Violent cold

I can try to keep it up to meet you somewhere in between all my concerns

Tell me something sweet, so i can feel it heating up until you burn my lungs

Porch Light — Oxygen

— Её звали Мэйко Эгути. Женщина тридцати трёх лет погибла таким... прозаичным, конечно, образом. — Осаму. — Я стараюсь хоть немного развеселить тебя. — Не знаю, что может быть весёлого в шутках над трупами. Видимо, это чисто ваш, шинигами, особенный юмор. Дазай только усмехнулся и пролистал присланный Акутагавой документ вниз. Информации не так уже много, да и та, которая у них есть, не является чем-то новым. Мэйко оказалась той ещё затворницей, причём это не произошло внезапно в какой-то особый момент. По присланному досье Осаму делает вывод, что удалённая низкооплачиваемая работа, отсутствие собственной семьи (с родителями связь, судя по всему, не поддерживала последние пять лет) и одно-единственное увлечение в виде коллекционирования болячек от употребления алкоголя сделали своё дело. Идеальная жертва для охотника за одиночками. Или для демона-проглота? Как Дазай успел понять по пересказу Чуи их с Верленом разговора, разница невелика. Их глупый человечишка, спасатель и губитель в одном лице, Мамору, уверен, что делает хорошее дело, не давая демону пожрать души выбранных жертв. Убивает их первым, до последнего поддерживая по анонимной переписке и тщательно следя за их жизнью, чтобы в удобный момент предотвратить, как они уже все поняли, неминуемое — его воскрешение. Вот только древнее существо, как, в общем-то, и положено, оказывается куда умнее и малолетних людишек, и даже старшего девятихвостого кицунэ. Змей, воплощение тьмы, силы и копившейся веками ярости, действует умно и осторожно, дезориентируя кицунэ своей зловонной аурой. А уж что до обычного человека, возомнившего себя охотником на нечто гораздо большее и могущественное, тут всё куда проще — он сам стал обманутым своими же помыслами. С каждым убийством, с каждым приношением жертвы своими руками он лишь загоняет себя дальше в непроглядную и хладную тьму, а когда, возможно, и поймёт, что демонические силы сыграли с ним злую шутку, будет уже слишком поздно. Так, по крайней мере, думает Дазай. Все его размышления прерываются, стоит Чуе запрыгнуть на столешницу и придвинуться бедром прямо к его руке. — Так что там с твоим человеческим дружком? Он спрашивает одно, но Осаму прекрасно видит сквозь его прозрачные радужки, что думает он совсем о другом. Довольная улыбка, такой же прищур и совсем лёгкий румянец на лисьем лице говорят громче его слов. Осаму отбивает пальцами по столу, ненавязчиво переходит на его бедро и как будто совсем вскользь впивает пальцы в тёплую ткань брюк. — Он не отвечает мне на звонки, — у Осаму скрывать в своей интонации желание бросить всё прямо сейчас и отдаться Накахаре на его любимом кухонном столе получается гораздо лучше. — И, кажется, избегает меня. — Я бы тоже начал избегать тебя на его месте, — Чуя выгнул бровь и опустил глаза на чужие пальцы, скользящие по его ширинке. — После встречи с Верленом, прицепившимся к нему из-за тебя, особенно. — Не знаю, чем уж я так цепляю твоего братца-засранца, — на этих словах Дазай скривился, вместе с тем аккуратно закрыв крышку своего лэптопа и поднявшись со стула, — но у вас, видимо, в чём-то всё же схож вкус. — Ты идиот, — с улыбкой прошептал кицунэ, раздвигая ноги и подаваясь ближе. — Мне та-ак нравится, когда ты меня оскорбляешь, — Дазай наклоняется, проводит носом по розовеющей скуле Чуи и пробирается выверенными поцелуями к его шее, — но я тебе нисколько не верю, лисица. Хвосты взмахивают вверх, давят Осаму на поясницу, заставляя прижаться теснее. Чуя играет на его нервах так же профессионально, как доводит его до края Дазай. Они тянутся друг к другу, ловят терпкие выдохи, не успевшие настояться в тесных лёгких, едва касаются губами друг друга и вновь отстраняются. Чуя всегда хочет больше — с его горячей кровью ему бы в самом деле дышать кожей Осаму без остановки, двадцать четыре на семь, без единого выходного и однозначно внеурочно. Но наблюдать за тем, как тот изводится, лишь бы коснуться его на этот раз сильнее, поцеловать острее, оказывается куда веселее. Отставив локти назад, Чуя ложится на спину. Закусывает губу, разглядывая, как точечно Дазай пожирает глазами его тело даже сквозь слои одежды, которую в эту секунду ненавидит. От лёгкой щекотки в боках Чуя усмехается, щурится, а в следующую секунду, когда его рубашку задирают до груди и влажно, невозможно избирательно целуют под рёбрами и оттягивают кожу, несдержанно мычит. Пальцы с чёрными ногтями, удлиняющимися до когтей от накатывающего возбуждения, блуждают в спутанной тёмной шевелюре, пока губы Дазая повторяют свой излюбленный путь от нижнего ребра до косой мышцы и затем вниз, оставляя краснеющие следы. Стоит подумать о том, что тело Чуи сотни лет оставалось неприкасаемым, в Осаму разгоралось идеалистическое, почти маниакальное желание коснуться его везде. — Ты же помнишь, — говорит он, замирая над чужим пахом, — что я ни разу никому не отсасывал? Чуя следит за ним диким