шагов – не то, что может заставить меня сожалеть, — стойкость Поля едва пошатнулась на этих словах. Но Чуя увидел. — А вот то, что сделал это со мной именно ты… Я, так сказать, испытал прямо-таки настоящую боль. — Я искренне рад за тебя – после стольких лет жизни в шкуре монстра ты всё ещё можешь что-то испытывать. Браво. Чуя соскользнул вниз и направился к тропе, ведущей в город. Хоть он и сказал последнюю фразу с сочащимся из него холодным ядом, что-то в нём рухнуло. Он начал думать о том, о чём прежде просто не позволял себя думать, и именно поэтому ему надо было уйти подальше и побыть одному. Но, очевидно, такой привилегии он теперь оказался навеки лишён. Он решил не заговаривать первым, просто идя дальше. Верлен, на удивление, тоже оставался молчалив, но его шаги раздражали и без того. Вывернув к нужной дорожке, уютно скрытой во тьме меж низких пушистых ветвей, Чуя остановился. — Что они тут делают? — с искренним удивлением пролепетал он, узнав в двух улыбающихся девушках именно тех, которых несколько дней назад застал с Верленом в своём доме. — Ты ещё не убил их? — Привет, Чуя-кун! — Доброй ночи, младший братишка Поля! Их звонкие голоса, унисоном звучащие на половину лесу точно, заставили Чую сморщиться и опустить уши. — С чего я должен убивать их? — усмехнулся подошедший Поль, огладив по щеке одну из них. — Вакай и Фуруй – мои дорогие подруги. Услышав, какие клички дал новым игрушкам девятихвостый, Чуя только мотнул головой. У него совершенно не осталось сил что-либо объяснять этому мутанту, потому он просто продолжил путь, слушая теперь разговоры этой троицы. — Чуя-кун всегда такой злой? — шептала, впрочем, не особо тихо девушка повыше, та, что была Фуруй. — Может, он просто голодный? — с задумчивостью размышляла Вакай, то и дело спотыкаясь о неровности земли и хватаясь за крепкое плечо Верлена. — Да, точно, надо просто покормить его! — Поль, давай дадим Чуе укусить меня? — Нет, меня! Я вчера съела много курицы и овощей – моё мясо должно быть лучше! — Заткнитесь обе! — закричал Чуя набатом, развернувшись к ним. Его глаза засияли голубым пламенем. — Придите в себя. Уходите отсюда как можно скорее. Вакай и Фуруй, поражённые, переглянулись между собой. — Ты видела? — Да. У него глаза как у Поля загорелись. Чуя только смиренно вздохнул, понимая, что тягаться с внушением старшего кицунэ смысла никакого нет.

***

В зале совещаний каждую вторую среду нового месяца привычно включена интерактивная доска, озаряющая лица присутствующих. На каждом из них отражается что-то своё, на некоторых – и вовсе ничего. Сложно держать лицо, когда самое сильное звено, на которое полагался каждый из них, неожиданно выпадает из этой системы. Тринадцатое августа – день, в которое проводится первое собрание без участия Юри. — Где Достоевский? — спрашивает Анго, поправляя круглые очки. Сегодня именно он ведёт это собрание и, как комиссар главного участка Саппоро, отвечает за спецподразделение. — Куникида, я просил тебя предупредить его. — Так точно, — кивает Доппо. Контрастные пятна под его глазами говорят о бессонных ночах и порушившемся режиме, что для него нехарактерно. — Он сказал, что… не нуждается в повторении и так изученной информации. — Так и сказал? — выгнул бровь комиссар. — Я сгладил. — Понятно. Сакагучи начинает со сбора старой и новой информации от каждого из них и соединения этого в одну структуру. Последнее убийство произошло пятого июля – дело Горо Такады у бассейна, как назвала это пресса. И с тех пор, уже больше месяца, абсолютная тишина. Им бы всем радоваться, да вот только сколько ни перебирай одних и тех же данных, новых слов из них не родится. Так думает Фёдор, потому проводит это собрание у берега реки Тоёхира – на первом месте убийства. С недавних пор, а именно с марта этого года, встретить здесь прогуливающихся граждан удавалось чрезвычайно редко. Для процветания Саппоро — это, несомненно, минус, а вот для Фёдора, которого всё чаще стали донимать СМИ в общественных местах из-за огласки о его приезде из Токио, это место было одним из тех, где он мог побыть наедине с собой. Или ещё раз вообразить предельно чёткую картину убийства. Хиро Нагаи медленно бредёт к кромке воды. На её шею со спины накидывают её же шарф – улика, которую не нашли на месте преступления, но Фёдор знает, что убийца просто забрал его с собой. Удушение приводит к смерти. Он оттаскивает её назад и достаёт охотничий нож, вонзая его левой рукой между её рёбер. Правая ладонь лишь помогает усилить нажатие. А после он уходит, не оставив никаких следов. Что-то, способное перемещаться лишь по воде, отгрызает безымянный палец Нагаи. И съедает его, Фёдор в этом уверен. Он видит это своими глазами – что-то немыслимое, недоступное глазу человеческому появляется на свет именно в тот момент, когда исчезает убийца. Таким образом, с каждой новой жертвой и пальцем, это что-то сводит подозреваемого с ума. Зачем – Фёдор пока что не знает. Зато знает, что ему мешает докопаться до сути. Куникида Доппо. Ацуши Накаджима. Акутагава Рюноске. Мичизу Тачихара. Ичиё Хигучи. Хироцу Рюро. И даже Осаму Дазай. Кто-то из них в курсе всего, что происходит в Саппоро, и умело это скрывает от глаз других. И скоро Фёдор это выяснит.