Violent cold

Loathe — Is It Really You?

В плотной, сомкнутой из тьмы летней ночи не было видно ничего дальше вытянутой руки. Пальцы ныряли в глубину раскалённого холода, исчезали, растворялись в сумраке бездны, будто и вовсе уже никогда не появятся на свет. Таков был лес острова Хоккайдо в своей дикой, необузданной среде — в самой его сердцевине, там, где крики тонут, задушенные бесчисленными потерянными тропами с такими же потерянными душами. Окружающий покрытые туманом и призрачными следами горы, лес этот стоял непроницаемой стеной, разрастающейся, устремляющейся всё выше и выше и укрывающей всё больше и больше недоступных человеческим глазам тайн. В ночи, в её венах с заледеневшей кровью, лес оживал, питая и питаясь. Жизнь циркулировала далеко за пределами мира в человеческом понимании, хоть люди и захватили большую часть пространства. Но что-то неведомое, непоколебимое, куда старше рода людского всегда оставалось здесь, укрытое тенью и грузом времени. И это что-то, всегда неизменное и основательное, вдруг полезло наружу. Верлен чувствовал его каждой клеткой тела, натянутого как вот-вот готовые порваться струны. По мере того, как они с Чуей приближались к дому, его инстинкты накалялись всё сильнее. Он знал, что остров меняется, перестраивается, как нечто живое. Воплощение страхов и пороков, застывшее в самом воздухе. Это ощущал и Чуя, вот только он не мог распознать природу сгустка этой энергии. Может, оно и к лучшему. — Чего застыл? Поль и не заметил, что остановился. Он мимолётно улыбнулся, скрывая оцепенение от брата, и догнал его в три больших шага. Уже у подножия ступеней, ведущих к входной двери, он оглянулся вновь. — Поль? — Чуя, поднявшийся до середины лестницы, устало вздохнул. — Не думал, что у нас может быть что-то вроде старческой рассеянности, но по всем признакам... Холод добрался и до Накахары. Не успев осознать, что это тот самый до боли родной лёд, мягко забирающийся под кожу, Чуя рефлекторно отступил назад. В этот момент Верлен, схватившись обеими руками за горло, осел на тротуар и что-то прохрипел. Прохожие на противоположной стороне улицы встревоженно остановились и уставились на странную немую сцену, но Чуе не было до них дела. Он никогда прежде не видел, чтобы что-то могло заставить Поля Верлена опуститься на колени. — Вот это вы, конечно, спелись. Из тени переулка вышел кто-то очень похожий на Дазая. Чуя вглядывался, рассматривал каждый неторопливый шаг, следил за фантомным взглядом призрачных глаз и движением губ, но признать, что это его Осаму, выходило с большим трудом. Запачканный подол кимоно, верхний слой которого остался, видимо, где-то в лесу, сжатые до выступающих жил у костяшек кулаки, мертвецки дикий взгляд. Но больше всего пугала исходящая от него энергия — необузданная, голодная до собственной смерти, совершенно будто и не контролируемая. Вот только угрозы для себя Чуя не чувствовал. Лишь Верлен, полностью упавший и застывший в трясущемся кривом коконе из хвостов, принимал на себя удар. Отмерев, Чуя сделал шаг, затем ещё один и ещё, ускоряясь, пока не оказался лицом к лицу с Дазаем. — Уйди с дороги, — просипел шинигами, смотря сквозь него. — Кажется, я нисколько тебе не мешаю, — с небольшим удивлением и в то же время вызовом ответил Чуя. — Как ты вообще... — Как я вообще добрался сюда? — отвлёкшись от Поля, начал Дазай и наконец посмотрел Чуе в глаза. В холодных, злых и невероятно хрупких белых склерах кицунэ увидел своё размазанное отражение. — Или ты хотел спросить, как я себя чувствую? Ну после того, как ты бросил меня с чокнутой маразматичкой без всякого предупреждения? Или как я вообще поживаю? Это ты хотел спросить? Грубый поток прерывистых звонких слов резко оборвался. Дазай, разомкнув губы, застыл в тёплых лисьих объятиях. Руки Чуи скользнули на его спину, притянули без шанса на сопротивление и выбили весь воздух из ненужных божественных лёгких. Окутавший его жар принёс вместе с собой неожиданную боль. — Прости, — зашептал Чуя в район его груди, со всей силой прижимаясь щекой к помятой ткани кимоно. — Я просто хотел... Не знаю, защитить тебя? — Меня не надо больше защищать, — с сопротивлением заговорил Осаму, пытаясь вырваться из его рук, что было практически невозможно — Чуя буквально удерживал его подле себя, прикладывая минимум усилий для демона, но бесконечно много для кого-то вроде Дазая. — Я больше не человек и не нуждаюсь в твоей опеке, понял? И не смей... — Я скучал. Чуя на секунду зажмурился и слегка ослабил хватку, обратив взор на Осаму. Гневный, яростный крик в когда-то карих глазах за секунду стих, стоило увидеть всплеск в глазах напротив. То затухая, то вновь излучая небесно-голубой свет, взгляд Чуи мерцал в такт оглушающему ритму его сердца. Дазай тоже по этому безумно скучал, однако вслух сказать так и не успевает. Он едва замечает, что тротуар позади Чуи оказывается пустым, как в его грудной клетке уже разрастается густая боль. — Чт... В его рту булькает поднявшееся из горла месиво — кровь не даёт говорить. — Какого хрена, Поль?! Чуя с силой отталкивает ногой Верлена, и когти того, пронзившие насквозь туловище Дазая, выходят из холодной плоти. Осаму сгибается, откашливая мерзкие сгустки. Женский крик оглашает улицу — наблюдавшие прежде за происходящим прохожие