взглядом, но, услышав вопрос, легко, невесомо усмехается. — Мне особо и не с чем сравнить за последние четыреста лет, так что советую взять от этого момента всё. Лично я так и собираюсь сделать. Дазай старается не подавать вида, что сейчас он чертовски не уверен в себе, но судя по тому, что движение пальцев в его волосах становится мягким и успокаивающим, Чуя понимает. Уже, в общем-то, всё равно. Он просто дышит своей лисицей в несколько ином, непривычном смысле, и в какой-то момент понимает, что начинает ловить кайф от нехватки воздуха и ощущения члена в глотке. Но куда больше заводит и подбивает брать с каждым кивком глубже громкое, прерывающееся дыхание, начинающее переходить в стоны. Хватка пальцев усиливается, пуская приятную, яркую боль от корней волос дальше по коже. Осаму смаргивает слёзы, удивляясь, что они выступают на нижних веках, и жмурит немного покрасневшие глаза. А затем поднимает их на Чую. Яркий взгляд из-под ресниц, выступивший пот, капля которого скользит по носу и падает с кончика на верхнюю губу. Собственное возбуждение от этого вида делает больно, но сейчас Осаму хочет выжать из Чуи всё, может, заставить его кричать или ругаться, он не знает. Он давится от толчка в своё горло и хрипит, но удерживает чужие бёдра под собой своим весом. — Агх... Осаму... С-сука... Что-то определённо чертовски сексуальное есть в ругани Накахары. В его грубых из-за потери контроля жестах, в его давящей на пах Осаму ноге. Всё это открывает в Дазае второе дыхание, и наконец он выбивает протяжный стон, в котором теряются бессвязные слова. Тело кицунэ дрожит, затем обмякает, и, пока он не успевает сообразить или возмутиться, Дазай поднимается и притягивает его за шею к себе. Наполненный остатками похоти и горячей спермой поцелуй выбивает у обоих приглушённый стон. Смесь горечи и влаги на губах и во рту на какое-то время выталкивает Осаму из реальности. Он упускает момент, когда Чуя поднимается и укладывает руки на его талию. Долго они там, однако, не задерживаются. Сильные пальцы сдавливают ягодицы — они оба знают, что синяки на теле шинигами долго не задерживаются. А Чуя очень любит их оставлять, и не то чтобы Дазай против. — Вы отвратительные. Чуя давится глотком слюны и резко отстраняется, заходясь в кашле и прикрывая рот ладонью. Выражение его лица меняется на убийственное — будь на месте Поля кто ещё, выбрал бы совершить суицид прямо на месте, лишь бы не попасть под острые когти. Отвернувшись от девятихвостого, Чуя, раскрасневшись ещё больше, быстро застегнул ширинку. — Да что я там не видел, — сказал Верлен. Он спокойно подпирал плечом арочный проём, будто и не наблюдал за ними последние минуты три. Чуя начинает дрожать от одолевающей злости, не столько даже на брата, сколько на самого себя — он расслабился и снова упустил момент чужого появления. — Спальня вас вообще не прельщает? — с насмешкой кинул Верлен вдогонку, сразу же увернувшись от накинувшейся на него Порчи. Облетев круг вокруг его макушки, цукумогами вернулся к обеспокоенному хозяину. — Скройся сейчас же! — Забей на него, — в противовес гневному выкрику, Осаму звучал спокойно и даже довольно. Он слегка пощекотал Чую за ухом и, когда тот растерянно обернулся на него, нагнулся к лицу и поцеловал в нос. — Он просто старый извращенец, которого никто не хочет. — Я хотя бы не мёртвый. — Ты валялся в земле четыреста лет, — нисколько не ведясь на его подначки, ответил Дазай. — В полном одиночестве и тьме, преданный единственным любимым братишкой. Ты мёртвый гораздо больше, чем я, старикашка. Он заметил, как опасно дёрнулась венка на шее Поля. Кидаться на шинигами он уже не решался — урок с удушением был усвоен — но так просто оставить эти слова без ответа он не мог. Чуя только успел уловить движение рукой, как лезвие ножа уже просвистело между ними — тот влетел аккурат в деревянную панель над столешницей. — Следи за языком, червяк, — уже без намёка на веселье сказал Верлен. — Я обещал Чуе не трогать тебя. Я своё слово держу. Вот только это не значит, что ты можешь вести себя фривольно совершенно безнаказанно. Только тогда Осаму заметил краем глаза, что Чуя зажал собственную шею левой ладонью. Пролетевший мимо них нож ранил вовсе не Дазая. Сквозь пальцы с чёрными ногтями вытекала алая кровь. — Ты так и не изменился, — прохрипел Чуя и глубоко вздохнул. — Не стоит думать, что вы, детишки, имеете надо мной власть. Я подчиняюсь тебе только потому, что я хочу, братец, а не потому, что я боюсь твоего уродца. С этими словами он фыркнул и в секунду скрылся из виду. Послышался стук окна в зале на втором этаже — у Поля появилась привычка покидать дом именно через него. — Дай посмотрю, — потянул Дазай кицунэ за локоть, осторожно убирая его руку. Увидев глубокую, наверняка болючую рану сантиметров на пять ниже угла челюсти, он стиснул зубы и потянулся за салфетками. — Знаешь же, что мне всё равно на это, — Чуя пожал плечами, но голову всё же нагнул и дал Осаму зажать ровные края пореза. — У тебя пальцы холодные... — Как обычно же. — Приятно... — его напряжённое лицо разгладилось, вновь явив улыбку их маленькому