О том, как Гай Гисборн исповедовался шерифу Ноттингемскому

Недаром клирики твердят, что каждый грешник попадает в Ад сознательно и добровольно, исключительно по собственной вине. Сэр Гай, во всяком случае, мог бы точно назвать момент, когда он принял твердое и бесповоротное решение погубить свою бессмертную душу. Принесший узнику ужин стражник, отводя глаза, чтобы не встречаться взглядом с бывшим командиром, сообщил, что его участь решена – Его высочество принц Джон решил, что за свои сомнительные связи с людьми Ричарда, и прежде всего графом Хантингтоном, Гисборн должен умереть, и распорядился о публичной казни в канун Михайлова дня, когда в Ноттингем соберется максимальное количество народа из окрестных деревень. Известие о приговоре не застало Гисборна врасплох – ни на что другое он и не рассчитывал. В политических смутах и так-то легко поплатиться головой за ошибочный выбор, но уж оказаться между двух воюющих между собою партий и содействовать обеим сразу – это верное самоубийство. Каждый человек, к какому бы из двух враждебных лагерей он не принадлежал, с одинаковым правом назовет тебя предателем. Сам Гай себя предателем не чувствовал – наоборот, нелепость заключалась в том, что он как раз был _верен_, верен всем, с кем оказался связан чувством благодарности, дружбы или любви – своему старому другу графу Хантингтону с его беззаветной преданностью Ричарду, своему сюзерену и шерифу Ноттингема Ноллсу, выбравшему принца Джона… Но в политике такие вещи, как личные чувства, разумеется, не могут служить чьим-то оправданием, так что Гисборн прекрасно понимал, что должен умереть. Двадцать шесть лет – конечно, рановато, чтобы расставаться с жизнью, но Гисборн был воином, и смерть как таковая его не пугала. Унижение, каким должна была бы представляться человеку его ранга смерть на плахе, на потеху толпе глазеющих не него зевак, тоже, в общем-то, оставляло Гая равнодушным. Мысль о том, чтобы разбить себе голову о стенку или же напасть на стражников, чтобы заставить их себя убить и избежать публичной казни, промелькнула и исчезла, не вызвав у сэра Гая ни малейшего энтузиазма. Какая, в сущности, разница – сейчас или три дня спустя, здесь или на торговой площади… зато во время казни он, во всяком случае, в последний раз увидит Ноллса. - …Шериф велел спросить, желаете ли вы исповедоваться, - сказал стражник, сообщивший Гисборну о предстоящей казни. - Что?.. – выныривая из собственных мыслей, спросил Гисборн. - Сир Ноллс сказал, что, если вы желаете покаяться в своих грехах, он разрешает привести к вам какого-нибудь монаха, который вас исповедует. Время сейчас, конечно, уже позднее, но если нужно – мы найдем какого-нибудь длиннополого, который согласится прийти к вам прямо сейчас. Предложить арестанту исповедоваться перед казнью – это было в порядке вещей, но от того, что Ноллс озаботился дать страже это поручение _сегодня_, когда Гаю должны были сообщить о приговоре, у Гисборна защемило сердце. Так хотелось видеть в этом жесте сюзерена не обычную формальность, а заботу о бывшем вассале – пускай даже, с обыденной точки зрения, и изменившем своей клятве. В самом деле, облегчить душу перед казнью Гай мог бы и после. Давая ему возможность с кем-нибудь поговорить прямо сейчас, когда Гисборн узнал о приговоре, Ноллс, быть может, хотел смягчить потрясение от этой новости. Гаю до одури хотелось верить, что Ноллс в самом деле посочувствовал ему и сознательно захотел как-то облегчить его участь, не оставлять узника наедине с естественными даже для самых храбрых людей страхом и тоской. Эта идея, что Роберту Ноллсу может быть какое-нибудь дело до него и его чувств, давно