бегом удаляются с улицы, а Чуе самому вдруг хочется закричать. — Он не давал мне дышать, — свирепо отвечает Поль, стряхивая с пальцев кровь и замахиваясь для нового удара, который отражает ещё одним выпадом Чуя. — Отойди. — Я запрещаю тебе приближаться к нему. Поль сжал губы с такой силой, что они задрожали. Выступившие наружу клыки, тем не менее, спрятались обратно, а вот поднятая над головой когтистая рука опускаться не спешила. — У нас был уговор, — не отступая, продолжил Чуя. — Я жду. — И в кого ты вырос таким грёбанным праведником, братец? — Ну уж явно не в тебя. Чуя развернулся и придержал дрожащего от раздражения и боли Дазая за локоть, но едва они прошли пару метров, как тот выпрямился и резко вырвал руку из его хватки. Рана его начала закрываться, и кицунэ уже был готов ко второму раунду их драки, но Осаму лишь глянул на оставшегося позади Верлена через плечо и широкими шагами направился в дом. Услышав новый крик, Чуя молниеносно оказался в собственной гостиной. Вакай и Фуруй, до этого собирающие на полу пазлы, прижались друг к другу и не моргая смотрели на ворвавшегося в дом Дазая. Окровавленное кимоно свисало по груди, демонстрируя продолжающее затягиваться и срастаться изнутри отверстие в его теле, что явно напугало девушек, привыкших к подобной чертовщине лишь от Верлена. Вероятно сейчас божественное создание представало для них в свете куда более мрачном, чем совращающий и изредка попивающий их кровь девятихвостый дьявол — это было видно по остекленевшим взглядам и побелевшим лицам. — Идите на второй этаж, — спокойно сказал Чуя и кивнул головой в сторону. Девушки, вцепившись друг в друга, прошли мимо на приличном расстоянии (насколько позволял арочный проём) и просеменили по лестнице, после чего послышался хлопок одной из дверей верхних комнат. Тишина давила физически. От неё болели барабанные перепонки, сохло горло и ускорялся пульс. Чуя прожигал светом голубых глаз пространство между собой и Осаму, стоящего к нему боком и разглядывающего оставленные посреди комнаты пазлы. Вдруг с его запястья слетела Порча и впечаталась в шею Чуи, от чего тот едва слышно охнул и притронулся кончиками пальцев к цукумогами, затянувшегося на нём чересчур требовательно. Шлепок ремня о кожу шеи раздался чертовски громко. — Вот так ты скучал по мне? — Дазай сморщился от собственных слов, медленно прошел вперёд и наступил на часть собранной картинки — район Гинза затрещал по швам и раскололся. — Настолько скучал, что решил заткнуть дыру не только в сердце? Они столкнулись взглядами, молчаливо обвиняя и защищаясь. Чуя не выдержал и вздохнул, чувствуя себя донельзя уставшим и слабым. — Серьёзно так обо мне думаешь? — сипло спросил он, скрестив руки и принявшись размахивать хвостами. — Будто я избавился от тебя, чтобы... — А что ещё я должен думать? — оборвал его Осаму. Голос его нисколько не повысился, вот только звонче зазвенела сталь. — Отвёл меня в горную тюрьму с местной надзирательницой, подрочил мне и свалил восвояси. Если ты думаешь, что это романтично или что-то в таком роде — нет, Чуя, это нихрена не так! — Я так не думал! — вскипел Накахара от ложных обвинений. — Я не планировал тогда ничего такого! — А выглядит именно так, — на секунду прикрыв глаза, Дазай сжал кулаки и вновь выстрелил холодом взгляда в кицунэ. — И после всего, что было, ты вот так просто водишься с этим ублюдком?.. Чуя знал, что рано или поздно ему придётся держать ответ за свои действия, вот только это не значит, что он был у него готов. Его принципиальность и натура кричали о том, что он предаёт и Осаму, и самого себя, но на самом деле он никогда не прощал Поля и вряд ли когда-то сможет. Дело вовсе не в этом. Он просто напросто не мог найти в себе силы и дальше противостоять тому, против кого у него в действительности нет ни одного шанса. По крайней мере, сейчас. По крайней мере, когда он может получить с этого пользу. — Я знаю, — ответил Чуя. Руки упали вдоль тела, повиснув отягощающим грузом. — Знаю, что выглядит всё вновь... не так, как бы я того хотел. И если бы я мог быть чуть сильнее или нашёл бы способ... Я бы сделал для тебя всё, чтобы ты больше никогда не чувствовал одиночества. Потому что за это время я вспомнил, каково это, быть совершенно одним. Сталь нагревается от падающего на неё тёплого света. Накопленные обиды никуда не уходят — слишком приросли к грудине, чтобы так легко теперь исчезнуть. Но Чуя прав — он угадал совершенно точно, что чувствовал Дазай. Была злость, был страх, была беспомощность, но больше всего кричало и билось в конвульсиях вскормленное временем одиночество. Жажда по конкретному, определённому хвостатому составляющему его жизни. Такая же жажда была и у вновь загоревшегося своими чувствами Накахары, а он как никто другой знал, что тратить время на недомолвки и утешение своего самолюбия бессмысленно. Ведь время имеет свойство заканчиваться слишком внезапно. — ... и я не прошу тебя терпеть Поля или что-то подобное, — продолжил Чуя, делая пару мягких шагов на встречу внимательно слушающему его Осаму, — если ты захочешь — можешь, конечно, мучить его сколько влезет. Я не вправе останавливать тебя и решать, как именно ты будешь использовать свои силы. — В этом ты чертовски прав, Чуя, — Дазай вновь нахмурился, методично