мирку на двоих. — Иногда так бесит этот жар. — А мне его не хватает, — заметил Осаму. — Мне... хотелось бы больше. Прикрыв глаза, Чуя уткнулся лбом в его плечо и притянул ближе. И правда, когда расстояние между ними сокращалось до минимума, а очертания тел стирались в этом ничтожном пространстве, температура обоих выравнивалась. Казалось, в этом мире нет ничего правильнее, чем они, обволакивающие друг друга своим теплом и холодом. — Я понимаю тебя, — прошептал Чуя, проводя кончиками когтей по чужой пояснице, — у нас будет много времени. Типа, целая вечность или вроде того... — Но, дай угадаю, — закатил глаза Дазай, — у нас есть дела-а. — Не ной. — Мне куда больше нравилось, когда ты лежал на столе и стонал, — получив шутливый подзатыльник, Дазай хитро улыбнулся. — Тебе нужно приглядывать за твоим человеческим дружком, — вдруг серьёзно сказал Чуя. — Он психопат. — Я знаю. Накахара приоткрыл рот, уже приготовившись убеждать Дазая в сказанном, но тут же остановился и внимательно посмотрел в глаза напротив. — У нас... особые отношения, — пояснил Дазай с неохотой. — И я уверен, что с ним всё в порядке. Но в участок я и правда собирался. — Тогда иди. А я присмотрю за нашим белобрысым стариком, — проворчал Чуя и убрал салфетки от своей шеи. — Кажется, он что-то скрывает. — Думаешь, втихую устраивает пикники в лесу? — строгий взгляд голубых глаз заставил Дазая стереть улыбку с лица. — Просто шутка. — Несмешная. Как и обычно, в общем-то. Наполненная болтовнёй просторная кухня вскоре опустела. Приглушённый свет, очерчивающий желтизной края столешниц и кухонной утвари, так и остался гореть. В тихом таинстве, всегда царившем в этом доме, маленькие шажки двух пар ног звучали по-своему загадочно и интимно. — Нам нужно сказать об этом Полю? — спросила свою подругу, такую же напуганную как и она, Фуруй. В ладонях она сжимала мобильный телефон, нервно теребя прицепленный к нему брелок с лисьим хвостом. — Наверное, — Вакай пожала плечами и наполнила чайник водой. — Вдруг с Чуей-саном снова случится что-то нехорошее? — Тогда я прослежу за ним, а ты за Дазай-саном. Только будь аккуратнее — в прошлый раз они нас едва не заметили, — девушка потупила взгляд на чужие дрожащие ресницы и ободряюще сжала локоть подруги. — Поль о нас столько заботится, так что мы должны отплатить ему тем же. Кто знает, где бы мы сейчас были, не избавься он от тех людей?

***

В который раз именно здесь в Чуе зарождалась тревога, граничащая на самых задворках ощущений с паникой. Его лес, его родной дом, его пристанище, через которое проходит линия его жизни, вдруг стал ему чуждым. Склизкое, мерзкое ощущение враждебности и мёртвой тишины не давало сосредоточиться и отыскать тот самый уголок, окутанный кромешной тьмой. Тьмой, с которой Чуя никогда прежде не сталкивался. Нападки низших демонов вдруг резко прекратились. Из любопытства Чуя даже сунул нос на территорию, где не особо любил появляться — между трёх горных хребтов, где обитали в большинстве своём о́ни. Но теперь ни следа, ни их запаха учуять было невозможно, и он знал, что это не из-за того, что он недостаточно силён. По поведению Поля Чуя сделал вывод, что тот тоже задаётся тем же вопросом без ответа. Что же происходит с островом? Все будто затаились пред чем-то. Чуя хватается за рубашку в районе груди и останавливается на одном из деревьев, когда может услышать сердцебиение Верлена. Оно неспокойно — работает с той же натяжкой, как и у Чуи. Он боится приближаться ещё больше, так что опирается лишь на свой слух — в этот вечер его любимая шляпа осталась дома. Когда Верлен отдаляется, Чуя неторопливо, чтобы не создавать привлекающего внимания шума, забирается выше и лёгким прыжком достигает следующего дерева. У него получается контролировать своё сердцебиение куда лучше — всё же, когда находишься под прицелом чужих ушей на постоянной основе, открываешь в себе новые способности. Резкий и мощный порыв ветра наклоняет ветвь, и кицунэ приходится спрыгнуть вниз. Там, как он и предполагал, уже ожидал раскусивший его Поль. — Ты был неплох, — говорит тот с непонятно откуда взявшейся гордостью, — но, должен признаться, моя команда слажена куда лучше твоей. Он выуживает из нагрудного кармана телефон точно такой же модели, как у брата, и показывает ему пришедшее смс от Фуруй. — Ну и? — со скукой спрашивает Чуя, в недовольстве подёргивая хвостами. — Прогонишь меня из моего же леса? — При всей твоей принципиальности ты, кажется, позабыл, что этот лес принадлежит мне настолько же, насколько и тебе. Как и весь остров. — Ты всегда был здесь чужим. — В тебе, получается, течёт энергия чужака? Подстегнув Чую, Поль уже не обращает внимания на его выглянувшие зубы и настороженно опустившиеся уши. — Я покажу тебе кое-что, — с изменившейся интонацией продолжил Поль. — Кое-что, что ты не знал прежде о своём острове, братец. В тишине они преодолевают с десяток километров, но вглубь леса не стремятся. Напротив, Чуя с неожиданностью подмечает, что двигаются они вдоль границы с городом. Когда же он понимает, куда именно ведёт его Поль, ему становится особенно тошно. Место