стала для Гая формой его личной одержимости. Смириться с тем, что человек, который занимал все его мысли и во сне, и наяву, может никак не выделять его среди десятков других подчиненных и вассалов, было невозможно – и Гисборн вечно изыскивал какие-то свидетельства обратного. При этом большую часть времени он сознавал, что предается утешительным иллюзиям и совершенно зря пытается найти в словах или поступках Ноллса какой-нибудь скрытый смысл. Отношение Роберта Ноллса к своему вассалу всегда было ровным, рассудительно-прохладным, и даже в лучшие дни – когда Ноллс бывал им особенно доволен или когда они проводили больше всего времени наедине – ничто в манерах или поведении шерифа не указывало на интерес к нему лично – не к хорошему бойцу и исполнительному подчиненному, не к главе гарнизона Ноттингема, а к живому человеку, которого звали Гай Гисборн. Но даже в самые трезвые моменты Гай не мог заставить себя отказаться от подобных упоительных фантазий. А сейчас, когда все его чувства отличались воспаленной остротой, а ожидающая его смерть делала здравомыслие и сдержанность излишними – тем более. - Не нужно монаха, - сказал он. – Я хотел бы поговорить с шерифом. Передайте лорду Ноттингему, что я должен сообщить ему нечто чрезвычайно важное. Произнося эти слова, Гисборн почувствовал укол вины. Не то чтобы он лгал – но Ноллса его сообщение должно было ввести в полное заблуждение. Если случится чудо, и шериф действительно придет сюда – то, уж конечно, он будет рассчитывать услышать от него что-то важное о его преступлении или о Локсли. Впрочем, по сравнению с его чудовищным и нераскаянным грехом, обман шерифа Ноттингемского едва ли мог считаться чем-нибудь серьезным. В Ад его отправят и без этого. Когда стало понятно, что принц Джон имеет виды на английский трон и отнюдь не намерен платить выкуп за старшего брата, прозябавшего в плену, спокойной жизни Гисборна пришел конец. И ладно бы его при этом волновали подобающие человеку благородного сословия соображения о том, как прилично поступить верному вассалу, но проблема Гая была проще и постыднее – два наиболее дорогих ему человека оказались в этом деле по разные стороны баррикад. Граф Хантингтон, бывший для Гая другом детства и поверенным всех его детских огорчений, стоял за короля Ричарда, вместе с которым Локсли воевал в Святой земле. А Роберт Ноллс, которому сам Гисборн присягнул на верность, был доверенным лицом и ставленником принца Джона, то есть, в глазах Хантингтона – человеком узурпатора. Сам Хантингтон, едва вернувшийся из Палестины, своих политических симпатий отнюдь не скрывал – за что принц Джон лишил его графского титула и посоветовал, покинув Англию, катиться к его дорогому Ричарду на континент. Чего упрямый Локсли, разумеется, не сделал, предпочтя сделаться человеком вне закона и допекать Гая и шерифа Ноттингема в образе веселого мятежника Робина Гуда. Чувства Гая никого из них не волновали, что было даже обидно. Локсли, надо полагать, считал его предателем, которому плевать на их старую дружбу точно так же, как на преданность законному монарху. Ну а Ноллс… ох, Ноллс!.. В случае Ноллса все было гораздо хуже, потому что его сюзерен – ради которого Гай, не задумываясь, пожертвовал бы не только жизнью, но и честью (картины утраты этой самой чести в обществе Роберта Ноллса посещали Гисборна с тех самых пор, как он возглавил Ноттингемский гарнизон), скорее всего, видел в Гае просто бессловесное орудие. Сильную руку, неплохо владевшую мечом, и голову, годившуюся для того, чтобы понятливо кивать, когда шерифу требовалось отдать Гисборну очередной приказ. Ни на что большее Гисборн в его