выстраивая вокруг себя стену, но отстраняться от приблизившегося к нему кицунэ не стал. — Только, пожалуйста, — Накахара приподнял брови и вдруг выплюнул наружу нелепый смешок, — перестань так старательно делать вид, что не рад мне. — Я тебе нисколько не рад, — фыркнул Дазай. — У тебя уши покраснели. Пойманный, Дазай молниеносно прикрыл ладонями уши, вызвав чужой смех. Вспомнив, что уши его вообще никогда в жизни не краснели и вряд ли уже на такое способны, к тому же они вовсе были спрятаны за волосами, он понял, что его обдурили. — Тупая лисица. — Тупой божок, — между смешками выдавил Чуя, щурясь то ли от выступивших слёз, то ли от облегчения, увидев чужую слабую улыбку. Чуе казалось, что он привык целовать Осаму. Он легко представлял, что через некоторое время это станет обыденностью — требовательно притянуть его вниз, подавшись навстречу и поймав губами нечто язвительное и острое, срывающееся в этот момент с языка. Но когда Дазай целовал его, это всегда было по-другому. Он всегда заставал кицунэ врасплох, словно ловил его в догонялки без права на победу, не давая надышаться и обрывая его дыхание будто уже насовсем — как резко закрывшееся окно, отрубающее связь с внешним миром. Ни звука, ни свежего порыва ветра больше не остаётся — только лёд, тающий между их губами и стекающий вниз по коже. Накахара чувствует пальцами мурашки на затылке Дазая и поддаётся взрывающемуся внутри себя теплу, притягивая его ещё ближе и отходя назад. Шаг, второй, третий. Они падают на диван и ударяются лбами. Дазай прыскает, мажет влажными губами рядом с лисьим ухом и шепчет: — Я тоже скучал. Очень. — Не хочу вас отвлекать, но на крыше дома стоит светящийся на всю улицу оками размером с лошадь, который явно привлекает внимание. Вопреки словам, Поль выглядел именно так, будто помешать им было его целью. Чуя резво подскочил, толкнув Дазая в грудь, и сел по струнке, зло зыркнув на брата. — Свали отсюда, — прорычал он, явно удивив скучающего и подслушивающего весь их разговор Поля. — А если нет? — явно нарываясь, с блаженной улыбкой усмехнулся Верлен. — Пошёл вон! Двойной окрик брата и его дружка-божка заставил Поля вздрогнуть и поднять ладони, после чего он сразу же испарился. Тем не менее весь настрой у обоих сбился — Дазай, потупливая взгляд в диван, потирал шею, а Чуя отбивал раздражённый ритм хвостами по его бедру. — Оками? — вдруг спросил кицунэ. — Настоящий оками на крыше моего дома? — Это... долгая история, — слегка виновато ответил Осаму и взглянул на него исподлобья. — Я назвал его Баки. Чуя полупил на него пару секунд, после чего вновь глупо рассмеялся и уронил ушастую голову на его плечо. Дазай закрыл глаза, и темнота под веками больше не казалась мучительно бескрайней и одичалой. В ней по-прежнему не было видно ничего дальше собственной вытянутой руки, однако уверенно стучащее за них обоих лисье сердце говорило без слов, отбивая ритмы азбуки Морзе. Ты наконец вернулся домой.

***

Я вернулся домой. Эта мысль не давала покоя вот уже несколько часов. Она тянулась по земле, как крадущаяся наружу кровь, и вдруг в один миг уже нависала над головой. Что-то громоздкое и давящее было в этой мысли, но совершенно тёплое... Будто то самое тяжеленное стёганое одеяло, без которого не удаётся уснуть зимой под звуки безобразничающего за окном ветра. Для Осаму альтернативой этого плацебо от бессонницы стали лисьи хвосты, разложенные вокруг и поверх него, заключающие его в самое что ни на есть шерстяное гнездо. И пусть сон по-прежнему оставался ему противоречивым, именно благодаря его отсутствию Осаму наконец понял, какой неощутимый и бесконечно важный смысл люди вкладывают в слово "дом". Мой дом — это ты. Поэтому Дазай сделает всё возможное, чтобы его дом остался больше никем не тронутым. Чуя спит запредельно крепко, о чём свидетельствует громкое равномерное дыхание. Осаму уверен, что кицунэ вряд ли мог позволить себе роскошь в виде здорового глубокого сна, когда под его ухом рыскает Верлен, который куда-то запропастился и ещё не успел напомнить о себе присутствием. Это, в общем-то, устраивало всех. Кроме Вакай и Фурай, конечно же, но и они достаточно быстро угомонились и уснули в выделенной им спальне, привычно опьянённые демоническими чарами. И тут Осаму наконец почувствовал его. Гнилое пришествие задержавшейся смерти. Едкий запах трупного яда шинигами почувствовать был не в силах — до лисьего обоняния ему очень, очень далеко — зато энергию смерти, с которой они успели породниться, он научился распознавать даже на расстоянии. Только вот никакой души к нему не пришло ни через минуту, ни через час. А смерть без освобождения души значила только одно. Этим утром в полицейском участке Саппоро станет известно о шестой жертве Мамору. Подстроившись под чуткое дыхание Чуи, Осаму по очереди смахнул с себя хвосты и чужую ладонь, на секунду замерев истуканом, когда кицунэ решил перевернуться лицом в подушку. Если бы Накахара не был так вымотан непрекращающимся бдительным контролем за девятихвостым козлом, он наверняка проснулся бы от шевеления прядки волос на голове Дазая. Однако сейчас он как никогда был близок к прозвищу лисёнок, как однажды Дазай рискнул его обозвать. Обмякшие уши, расслабленные, устланные на постели хвосты и поза эмбриона — были созданы