убийства Кику Абэ. Второй жертвы. Парк сильно поменялся с тех пор, как случилось то, что случилось. Его держали закрытым до самого августа, и даже сейчас, после открытия, мало кто из горожан и туристов горел желанием провести своё свободное время здесь. Воздвигнутый рядом с ручьём мемориал в память погибшей придавал этому месту особую отрешённость. Будто для живых вход сюда теперь закрыт. — Не смотрю новости, — заговорил вдруг Верлен, обходя груду цветов и игрушек у фото Кику, — но сомневаюсь, что об этом где-то писали. Возможно, кроме меня этого никто не заметил. Чуя не понимает до последнего, пока они не пересекают ручей и не спускаются в небольшой овраг, окружённый редкой рощицей. — О... ого, — не сдерживается он, присаживаясь на корточки у самого дна оврага. — Что это? — А на что это похоже? Чуя нахмурился. Прямо перед ним в холодной земле образовалось углубление овальной формы. Достаточно весомое, метра три в длину и полтора в глубину, оно было пустым, но Чуя подозревал, что оно скорее являлось опустевшим. Склонив голову набок, он обратился к смутным воспоминаниям в своём сознании — нечто похожее он точно уже однажды видел. Где же... — Гнездо? — шепчет неверяще он. — Для... змеиного яйца?.. — Бинго, — совершенно безрадостно говорит Поль и присаживается рядом, окутывая себя и оцепеневшего Чую хвостами. — Здесь было зарыто яйцо Ямато-но-ороси. Ведь все змеи вылупляются из яиц, не так ли? — Но почему именно здесь? И почему он вылупился только сейчас? — Не только здесь. Я нашёл такие ямы в количестве шести штук. Эта оказалась самой большой. — То есть каждая из его... голов появляется из отдельного яйца, которые разбросаны по острову? Чуе казалось это невозможным. Неожиданно он почувствовал слабость и унижение, коих не испытывал никогда. Столько лет прямо у него под носом вилось змеиное гнездо, а он даже этого не замечал. Почувствовав лёгкое головокружение, он зажал пальцами виски и прикрыл глаза. Как же он мог так жить? — Чуя? Он жил только ради людей. Только ради того, чтобы избавиться от всеобъемлющего зла в лице Поля Верлена — его главного гнёта, его боли и его жизни. Все прошедшие годы он питал себя иллюзиями о том, что он и правда достоин называться хозяином Хоккайдо, этих земель и небес над ними, когда в самом деле просто распылялся на совершенно неважные вещи. — Я такое ничтожество, — изрёк он безэмоционально. Поль поджал губы и отвёл взгляд. — Ничтожество никогда бы не догадалось отдать часть своей души, чтобы победить меня. Чуя не ответил. Казалось, он даже не услышал его слов — взгляд был направлен в одну точку пространства, прямо на дно змеиной ямы. Даже если Верлен и хотел как-то его отвлечь, он знал, что у него ничего не выйдет. Он давно перестал быть для брата кем-то значащим. Скорее всего, никогда и не был. — Не кори себя так уж сильно, — он сжал его плечо, после чего поднялся. — И возвращайся домой. Только с новым порывом ветра, оглашающим уход Поля, Чуя наконец наполнил лёгкие новым вдохом.

***

Дазая не покидало ощущение, что человеческий мир начал бесследно исчезать не только для него самого. Улицы всё больше пустели, а сам город обретал почти дикий, обветшалый вид. Яркий аромат зелёной листвы сменялся на серый запах давно остывшего ветра, вечернее солнце становилось холодным. Было ли тому причиной наступление осени или происходящее на границе мира живых и мёртвых неважно — ощущение грядущих изменений прочно застыло в воздухе. Спящий дежурный на посту полицейского участка не шевельнул и ухом, когда Осаму проскочил мимо и устремился вверх по лестнице. Не было ещё и одиннадцати вечера, и он ожидал встретить кого-то из спецподразделения, но встретила его только тишина. Двери кабинетов были закрыты, металлические ручки кидали отблески наружного освещения в полутьму коридора. Помещение для совещаний уже без осбой надежды Дазай находит открытым, чувствуя небольшое волнение от встречи с Фёдором. Почему-то он стойко уверен, что найдёт детектива там. Находит он лишь лежащую на столе светлую макушку Куникиды. Его очки косо лежали у согнутых пальцев, а открытый ноутбук давно погас, подмигивая красным светодиодом и сообщая о севшем аккумуляторе. До того Осаму был поражён такому виду, что упустил момент, когда Доппо проснулся и сонно уставился на него. — Дазай? — явно сомневаясь, что это не сон, сказал он. — О, нет. Я лишь пришедшее по твою душу приведение, — шутливо ответил Осаму, делая шаг назад. — Я уже ухожу. — А чего приходил? Если бы Дазай знал. Все эти сомнительные догадки по поводу отстранения Фёдора, нового убийства и нависающей над всеми угрозы просто витали в его голове, не желая обретать рациональную форму. Снова и снова его ноги подкашивались от появляющейся информации, снова и снова ему приходилось перестраивать образ своего мышления. И снова и снова он терпел неудачу, как, судя по всему, и полиция. Он так и не отвечает на заданный вопрос, молча разворачиваясь. — Я думаю, — заговорил Куникида куда твёрже, хотя неуверенность так и кричала в его голосе, — нам бы не помешал взгляд со стороны на... на всё, в общем. — Ооо, подожди-подожди, — тут