глазах, должно быть, не годился. Будь Гисборн в самом деле просто человеком Ноттингема, он, скорее всего, никогда бы не решился прямо выразить шерифу свои мысли. Но, поскольку равнодушие шерифа слишком сильно задевало его лично, Гай не удержался. В конце концов, пусть лучше Роберт выйдет из себя и назовет его изменником, чем смотрит, словно на пустое место – решил он тогда. И, подкрепив подобным образом свою решимость, отправился объясняться с Ноттингемом. Зима в тот год выдалась морозной, и Роберт страдал от затяжной простуды. Он сидел, придвинув кресло поближе к горящему камину, набросив на плечи опушенный куньим мехом плащ и попивая подогретое вино. Отблески огня в камине ложились на узкое, вытянутое лицо шерифа, смягчая его резкие черты. Губы Роберта обметало лихорадкой, заостренный кончик длинного тонкого носа покраснел, и в целом Ноллс с его простудой выглядел таким несчастным и таким домашним, что у Гая защемило сердце. По сравнению с Робертом Ноллсом, Гисборн выглядел прямо-таки вызывающе здоровым – рослый, мощный, почти задевающий широкими плечами дверь. И никогда, с самого детства, ничем не болевший. Предложи ему какой-нибудь волшебник поменяться с Робертом местами и устроить так, чтобы тот получил его цветущее здоровье – Гай бы согласился с радостью, нисколько не жалея, что Ноллс никогда об этом не узнает. К сожалению, волшебники и феи существуют исключительно в балладах менестрелей и крестьянских сказках. - Гисборн, - констатировал шериф при виде Гая таким тоном, каким обычно роняют «Ветрено сегодня» или «Дождь идёт». – Какие-нибудь новости о Локсли?.. Гаю сделалось досадно. Снова Локсли!.. Может, ему тоже податься в леса и напялить зеленый капюшон и скверно сшитые штаны? Может, тогда Роберт наконец-то уделит ему внимание. - Никаких новостей, милорд, - ответил он. – Я просто… мне нужно с вами поговорить. Ноллс удивленно двинул бровью. - Ну, тогда садитесь. Хотите вина? Вина Гаю хотелось. И лучше не один кубок, а сразу целый ковш. Хотя Роберт, конечно, не оценит, если он начнет хлестать вино, как пьяница, ввалившийся в трактир. Поэтому пришлось налить себе совсем немного. Впрочем, пригубив свой кубок, Гай тут же скривился – к подогретому французскому вину была добавлена гвоздика, кориандр и бог знает, что еще – по ощущению, в вино шерифа подмешали даже жгучий перец. Сюзерен заметил исказившую его лицо гримасу – и по губам Ноллса скользнула бледная улыбка. - Извините, я забыл… вряд ли здоровый человек вроде вас захочет пить лекарство от простуды. Хотите, я прикажу подать обычного вина? - Нет-нет. Мне нравится, - поспешно сказал Гай. Обычного вина он выпьет где угодно и когда угодно, а вот разделить с Ноллсом _его_ вино, каким бы странным оно не было – подобная возможность ему выпадала далеко не каждый день. - Ну хорошо. Что вы хотели со мной обсудить? – подбодрил Ноллс. С таким же отстраненным добродушием он, вероятно, мог бы потрепать по голове какую-нибудь из своих охотничьих собак, если бы борзой удалось пробраться в его личные покои. - Я хотел уяснить себе, на каком основании наш с вами господин, принц Джон, считает, что короной Англии должен владеть не его старший брат, а он, - выпалил Гай. Если он хотел привлечь внимание собеседника, то ему это удалось – Ноллс наконец-то перестал смотреть в огонь и повернулся к Гисборну. - Этот вопрос вам следует адресовать не мне, - сухо заметил он. – Если вам интересно знать, что думает принц Джон, вам лучше спросить у него. Но если вы хотите знать, почему _я_ считаю, что короной Англии должен владеть брат Ричарда, а не сам Ричард – то на этот вопрос я могу ответить. - Почему?.. – эхом откликнулся