все условия для того, чтобы в галерее телефона Осаму появилась кое-чья ужасно компрометирующая фотография. После секундной слабости Дазай дал себе мысленную пощёчину и спустился на первый этаж, объятый темнотой и слабым мерцанием двух желтющих глаз, виднеющихся за окном гостиной. Белоснежный оками преданно ждал, когда его непутёвый божок раздобудет целую пару обуви своего размера, после чего смиренно склонил голову на встречу протянувшейся к нему руке. — Оставайся здесь, — прошептал Осаму, поглаживая волка по широкому носу, — только спрячься. Ты же светишься как подвесная лампа в подвале. В ответ Баки лишь раздул ноздри и взмахнул хвостом. — Знаю, тебе не нравится, — на холодных губах пролегла тёплая улыбка, — но мы договорились, да? Я разбираюсь с грядущей катастрофой, а ты приглядываешь за моей лисицей. Тоже, своего рода, та ещё природная катастрофа, так что тебе это по рукам. То есть по лапам. Явно не имея желания дослушивать витиеватую речь до конца, горделивый, но невероятно сдержанный оками взметнулся ввысь и в один прыжок скрылся за деревьями на участке. Характер этого зверя Дазай уже в полной мере ощутил, никак не понимая, почему волк явился именно к нему. Возможно, из-за своей же спесивой гордости не желал склонить голову перед высшими богами, а вот поиграться в послушного питомца с едва познавшим себя шинигами получилось у него без проблем. Парк Мияносава встречает его пустынным безмолвием. Дазай по привычке поднимает левое запястье к рукам, забывая об отсутствии на нём наручных часов, глупо пялится на голую кожу и опускает руку. Он сам избавился от тех часов. Время подсказывает ему мобильный — без десяти минут три. Значит, тридцать первое августа — день, когда серия продолжилась. Осаму перебирает факты как колоду карт, понимая, что джокер утерян или вовсе всегда отсутствовал в его руках. Что-то дрожащее, склизкое скользит по его ногам, и это никакая не метафора. Стоит опустить взгляд, он сразу замечает смешанную с полумраком змею, уже успевшую опутать низ его брючины. — Отцепись! — он шипит, убеждённый, что создавать шум будет явно лишним, и встряхивает ногой, отскакивая в сторону газона. Извивающаяся тварь оказывается на удивление проворной — разинутая пасть демонстрирует острые зубы, которые, как показалось Дазаю, на мгновение сверкают от далёкого света фонаря. Уверенный, что сейчас почувствует боль от вонзившихся в него игл, Осаму невольно ахает и падает на землю, поражённый совершённым открытием. В пасти змеи виднелся палец, и Дазай готов дать один из своих на отсечение, что он был безымянным. Почуяв, что никакой опасности шинигами не представляет, рептилия клацнула челюстью и проглотила добычу, сразу же улизнув в кусты. Больше терять времени Дазай не мог. Он поднялся на ноги и побежал в ту сторону, откуда, по его расчётам, примчалась эта самая змея. Оттуда же доносилось и слабое журчание реки Накано. Странно признавать тот факт, что в каком-то смысле Осаму оказывается доволен обнаруженным телом. По крайней мере, ничего нового — всё тот же классический, привычный сюжет. И следов души обнаруженной женщины, застывшей с остекленевше-фарфоровой маской смерти на лице, поблизости нет. Зато убийца наверняка не успел уйти далеко. Одновременно Дазай нажимает на кнопку вызова и оглядывает извилистую аллею парка, понимая, что стоит почти на её середине. Он прибежал со стороны проезжей части, отделяющей лесопарковую зону от торговой и жилой. Значит... — Ого, так у тебя всё-таки есть совесть, или... Подожди, — голос на том конце становится наигранно задумчивым, — учитывая, что прошло больше двух недель, и я уже смирился с тем, что ты помер по-человечески, а ты звонишь лишь сейчас... — Фёдор, — перебивает его Дазай, разворачиваясь на сто восемьдесят градусов, — нужны патруль и спецподразделение. Парк Мияносава... — Шестой? — Шестая, — поправляет Дазай, ускоряя шаг. — Метров пятнадцать от центрального указателя в сторону ложбины с рекой, но сейчас... — Сейчас это не важно, — подхватывает Достоевский с полуслова, попутно давая кому-то распоряжение. Осаму и не удивлён, что в такое время детектив торчит в участке — кажется странным, что он ещё не переселился туда с концами. — Ты преследуешь его? — Я попытаюсь. Дазай зачем-то оглядывается. Освещение, припаркованные машины по периметру, торговый центр прямо по курсу. Путей отступлений почти нет. — Лес, — шепчет он невольно. — Он скрылся в лесу! — Я отдам приказ зажать его с двух сторон — выходы на северо-востоке и юго-западе, а ты... — Я буду идти по его следам. Идея кажется обречённой на провал и простой одновременно. Дазай знает, что процент на успех стремительно близится к нулю каждую секунду, но упрямо продолжает рваться вперёд. Ему не хочется искать в глубине себя ответы на вопросы — почему, для чего и, главное, какая ему с этого всего выгода — потому что он уже догадывается, какими они будут. Замкнутая константа, его собственная красная линия, заключающая конечности в узлы, смысл, в котором он уверен больше всего остального. В конце концов, его дом. Дазай не знает, почему он выбирает именно такой путь, зато знает, что Чуя точно выбрал бы его. Связь в лесу прерывается, но поддерживать телефонный разговор больше не требуется. Пользоваться фонариком Осаму не решается, так