же сменив своё направление и вернувшись в кабинет, Дазай самодовольно улыбнулся, — ты просишь меня помочь тебе? Я правильно услышал? — Я сказал, что нам бы не помешал взгляд со стороны. — Этого достаточно, — хмыкнул Осаму, тут же оказавшись на придвинутом кресле рядом с Доппо. — Рассказывай. Отсутствие следов борьбы и ДНК преступника, удушение со сломанной подъязычной костью и прочие отличительные признаки серии они затрагивают лишь отчасти. Куда больше волновал следственную группу путь отступления убийцы. С двух противоположных сторон парк Мияносава был зажат плотной сетью переулков и городских построек, вход открывался со стороны шоссе, а четвёртую сторону подпирал плотной стеной лес. И всё было бы куда проще, не поступи от Дазая своевременный звонок Фёдору: по приблизительным подсчётам криминалистов, большого разрыва по времени, когда преступник скрылся с места преступления и произошёл вызов патруля, быть не должно. Максимум пятнадцать минут — тело даже не успело вовремя остыть. Эту догадку подтверждает и увиденная Дазаем змея, крадущая палец. И теперь Осаму понимает, почему Куникида закрыл глаза на свою неприязнь к нему и был готов сотрудничать. — Я действительно никого не видел, — он, естественно, умалчивает о Поле, — ни при входе в парк, ни в лесу. Взгляд Доппо отчего-то тяжелеет. — Ты ведь понимаешь, что это делает тебя главным подозреваемым? Об этом Осаму даже и не задумывался. Его пальцы, отбивающие ритм по столу, замирают. — И то, что ты сейчас соврал, — добавляет Доппо, поворачиваясь к нему лицом, — делает твоё положение весьма шатким. Соврал? Осаму не показывает своего замешательства и быстро находит ответ. Чёртов Поль в ту ночь истоптал своими туфлями пол леса. Обнаружить его следы было наверняка проще простого. Дазай решает не выдавать себя и настаивать на прежних показаниях, замечая, что их разговор переходит в допрос. Куникида вряд ли верит ему, но не напирает. — Послушай, — в конце концов сдаётся он, устало вздыхая, — никто тебя и не подозревает на самом деле, разве что наш детектив. Теперь Осаму понимает, что случилось с Фёдором. Это кажется ему странным, ведь склад ума Достоевского был почти идентичен его собственному. Что же заставило его сделать такой вывод? — Но для следствия мы обязаны взять образец твоей ДНК. В этом нет абсолютно никакой угрозы, думает сперва Осаму. Он чист, и скрывать ему нечего, вот только есть одно "но". Он понятия не имеет, какие результаты покажет тест в его нынешнем состоянии. Вряд ли гены шинигами так уж схожи с человеческими, если они вообще есть. — Хорошо, — но выбора у него нет. Зато у него есть под боком одно чудовище, способное изменить показания судмедэкспертизы. Забрав с собой копии показаний ближайших родственников погибшей и обменявшись несколькими идеями, Дазай покидает участок с лёгким предвкушением, до конца не желая признаваться в том, что оно вызвано их с Куникидой беседой. Никогда бы ранее он не мог представить, что они вот так смогут работать вместе, без лишних ушей и с взаимным желанием. Надо признать, Доппо был весьма толковым и рассудительным даже более нужного, но это было и хорошо. Самым первым делом он разбирался с имеющимися данными, а не начинал строить теории, основанные на интуиции. Возможно, где-то в другой вселенной из них с Осаму получились бы неплохие напарники. Он возвращается домой к рассвету, успев заглянуть в свой покрывшийся пылью офис. Ради приличия, которого никогда не соблюдал, оставил пару правок на распечатках Наоми и начеркал черновик для статьи о новом убийстве. Без особых деталей — лишь для уверенности общественности в том, что полиция работает. В прихожей обуви Чуи он не обнаруживает и решает, что так даже лучше. По привычке сбросив сумку у порога гостиной, он проходит в кухню, ненароком портя идиллию. Вакай и Фуруй, разболтавшись, не заметили его появления. Зато уши Верлена встали торчком, после чего девушки, явно привыкшие к этому его действию, мигом смолкли. Шинигами и кицунэ пристально смотрели друг другу в глаза. Осаму почти льстило, что в его присутствии Поль всегда насторожен. Они понимали друг друга достаточно хорошо, чтобы избегать доверия. Это было вполне логично, учитывая всё то, что между ними произошло, учитывая отношение Чуи к ним обоим, и их чувства к нему. Разного рода, но Дазай уверен, нет, он практически видит это сейчас в чужом взгляде — Чуя небезразличен Верлену точно так же, как и ему. Но играть на этом Осаму не будет. — Мы пойдём спать, — на грани слышимости произносит Фуруй, собирая посуду и загружая её в мойку. — Сладких снов, — не разрывая зрительного контакта, говорит Дазай. Когда девушки скрываются на лестнице, он подходит к кухонному острову и садится на барный стул напротив Верлена. — Есть разговор. — Во что-то вляпался? — без усилий догадывается Верлен. — Так тебе к другой лисице. Чуя никогда не оставит в беде обездоленных. — Поэтому ты всё ещё находишься здесь. Они вновь замолкают, разглядывая друг друга. Хвосты Поля предупреждающе опустились, сцепленные в замок пальцы рук неподвижно покоились на столе так же, как и у