сэр Гай, чувствуя себя почти сконфуженным из-за того, что Ноллс, вопреки его ожиданиям, не разозлился, не повысил голос и не приказал Гисборну убираться вон. - Я, Гисборн, думаю, что Англии нужен король, который будет заниматься местными делами – а не бросит свое королевство, чтобы искать славы в чужих землях. Ричарду нравятся подвиги и приключения? В добрый час! Но с таким нравом лучше быть обычным рыцарем, а не королем Англии. Стране король с таким характером ничего доброго не принесет. Те люди, которые сейчас начали жалеть о Ричарде, видимо, подзабыли, сколько им пришлось заплатить за его безрассудные фантазии – и уж подавно не задумываются, чего его причуды могут стоить в будущем. Если не ошибаюсь, ваш отец тоже не захотел, чтобы вы отправлялись в Палестину вместе с Хантингтоном. Судя по тому, что вы в итоге оказались здесь, а не носились по пескам на пару с Локсли, он нашел какие-то слова, сумевшие вас убедить. Гисборн потупился. - Это, конечно, так милорд. Но с точки зрения закона… Ноллс негромко фыркнул. - Когда Ричарду было шестнадцать лет, он, если помните, поднял мятеж против старого Гарри и пытался отобрать корону Англии у родного отца, - напомнил он. – Так что вы уж простите, Гисборн, мне смешно, когда его сторонники корчат постную мину и толкуют о законах и о святости родственных уз. А если уж вам так хочется покрючкотворствовать, можете утешаться тем, что _по закону_ государственный преступник должен быть лишен всех своих титулов, и Гарри совершенно поперек закона сделал Ричарда своим наследником. И вот ещё что, Гай… Если мои слова вас не убедили, и вы не хотите служить принцу Джону – я это пойму. Поезжайте во Францию или возвращайтесь домой, женитесь и не лезьте в политику – вы для неё не созданы. Только, ради всего святого, не дурите, как граф Хантингтон… И кстати, если вы уедете сейчас – вам не придется быть свидетелем, как я повешу Локсли, которому вы симпатизируете. - Я вовсе ему не симпатизирую!.. – запротестовал Гай. Раньше ему казалось, что шерифу дела нет до его старой дружбы с Локсли – а теперь оказывалось, что его сеньор все это время подозревал Гисборна в симпатиях преступнику, которого он должен был поймать. Час от часу не легче! Ноллс рассмеялся. - Что вы за человек!.. Не моргнув глазом, рассуждаете об узурпации престола и даете мне серьезный повод усомниться в вашей верности – а сразу после этого подскакиваете, словно ужаленный, из-за слов о симпатии к нашему Робин Гуду. Что вы переполошились, Гисборн? Вас никто ни в чем не обвиняет. Если вам станет легче, то я лично восхищаюсь Локсли. В своем роде этот человек великолепен. Гисборн, никак не ожидавший от шерифа таких заявлений, ошарашено уставился на сюзерена. - Восхищаетесь… Робертом… Локсли? – спросил он раздельно. – Почему? Ноллс хмыкнул. - Независимо от того, кто сядет на английский трон – Джон или Ричард, мы с вами в любом случае окажемся в роли злодеев. Слишком уж красивая история - благородный мятежник, защищающий простых людей… Никто не вспомнит, сколько денег Хантингтон содрал со своих собственных крестьян, чтобы отправиться с королем Ричардом в Святую землю. Раз уж его лишили его графства – это уже не считается, ведь правда? И неважно, что в своем поместье Локсли преследовал браконьеров, вздумавших стрелять оленей, точно так же, как любой другой - ведь он "одумался", когда остался без поместий... Хотя я не поручусь, что, если Ричард вернёт Локсли его графство, он тут же не решит, что браконьеры в его землях нужны ему так же мало, как и принцу Джону. От насмешек Ноллса Гаю сделалось не по себе, как будто Роберт издевался не над Локсли, а над ним самим. - Ну