что идёт почти в слепую, думая о том, насколько хорошо видят в темноте кицунэ. Или же их светящиеся радужки лишь фарс? Пропустив глупый и совершенно не к месту смешок, Дазай замедлился и вгляделся в оставленные кем-то следы. Он не помнил точного узора обуви, подошвы которой были найдены на местах преступлений, но уверен, что это оставил не их Мамору. Вряд ли для совершения убийства он надевает классические туфли. — Что за чёрт? — Дазай пододвигается на корточках ближе и прикладывает свою ладонь к следу. Эта нога явно больше. Либо у Мамору появился помощник, либо он вновь пытается пустить полицию по ложному направлению и создать видимость подражателя. Оба эти варианты отпадают спустя пару минут, когда перед ним на прохладную лесную почву опускается откуда-то сверху Поль Верлен. Видно слишком плохо, но Дазай уже знает, что на нём надеты дерби сорок четвёртого размера. — Что ты тут забыл, шинигами? Интонация Верлена сильно отличается от той, с которой он обращался к Осаму прежде. Безразличная, непробиваемая сталь, от которой наверняка кто-то другой бы поёжился. Дазай лишь подмечает такую странную, но вполне объяснимую деталь — Поль на чём-то очень сосредоточен. И весьма взволнован. — Тебя не касается. Да, Дазай считает это упущением — не использовать силы девятихвостого совместно со своими — но он просто не может. Огромных сил ему требуется просто сдерживать себя и не бросаться на демона с кулаками. В этом всё равно нет ни малейшего смысла, разве что выпустить закостеневшие эмоции, вот только это было не самой сильной его стороной. Потому он лишь проходит мимо, отталкивая рукой один из белых хвостов, преградивших ему путь. Поль больше ничего не говорит и не пытается идти за ним, но и с места двигаться, кажется, не собирается. Тогда Осаму понимает кое-что ещё. Он останавливается и оборачивается через плечо. Поль так и продолжает стоять к нему спиной — уши торчком, хвосты настороженно опущены. Его энергия наверняка накалена до предела, вот только крови на его руках нет, как и трупа убийцы, которого он почувствовал раньше Осаму, нет. — Почему, — ошарашенно произносит Дазай полушёпотом, — почему ты не можешь найти его? Ему не нужно уточнять кого, ведь они оба оказались здесь по одной и той же причине. — Тебя не касается, — возвращает Поль его же фразу и подпрыгивает, растворяясь в высокой листве. Теперь шансы не то что близки к нулю — они полностью ему равны. Осаму продолжает красться в сторону северного выхода из парка, предполагая, что девятихвостый урод взаимно предпочитает с ним не сталкиваться, а значит будет рыскать южнее. Даже если он не может почувствовать запаха и по какой-то причине не слышит сердце, уж увидеть человека он точно в силах. Путь занимает девять минут спокойным шагом. Дазай отодвигает от лица приспущенную ветром хвойную ветвь и жмурится от света фар. — Это Дазай! Он делает козырёк из своей ладони, вспоминая, что его белые склеры без привычных карих линз. Выглядит так, будто он просто заслоняется от ослепившего света. Он разглядывает нескольких патрульных, Достоевского и часть спецподразделения чуть позади. — Он не вышел? — спрашивает Осаму у подошедшего Фёдора. — Нет, — уныло отвечает детектив, надежда на удачу которого тоже сравнялась с нулём. — Есть, конечно, шанс, что он просто затаился. — Он уже ушёл, — бросает невнятно Дазай и проходит мимо, параллельно кивая поздоровавшимся Куникиде и Накаджиме. — Нам стоит проверить лес с патрульными — мы не можем его упустить вот так, — чеканит Доппо, после чего отдаёт один из фонариков Ацуши и легко хлопает его по плечу. Унылый офицер, явно только проснувшийся, как и все остальные, на миг меняется в лице и сжимает протянутый ему прибор. Отойдя к дороге, Дазай замечает силуэт на крыше одного из ближайших зданий. Волосы, часть которых убрана под шляпой, слабо колышутся на тёплом ветру в такт пушистым хвостам. Спустя два вдоха и один выдох Чуя уже стоит к нему лицом к лицу. — Так ты не спал, — догадывается Дазай, поджимая губы. — Почему не остановил меня? — Зачем мне останавливать тебя, если я могу просто проследить за тобой? — фыркнул Чуя, оглянувшись на крышу, с которой спрыгнул. Теперь там поблёскивала под лунным светом громоздкая волчья фигура. — Твоя псина ни на шаг от меня не отходит, сделай что-нибудь с ним. — А мне кажется, он очень даже милый, — скрепя сердце улыбнулся Осаму. — Он воняет. Я из-за него ни черта не чувствую. Пусть Накахара ворчал и бранился, он вновь потянулся первым и обвил талию Дазая крепкими руками. Шляпа скатилась на землю, но ему было всё равно — он лишь ближе прижался щекой к чужой грудной клетке и глубоко, почти что дотошно вздохнул. Осаму оставалось лишь укрыть его плечи ладонями и пристроить подбородок меж рыжих ушей. — Подожди... Как ты сказал? — Твой оками меня достал, — приглушённо пробубнил кицунэ. — Нет, — Осаму не без усердия отлепил его от себя и заглянул в нахмуренное лицо, — ты сказал, что не чувствуешь из-за его вони... запахов? — Ну что-то вроде... Вот почему Поль не мог отследить запах Мамору. Вонь от демона, который в разы старше и сильнее него, перебивала всё остальное и путала ориентиры. — Судя по выражению твоего лица, — промолвил Чуя, вернув Осаму в реальность прикосновением ладони к шее, — всё стало только хуже.