Дазая. — Я повторюсь, — слова кицунэ звучат отрывисто и сухо, — я — не Чуя. Я не собираюсь помогать тебе, говнюк. — А я и не просил тебя о помощи, — ухмыльнулся Осаму. — Я предлагаю тебе сделку. — Боюсь, у тебя нет и толики того, что ты можешь мне предложить. — Ошибаешься. Не знаю, говорил ли тебе Чуя, но свой так называемый отпуск я провёл в горах бок о бок с богиней лисиц, — увидев, как едва уловимо переменилось выражение лица Верлена, Осаму понял, что выбрал беспроигрышную стратегию. — Вечно хмурая и одинокая красавица Инари, кажется, до безумия изголодалась по общению, так что... кое-чем со мной поделилась. — Хорошая попытка, — Верлен фыркнул, полностью уверенный в том, что услышанное — всего лишь блеф. — Я хорошо знаю её и знаю всё, что она могла бы тебе сказать. Можешь не стараться. Говорил он уверенно и чётко. Осаму сощурился, поняв, что любые дальнейшие слова тот воспринимать уже не будет. Так что он просто пожал плечами и поднялся, рассудив, что Поль сам прибежит к нему, когда его поверхностная злость уступит место его глубоким чувствам. Прибежал Поль к нему куда раньше, чем Дазай ожидал. Едва переступив порог спальни Чуи, он наткнулся на воцарившегося прямо перед собой девятихвостого демона. В темноте едва ли можно было уловить что-то в его мимике, зато голос, в котором проявилась самая что ни на есть слабость, выдал его с головой. — Что она сказала? Дазай позволил себе улыбку. Верлен сам сдался, это было очевидно, но всё же насмехаться над ним и язвить дальше было рискованно. — Сначала ты выполнишь свою часть, — поставил условие Дазай, скинув рубашку и плюхнувшись на кровать. — Уговор есть уговор. Я сдержу своё слово. У Верлена не было выбора. Это был любимый трюк Осаму: загнать оппонента в ту часть лабиринта, где спереди лишь тупик, а позади стоит он сам, знающий единственное правильное направление. И мешает Полю лишь одна его гордость и самомнение, это Дазай понимает тоже. Однако всё его многовековое существо так изголодалось от скуки, что его положительный ответ был очевиден. — Что надо делать?

***

Красная нить связывала их всех. В клубах сигаретного дыма, уже давно поселившегося в съёмной квартире перманентно, видимость была едва ли сносной. Нос то и дело щипало, глаза не переставали слезиться, но Фёдор снова и снова подкуривал сигарету одну за другой. Делал пару затяжек и оставлял тлеть, пока пальцы не обжигало подкрадывающимся зародышем пламени. Пепел горками оседал на столе, после чего детектив привычным движением смахивал его вниз. Красная нить связывала их всех. Фёдор пялился на фотографии, скотчем приклеенные к стене над стареньким столом. Некоторые из них были сделаны им самим украдкой — восемь фотографий людей, причастных к этому делу. Ещё две неаккуратно валялась на краю стола в груде бумаг — снимок Юри и его самого. С этих участников подозрения были сняты. Помимо них имелись и шесть фотографий жертв, сделанных криминалистами сразу после обнаружения тел. Четырнадцать снимков, связанных красной нитью. Достоевский провёл последние двое суток за непрерывным наблюдением. Сон не шёл, блистер с таблетками стремительно пустел. Он переводит взгляд на наручные часы, силясь вспомнить, как давно принимал лекарства. Судя по тому, что никакого эффекта он не чувствовал, было это давненько. Остатки холодного кофе пускают нейролептик в путь. Его действие не должно заставлять себя долго ждать, но когда солнце уже вовсю поднялось над городом, Фёдор всё так же безрезультатно сидел за столом. Мышцы, казалось, за это время уже атрофировались, конечности онемели и не ощущали ничего, кроме собственного холода. Из последних сил он потушил сигарету о стол и поднялся, сделал два шага и упал на помятый футон. Едва он заснул, раздался звонок с мобильного. Игнорировать раздражающую мелодию было легко часов двенадцать назад, сейчас было уже невыносимо. Потому одним лёгким, пусть и сделанным с превеликим трудом движением Фёдор кидает телефон в стену. Ему просто нужно поспать. Хотя бы пару часов. И тогда он разберётся с остальными проблемами без чьей-либо помощи. К обеду он снова на ногах, и изобличить его в болезненном состоянии мог бы только всевышний. Однако пересекаться с кем-то из знакомых и уж тем более разговаривать он считает задачей невыполнимой и потому караулит рядом с участком в ожидании времени, когда все выходят на перерыв в комбини через дорогу. Тачихара обычно остаётся в кабинете и дымит в окно, но Фёдору всё равно — ему нужно лишь пройти к своему рабочему компьютеру и посмотреть обновлённую сводку по делу. Ему нужно ещё пару суток побыть в одиночестве, и тогда точно станет лучше. С тротуара к участку он сворачивает на газон и прячется за кустарниками, обеспокоенный увиденным. У крыльца стоит Осаму в своём бежевом плаще и без всякого напряга разговаривает с Полем Верленом. Это кажется чем-то неправильным и до жути подозрительным, отчего начинает болеть голова, а раздражающие спазмы разносятся по всему телу. Фёдор жмурится и пригибается к коленям, рыская в кармане в поисках блистера. Херовая идея выпивать больше одной таблетки за сутки, но по