а зачем, действительно, бросаться на какого-нибудь бедняка, который пристрелил оленя, и сажать его в колодки? – буркнул он. – По-моему, принц Джон мог бы понять, что законы о браконьерстве не добавляют ему популярности. Ноллс посмотрел на Гисборна с насмешливым сочувствием. - Ну да, конечно, беднякам ведь недостаточно тетеревов, косуль и кроликов... а также уток, куропаток и всей прочей живности, которой в лесах – как грязи. Бедняку подайте королевского оленя – он без него жить не может!.. Вы, дорогой Гай, просто наслушались баллад о Локсли. Оленей стреляют только те, кто и так уже вне закона – как ваш старый друг. И с какой стати принц должен в угоду им менять законы? Если уж серьезно говорить о голоде, то я скорее предложу раздачу хлеба неимущим, чем амнистию для Локсли и его молодчиков, которым нравится питаться олениной – но куда сильнее нравится хвалиться своей удалью и щеголять презрением к закону. Впрочем, оно и понятно – если их поймают, то убитые ими олени будут самой незначительной из их проблем. Шериф немного помолчал и, не дождавшись от Гисборна возражений, продолжал : - …Кстати, в Шервудском лесу, который сейчас занял Локсли, раньше кормились на желудях свиньи из трёх окрестных деревень. А выкормить свинью для бедняка с кучей детей важнее, чем гоняться за оленями. Теперь, однако, эти бедняки в Шервуд и носа показать не смеют, и их свиньи тоже – молодчики Локсли до свинины лакомы не меньше, чем до оленины. У меня на эту тему есть гора занятных жалоб. Вместе с воплями о том, что ваши благородные мятежники, как лисы, орудуют в чужих курятниках. Но про такие мелочи легко забыть – ведь бедняки, как и их свиньи с курами, баллад не сочиняют. А товарищи Робина Гуда не видят тут ничего плохого – на войне как на войне! Но Локсли все равно останется в народной памяти героем – просто потому, что он додумался надеть зелёный капюшон вместо своего графского плаща и называть себя Робином Гудом, а не Робертом из Локсли. Гисборн, на мгновение утративший дар речи, когда его сюзерен без всякой задней мысли обронил "дорогой Гай...", опомнился - и попытался все же заступиться за старого друга. - Думаю, вы ошибаетесь насчёт него. Конечно, люди Локсли – не подарок, и в ваших словах есть много правды. Но я знаю Хантингтона и уверен в том, что он не делал бы того, что делает сейчас, если бы сам не верил в свою правоту. У Локсли масса недостатков – но я убежден, что он не лицемер. - Я и не говорю, что Локсли – лицемер, - пожав плечами, сказал Ноллс. – Он предан Ричарду и, безусловно, предан собственным товарищам. Но если он считает, что смотреть на мир глазами своего бездельника-монаха, который покинул монастырь из любви к выпивке и вольной жизни – это значит защищать крестьян, то он фатально заблуждается. Его товарищи – не бедняки и не крестьяне, и если они считают, что достаточно носить дерюгу, чтобы понимать, что нужно беднякам – то они очень ошибаются. То, что товарищи Робина Гуда разумеют под свободой, хорошо только для молодых мужчин, которым не приходится кормить детей и стариков. Локсли и сам бы это понял – если бы дал себе труд немного поразмыслить и не был так сильно очарован своей собственной легендой. Вы с ним, кажется, ровесники, но вы – мужчина, хоть и молодой, а он – мальчишка, и всегда будет мальчишкой, даже когда ему стукнет шестьдесят. Локсли играет в благородного разбойника с той же самозабвенной страстью, с какой они с Ричардом играли в крестоносцев. И оба в своем увлечении не думают о том, что сразу видно человеку с трезвой головой. Но беда в том, что люди вроде вашего приятеля не только окружающим, но и самим себе пускают пыль в глаза – а потом наслаждаются эффектом. Наш Робин лучше всех натягивал лук, хей-хо!