***

До этого дня Фёдор был уверен, что не относится к кругу людей, которых можно сбить с толку. Что уж говорить — когда абсолютной нормой твоих рабочих будней становится общение с богом и демоном, даже просто удивиться чему-то достаточно непросто. Но вот он здесь: сидит на крыльце полицейского участка с поджатыми к груди коленями и совершенно по-тупому пялится в уже потухший экран мобильного. Для семи утра в последний день лета, пожалуй, лучшего занятия и правда не существует. Наконец Николай перезванивает ему. Слишком резво, слишком эмпатично Фёдор проводит пальцем по экрану и принимает вызов. — Повтори, что ты сказал, — не давая и слова вставить звонившему, приказывает детектив. — Это настолько важно для тебя? — то ли с иронией, то ли с проскочившей ревностью слышится с той стороны. Достоевскому некогда разбираться ещё и с этим, потому он просто молчаливо ждёт. — Не могу поверить, что в этом мире существует что-то, заставившее тебя ждать моего звонка. Над макушкой детектива, прямо под крыльцом пролетает ворон, оставляя после себя голосистое эхо своего злобного утреннего "кар". — Ладно, не дуйся ты, — продолжает Николай под несуществующие благодарственные молитвы Фёдора. — Повторяю: ни один из образцов не совпал с тем, что ты присылал ранее. Этого не может быть, хочется закричать Достоевскому во всю глотку. Это невозможно, совершенно неверно и нелогично. Это точно чья-то ошибка — его, собиравшего образцы ДНК впопыхах, службы доставки или самого Гоголя, относящегося ко всему порой слишком легкомысленно для занимаемой им должности. Где-то здесь, именно в этой системе произошла ошибка, требующая особого внимания. — Федя, — севший, уставший не менее его собственного, голос, — ты так громко думаешь, что у меня начинает болеть голова. — Я просил не называть меня так. — А я просил не сомневаться в результатах моих исследований, — очень точно подчеркнул Николай. — Сейчас ты наверняка думаешь, что где-то произошёл сбой. Где-то, но наверняка не в твоей голове. — Ты не помогаешь. — Я просто напоминаю тебе о том, что ты всего лишь человек, а не программный код. Даже учитывая твою... особенность. У Фёдора было много причин ненавидеть своё "я". Но были и моменты наподобие таких — когда он был благодарен своей неестественной природе за то, что до него не доходят эти крайне боязливые забота и тревога в чужом голосе. И пусть Коля редко позволял себе нечто подобное, Федя всегда знал: не будь он лишён большей части эмоций, ему бы было стыдно и больно. Порой быть психом кажется куда безопаснее, чем полноценным здоровым человеком. — Так что? — вывел его голос друга из мыслей. — Что ты намерен делать? Причина огорчения Фёдора такого масштаба очень проста: его обвели вокруг пальца. Он всё ещё отказывается принимать возможность собственной ошибки, и на то тоже есть неоспоримый аргумент — как только он начнёт сомневаться в себе, может сразу же покидать свою должность и прожигать остаток жизни в одиночной палате с мягкими стенами. Если он действительно где и оступился, так это в явном недооценивании грёбанного Мамору. Он обманул его. Фёдор вскакивает с холодной ступени и прячет руки в карманы. Извлекает свой вечный блистер с нейролептиками и рассасывает горькую до боли в зубах таблетку, гоняя её языком во рту вместе с размышлениями, которые приелись так же, как и этот лекарственный вкус. Кто смог его одурачить? Он был уверен, что Мамору — один из участников спецподразделения. Под подозрением была даже Юри, однако её смерть Фёдора разубедила. В равной степени напрягали Куникида и Тачихара, как инициативные и не обделённые острым умом; Накаджима с неизменно ровными успехами и провалами находился в поле его зрения чаще всех, что тоже не могло не настораживать; Акутагава, имеющий доступ к целой полицейской базе, легко мог быть если не убийцей, то главным сообщником; Хироцу с его знаниями и опытом — туда же. Хигучи, пожалуй, временами совсем не походила на эту роль. Вот только замечая её сосредоточенный прищур, с каждым новым убийством становившийся всё более нечитаемым, Фёдор не торопился снимать её со счетов. Но, кажется, единственная его промашка, небольшая, но критичная, заключалась в том, что он совершенно не подозревал Дазая.