всем признакам ему нужна повышенная доза препарата, потому что организм адаптировался. Возможно, ему стоило бы посетить своего врача, но тот находится в Токио, и покидать город в разгар следствия идея не лучшая. Он помнит о чутком слухе и обонянии демона, потому не решается следить дальше, когда Осаму и Поль заходят внутрь. На сегодня двери в участок для него закрыты, и это усиливает возникшую боль. Его работа — единственное, в чём он видит смысл, знает, что он действительно полезен на своём месте. Но сейчас он едва ли может вспомнить таблицу умножения и связать два слова, потому весь смысл его существования приближается к нулю. Учитывая его психопатическое расстройство, он становится... — Фёдор-сан? ... становится опасен. Он подскакивает на месте, выпрямляясь по струнке и беспристрастно смотрит на растерянную Хигучи. Вот же, откуда она тут взялась? Всего пару минут назад она переходила дорогу к комбини. Или прошло больше времени? Достоевский морщится и прикладывает пальцы к виску. — С вами всё в порядке? — её голос звучит ужасно обеспокоенно, так, что скребёт по черепу заточенными лезвиями бритвы. Кажется, у него сейчас хлынет кровь прямо через глазные яблоки. — Вы выглядите... — Закрой рот. Он не уверен, сказал ли он это тихо или с неприкрытой ненавистью. Сейчас Ичиё виделась ему самой болючей занозой под его кожей, и он почти радуется, когда она отшатывается от него с самым настоящим испугом. — Вам... может... отвезти вас в больницу? Самым лучшим решением Фёдор выбирает развернуться и уйти. Идёт он долго, пот окропляет влажную из-за духоты кожу крупными каплями. Ноги кажутся невыносимо тяжёлыми, а сам он становится непосильной ношей для самого себя. Кажется, он толкает кого-то из прохожих, достаточно грубо, чтобы в ответ раздался недовольный возглас. Но Фёдор его не слышит. Ему в руке не хватает пистолета, чтобы избавляться от препятствий в виде людей. — Эй! — незнакомый женский голос вводит его в ступор. Фёдор вдруг начинает видеть ясно и смотрит на свои ладони, которых почти не чувствует. — Вы совсем с ума сошли?! Не видите, куда идёте? К её отвратительному голосу примешивается детский плач, быстро перетекающий в вой. Синее небо кажется столь ярким, что отбрасывает блики на чёрные волосы прохожих и слепит всё сильнее. Перед ним старательно что-то пытается доказать низкорослая японка, держащая на руках орущего на всю улицу ребёнка. Граница, за которую он так боялся перешагнуть, сама вдруг расстелилась у его ног. — Как же я вас всех... ненавижу. Рука поднимается сама по себе, но упасть на макушку мальчика так и не может. Невидимые тиски сжимают запястье, и эта боль отличается. Она существует в реальности, она ощутима и жива, а ещё отдаёт диким жаром. — Прошу прощения за моего друга. Он пьян. Боковым зрением Фёдор улавливает рыжую макушку. Чуя низко кланяется и приносит повторные извинения, удерживая Фёдора рядом с собой. Ему не требуется приложить много сил, чтобы потащить этого человечишку за собой, но вот то, что ему действительно приходится натурально его тащить, изумляет. С сожалением он понимает, что ему приходится бросить Осаму наедине с братом, но и дальше просто наблюдать за Достоевским становится невозможно. — Слышь, недоделанный, — бросает он через плечо, — что с тобой? Тебя Осаму искал всё это время, а ты просто кидаешься на людей посреди дня? Ответа не следует, и Чуя кидает беглый взгляд на Фёдора. Затуманенный взгляд исподлобья подсказывает, что он не в состоянии ответить и вряд ли осознаёт, что вообще происходит. Как и Чуя. Не без приключений он доводит детектива до своего дома и со злостью бросает на диван в зале. Уже под конец пути Фёдор начал вырываться и что-то выкрикивать, привлекая к ним внимание прохожих и явно пугая их, так что Чуе пришлось применить силу и влепить ему по лицу от всей души. Он соврёт, если скажет, что сделал это без намёка на удовольствие. Врезать этому уроду хотелось порой не меньше, чем Верлену. Поведение детектива изменилось в секунду. Размякнув на диване, он уставился мёртвым взглядом в стену перед собой, разомкнув сухие губы. Чуя хмуро нависал над ним, затем присел и поднял с пола выпавшую из кармана упаковку таблеток. Она была почти пустой — осталось всего три штуки. — Это что? Он не знал, кого именно он спрашивает. Посидев ещё пару минут с Фёдором и поняв, что ответа и пояснений от него не дождаться, он позвал подружек Верлена. Те воспользовались интернетом и сказали, что это нейролептики для перорального приёма, применяемые при расстройствах личности. Пока всё логично. — Может, ему надо поесть? — спросила Фуруй, потянув Чую за рукав. Пока девушки пытались отпоить детектива бульоном от рамена, Накахара с беспокойством ожидал возвращения Дазая. Он бы и хотел помочь этому утырку, вот только, вероятно, мог ещё больше навредить. Скорее всего даже обладай он внушением, ничего толкового добиться от Достоевского в таком состоянии у него бы не вышло. — Где ты его нашёл? К моменту, когда вернулись Осаму и Поль (для Чуи всё ещё оставалось неясным, чем они занимались вдвоём), глаза Фёдора закрылись. Кажется, он