***

Последний день лета, несмотря на омрачающие события, выдаётся по-настоящему ясным и безмятежным. Сочное солнце ранит верхушки домов и особенно высоких деревьев, струясь вниз по фасадам и листве, растекается лужами у ног редких в этот день прохожих. Город замирает в этом мгновении, причём в самом прямом смысле — люди опасаются выходить на улицы, на которых вновь прогремело жестокое убийство. Слышны лишь одиночные порывы ветра, запутавшегося в кустарниках, да ревущие двигатели автомобилей. Зато в лесу, в одном из любимых мест хозяина этого острова, слышен смех. Самый настоящий, искренний, заливистый смех. — И... И ты... прямо так.... — смех этот прорывался наружу куда стремительнее слов, потому Чуе пришлось перевести дыхание, — так и сказал? Он не контролирует вздрогнувшие хвосты, когда в новом вздохе уже теплится смешок, но он старается. Дазай справляется куда лучше, но его изредка дёргающиеся уголки губ выдают его с головой. Развалившись полулёжа на своей любимой лисице, правой рукой он лениво поглаживал между ушами дремавшего рядом Баки, чей распушившийся от ласок хвост лежал концом в мелководном ручье. — Да, — отвечает Осаму. — Я сказал ей, что из всех лисиц у тебя самая красивая задница. Чуя сдаётся и гогочет во всю силу. Удовлетворённый произведённым фурором от рассказа про Инари Дазай тоже посмеивается, больше, конечно, от того, как заразительно звучит хрипловатый смех Накахары. Баки, кажется, натерпевшись вдоволь их компании, показательно встряхнул мордой и поднялся, сразу же скрываясь где-то в лесу — мелькнул среди хвойных троп своей белой шкурой и растворился в солнечно-зелёных пятнах. — Наконец это зверьё ушло, — сказал кицунэ, возвращаясь в прежнее положение. Осаму придвинулся следом, уложив голову ему на грудь. — Не выношу его запах. — Признайся, что просто ревнуешь. — Чего? — А то я не вижу, как ты начинаешь беситься, когда я глажу по голове его, а не тебя. — Ты иногда такой невозможно паршивый козёл, ты в курсе? Дазай смотрит на него с затаившейся игривостью под соусом из коварства и тепла. Чуя поджимает уши к макушке, пытаясь удержать новую волну смешинок, но проигрывает сам себе и фыркает. — Дебил. — Как быстро твоё "я скучал", однако, сменилось на привычную ругань. — Так я ругаюсь только с тобой, — улыбнулся Чуя, — больше ни у кого не хватает смелости выводить меня из себя. — А как же Поль? — поддел его Дазай в ответ. — Мне просто жаль его. Столько лет прожил бесцельно, не имея возможности даже полапать чью-то грудь. — И правда не повезло. Ветер принёс с собой лёгкое мановение осени. Осаму вдохнул полную грудь свежего лесного запаха, ненароком сжимая пальцами колкую траву, и прикрыл глаза. Так спокойно ему не было очень давно. Он знает, что его ждут в участке, а новое убийство наверняка вновь спутало все карты расследования, да и настроения вокруг лучше не делают. Но всё же присутствие Чуи рядом магическим (какая ирония) образом облегчало его самочувствие. Кажется, впервые в жизни он может наконец ослабить свой контроль и довериться кому-то другому. Почувствовав прикосновение прохладного металла к своему запястью, он открыл глаза и уставился на часы, которые подарила ему Юри. Те самые, из-за которых она погибла. — Как?.. — Я знаю, что ты погорячился, — отрывисто сказал Чуя, застёгивая замочек. — Я подобрал их, когда возвращался домой. — Я не просил тебя... — Я знаю, — продолжил он и улыбнулся. — Я также знаю, что ты винишь себя и считаешь, что носить эти часы после её смерти — предательство. Но всё же это её подарок тебе, пусть и сделанный в странных обстоятельствах, но... Его ценность от этого не уменьшается. Чуя не успел договорить, объятый руками Осаму. Прохладная кожа его щеки создавала приятный морозный контраст в поднявшуюся жару. — Спасибо, — по слогам прошептал Дазай. — Ты ведь больше не злишься на меня? — Не злюсь, — фыркнул шинигами и немного отстранился. — А что? Что бы ты делал, если бы я злился? От кицунэ не укрылся двусмысленный подтекст этой фразы. Он прикусил нижнюю губу и придвинулся ближе, проводя кончиком носа по шее Дазая. — Я бы вымаливал твоё прощение всеми возможными способами. — Например? Вопрос Дазая потонул в его же коротком возгласе, когда он оказался прижатым спиной к земле. В момент, когда над ним нависли рыжие пряди, он вспомнил далёкий, такой же солнечный день. Они были в этом же месте, впервые целуясь и знакомясь с зарождающимися чувствами друг друга под яркий закат на фоне. Кажется, прошло так мало времени, но так многое в них обоих бесповоротно изменилось. Кроме их чувств, которые уже не были неловкими и сомнительными. Они разгорались всё ярче с каждым неаккуратным, но искренним поцелуем, которыми одним за другим Чуя почти что атаковал Осаму. Враньём было бы сказать, что тот был уж так сильно против. — У тебя что... какой-то фетиш трахаться в лесу? — между поцелуями протянул Дазай, запрокинув голову и открывая чужим губам дорогу к ключицам. — Чуя... — Успокойся, — послышалось на удивление чётко и спокойно. — Всё ведь в порядке, да? Нервозность в голосе Осаму напрягала, но, стоило тому заглянуть в светящиеся голубые глаза и улыбнуться, Чуя убедился, что он в порядке. — Так что там насчёт вымаливания прощения? Накахара закатил глаза и снова припал к его губам, теперь куда медленнее и спокойнее. Будто чувствовал, что животная дикость, из которой соткана его душа, всё ещё немного настораживает Дазая. Тем не менее, сейчас Чуя ощущал куда больше дозволенности, чем раньше. Спускаясь поцелуями к впадинке ключицы, он подтащил Осаму за таз ещё ближе к себе и прижался своим пахом к его, сразу же заслышав рваный горячий вздох. Слух обострился до предела, и чтобы не слышать сотни возникших в сознании и совершенно неконтролируемых звуков, Чуя зажмурился и вжался макушкой в грудь Дазая, абсолютно тихую и родную. — У тебя так сердце колотится, будто спрашивать всё ли в порядке нужно у тебя. На прикосновение к уху Чуя отозвался вполне красноречиво. От услышанного полустона-полурыка Осаму на секунду замер, после чего повторил движение пальцами, проведя второй рукой по чужой спине. Рыжие хвосты плавно перемещались на уровне глаз, то сцепляясь друг с другом, то разлетаясь в стороны. За возобновившимися поцелуями Дазай не заметил, когда они успели скинуть рубашки. Разгорячённые упругие мышцы под собственными ладонями ощущались так правильно и надёжно, что он не мог перестать изучать тело Чуи всё новыми и новыми касаниями, а его излишняя тяжесть дарила чувство безопасности. Разморённый жаром и поцелуями, Осаму первым потянулся к чужой ширинке. — Ты же не собираешься свалить и в этот раз? — с проскочившей искрой злости спросил он. — Только если ты меня прогонишь, — заверил его Чуя, наградив влажным поцелуем за ухом. — Но ты ведь так не поступишь со мной? Горячей пеленой пальцы опутывали рёбра и грудь, обжигая и излечивая все раны одномоментно. В какой-то момент Дазаю показалось, что всё пространство вокруг них объяло огнём, а они — в самом эпицентре пожара. Губы размазались, стёрлись под чистую и сплелись в единое горящее, как и всё вокруг, пятно, блуждающее по их телам. Утяжелённое дыхание перерастало в хрупкие, несмелые стоны — Дазай давно перестал отдавать себе отчёт в том, что именно ему хочется сделать. Вцепиться пальцами в рыжую шевелюру, чей обладатель устроился между его ног, и толкнуться в его рот с тем же диким желанием, передавшимся и ему; или перехватить его сильные руки, удерживающие под собой, и вместе с ними инициативу. Хотелось поглотить всего Чую целиком вместе с его жаром и всеми пятью хвостами, ласкающими тело не хуже его пальцев. — Блять, Чуя... Пожалуйста... — Что? Дазай сглотнул вязкую слюну и приподнялся вопреки раскрытой ладони внизу его живота. Притянул к себе Накахару, как ему и хотелось — жадно, сжимая волосы в дрожащем кулаке — и поцеловал, увлекая за собой. Собственный вкус именно на губах кицунэ казался чем-то особенно порочным и грязным, но вместе с тем таким правильным. — Ты знал, что у тебя родинка на... — Боже, да! — перебил Осаму, накрыв его рот ладонью. — Конечно я знаю, не обязательно это говорить. — Не знал, что ты такой стеснительный, — осторожно закрыл эту тему Чуя, подхватив его под коленом. Если бы не божественная регенерация и бессмертие, Дазай очень сильно сомневался, что позволил бы себе заниматься всем этим в лесу у ручья. И с другой стороны уверен, что это всё равно бы произошло именно так — спонтанно и на эмоциях, но ему именно этого и хотелось. И дальше чувствовать себя чем-то отдалённо похожим на живого, настоящего человека, способного любить и без задней мысли отдавать себя во власть тому, в ком уверен до самых кончиков пушистых ушей. — Больно? — слишком осторожно и боязливо для Чуи. Так не пойдёт. Теперь очередь Осаму хватать чужие запястья и прижимать к земле. Он невольно морщится от не самых приятных ощущений в заднице, на секунду забывая, что надо бы быть более осторожным в своих движениях. Но когда он открывает глаза, сидя сверху Накахары и рассматривая его покрасневшее лицо с приоткрытыми губами, через которые просачивались едва слышные стоны от каждого движения Дазая, всё отошло на второй план. Чуя жмурится, шипит сквозь сжатые зубы и сжимает его бёдра до гематом, пока Осаму упирается ладонями в его грудь и двигается. — Это не так... ужасно как я... чёрт, — по телу проходит дрожь, когда Чуя ответно толкается в него, попадая по простате. — Чуя... Чуя понимает без слов. Притягивает Дазая к себе, прижимается грудью и кусает под челюстью. Крупная дрожь передаётся и ему — стоит ускориться, и их дыхания смешиваются в одно, рваное, необузданное и острое. Всё происходит быстро и так, будто они занимаются сексом друг с другом далеко не в первый раз — каждый из них чувствует другого у самого края, передавая свои мысли и чувства, о которых не принято говорить, через жесты и прикосновения. Осаму теряет ощущение реальности. Перед глазами проносятся ночь и снега, шумящие волны и тихий, затерянный город, где не существует людей. Всё остальное меркнет в своём значении по сравнению с Чуей, держащим его в своих руках, с ними двумя, двигающимися и сгорающими в унисон. Они лежат всё у того же проклятого камня, где тогда целовались. Чуя слизывает с губы крупный пот и смеётся от щекотки под носом, куда его целует Осаму. — Ну вот твои чары и сработали, — шутливо говорит он, — теперь можешь расчленить меня и съесть. — Фу, — полусонно хрипит Чуя, — ты отвратительный. — Это говоришь ты? Поначалу пугающие белые склеры теперь кажутся кицунэ самыми красивыми глазами в мире. Он смотрит в хитрый прищур, боясь лишний раз моргнуть. Наверное, что-то подобное чувствует и сам Дазай, когда смотрит в его демонический голубой свет. — Я люблю тебя. Чуе казалось, что это сказал он сам. По крайней мере, он об этом раздумывал уже какое-то время и был уверен, что скажет об этом, как только они с Осаму увидятся вновь. Но сейчас сказал это именно Дазай, прикрыв глаза и облизав губы, будто пробуя эти слова на вкус. — Это не так мерзко звучит, как я думал, — усмехнулся он.