погрузился в весьма поверхностный сон, так что говорили они между собой тихо. Верлен устроился в кресле и молчал, вдыхая аромат крафтового пива, которое купил ему Дазай. У Чуи не было желания выяснять, почему его снова не погрузили в детали, и почему эти двое так внезапно спелись. Он решил, что слишком устал разбираться со всеми их причудами, да и сейчас в его доме валялась более насущная проблема. — Он шатался по улицам как обдолбанный, и чуть не прибил ребёнка, — не вдаваясь в подробности, ответил Чуя. Осаму приложил два пальца к шее Достоевского и глубоко вздохнул. Минуту спустя Чуя положил перед ним найденный блистер таблеток. — Может, дело в этом, — c сомнением поделился он. Дазай хорошо знал эти препараты — Фёдор не скрывал, что принимает их ежедневно. Обычное дело при его заболевании. Но что-то всё же напрягает его. Он выдавливает таблетку на ладонь и пристально осматривает её. Затем пробует на вкус, морщась от горькости, и вертит меж пальцев блистер, поворачивая его фольгой к глазам. — Странно. — Что? — Чуя присаживается рядом, укладывая подбородок на его плечо. — Это... похоже, это анальгетик. — Анальгетик? — Обычный обезбол. Это не его таблетки. У него была с собой упаковка? Чуя приносит со столешницы весьма измятую пачку. На ней знакомыми для Дазая латинскими буквами написано "галоперидол". — Что за херня... Не успевает он договорить, как Фёдор резко поворачивается на бок. Его рвёт на пол, прямо на свой сброшенный пиджак, а после начинает трясти. Дазай немо таращится на то, как Чуя хватает того за бёдра и передаёт часть своей энергии, моментально бледнея. — Эй, сделай что-нибудь! — кричит он брату. — Лучше отвезите его в больницу, — без интереса говорит Поль, прикрыв глаза, — так и до остановки сердца недалеко. В отделении неотложки на памяти Дазая всегда было так шумно и многолюдно. Сидя здесь, на обшарпанном металлическом стуле, он вспоминал каждое своё посещение этого места. Лишь однажды он попал сюда по собственной воле со вскрытыми венами, в остальные же случаи из-за припадков матери, пока они с отцом не положили её на сохранение в психиатрическую больницу. В этих воспоминаниях, как и в его настоящем, не было ни капли света. Только Чуя, держащийся куда лучше него, выводил моментами из липкого оцепенения. Он мягко выхватил из закоченевших пальцев Осаму ту самую измятую пачку и пощекотал кончиком хвоста его щёку, вызвав нервную улыбку. — Если ты не чувствуешь приближение смерти, значит, с ним всё будет в порядке. Такая простая и рациональная вещь заставила его слегка успокоиться. И правда, Дазай уже успел позабыть, что локатором близкой смерти является он сам. Здесь, на самом деле, он ощущал её повсеместно, и уже успел пропустить через себя пару новоприбывших душ, что заметил только Чуя. — Ты научился делать это так легко, — с восхищением прокомментировал кицунэ, почувствовав мороз на коже. — Я делал это один раз во время нашего секса. Чуя оцепенело замер, представив это дерьмо наяву. Переведя на Осаму шокированный взгляд и заметив, как тот сдерживает смех, он вспыхнул и ударил его по плечу. — Ты идиот, это ни хрена не смешно! — А мне очень, — он всё же усмехнулся и прижался щекой к лохматой макушке. — Лисёнок Чуя так редко стыдится, но знаешь ли ты, сколько раз мёртвые наблюдали за нами? — Ты добиваешься того, чтобы я принял целибат? — Просто шучу. Мёртвые, на удивление, относятся к моей половой жизни с большим уважением. — Господи, заткнись уже. Я ничего не хочу знать о твоих мертвецах. Поёжившись, Чуя поднялся первым, заприметив направляющегося к ним врача, который принял Фёдора. Прошло около четырёх часов, и наверняка его состояние стабилизировалось, но дожидались они не только этого. — Раз ближайших родственников у него нет, я сообщу информацию вам. По нему было видно, что он изрядно устал разбираться с пьяницами и самоубийцами, коих было большинство в этом отделении. — Следов нейролептика в крови нет, — отдавая Дазаю результаты анализов, монотонно продолжил медик. — Галоперидол при постоянном приёме обычно выводится из организма за семь дней. — То есть он не принимал его минимум неделю, — кивнул Дазай, уже куда более трезво оценивая ситуацию и пробегаясь глазами по химическому анализу. — А анальгетик? — Произошла передозировка, на фоне с резким прекращением принятия галоперидола это вызвало рвоту, обморок и затруднение дыхания. Ему стоит посетить психиатра после выписки. У нас есть штатный сотрудник, который работает с самоубийцами. После этого он вернулся на свой пост к очередному пациенту. Чуя обнял себя руками, сосредоточенно смотря ему вслед. — Твой дружок пытался наложить на себя руки? — тихо, чтобы слышал только Осаму, спросил он. — Нет, — твёрдо ответил Дазай. — Кто-то подменил его таблетки, зная, что он их принимает. И этот кто-то — тот же человек, что убил Мэйко Эгути. — Но, подожди, — Чуя повернулся к нему, — хочешь сказать, что убийца знает Фёдора лично? — Не только Фёдора. Он знает меня, тебя, и прекрасно осведомлён о твоей природе. — Как это возможно? Дазай пожал плечами. — Всё достаточно просто. Убийца — это полицейский.