- внезапно пропел Ноллс глубоким и приятным баритоном, заставив Гая хохотнуть от неожиданности. - ...Хотя мы с вами оба знаем, что граф Хантингтон неоднократно говорил, что лук – это крестьянская забава, и что уважающему себя человеку на такие пустяки и силы тратить ни к чему. Сейчас-то он, конечно, ходит с луком – ради образа. Но я готов поспорить, что в реальном деле Локсли схватится за меч или копьё. И, между нами говоря, правильно сделает. А то его дутая репутация непревзойденного стрелка может ведь и не выдержать столкновения с реальностью... После того их разговора Гисборну, в общем-то, было уже незачем пытаться объяснять Ноллсу смысл своих поступков. Да, он в самом деле вывел из темницы Ноттингема дожидающихся казни Локсли и его правую руку – здоровенного, словно гора, крестьянина со смешным прозвищем Маленький Джон, рядом с которым даже рослый, мускулистый Гисборн мог бы показаться щуплым, как мальчишка. Да, он не особенно старался заметать следы – в конце концов, пара злосчастных стражников, которых он стукнул лбом о стену и связал, слишком боялась, что гнев принца обратится против них самих, чтобы пытаться покрывать бывшего командира, даже если бы у них еще оставались после полученных тумаков какие-то теплые чувства к Гаю Гисборну. Гай их не осуждал. Зачем этим парням страдать из-за его непроходимой глупости? Наверное, более умный человек придумал бы какое-нибудь объяснение собственным действиям. Сказал бы, например, что получил подметное письмо, в котором друзья Локсли угрожали сотворить какое-нибудь небывалое злодейство, если Гай не выпустит их предводителя… Не так уж трудно было изготовить «доказательства» подобной версии. Тогда принц Джон, скорее всего, просто наорал бы на слугу шерифа Ноттингемского, назвал его болваном и ослом и заставил бы Ноллса отослать его с позором. Но Гай умным человеком не был и к тому же чувствовал себя непоправимо виноватым – перед Ноллсом, а не принцем Джоном – поэтому отпираться даже не пытался. Да, он отпустил преступника вместе с его подельником, не дал свершиться правосудию и изменил вассальной клятве. Помогал ли он до этого Роберту Локсли? Нет, не помогал. Нет, он ему не помогал. Он вообще не одобрял поступков Хантингтона. Нет, Ваше высочество. Никто, даже король, не смеет называть меня лжецом! А вы, вдобавок, пока еще даже не король… Последние слова так сильно разозлили принца Джона, что он заявил, что пытка сможет развязать предателю язык. И если бы не заступничество Ноллса, то Гая, пожалуй, в самом деле подвесили бы на дыбу. Ну а так – принц просто распорядился его обезглавить. Стоило бы поблагодарить Ноллса за то, что он, несмотря на понятный в таком деле гнев, избавил злополучного вассала от бессмысленных страданий. Но, к несчастью, никакой возможности поговорить с шерифом Ноттингема ему не представилось. Сразу после беседы с принцем Джоном Гисборна тут же засадили под замок. Та легкость, с которой он сумел вытащить Локсли из тюрьмы, заставила принца подозревать существование какого-то тайного хода и содействия части охраны Гисборну и Локсли – поэтому Гисборна не бросили в тюрьму, а заперли в мрачной и дьявольски холодной крипте, расположенной под домашней часовней Ноттингема. Обстановка здесь была как раз под стать мрачному настроению Гисборна – огонек масляной лампы, которую узнику оставили его охранники, выхватывал из полумрака усыпальницы погребальные ниши вдоль стены, грубый каменный крест в углу и вырезанные на стенах черепа, которые должны были символизировать бренность и скоротечность всего сущего. Матрас и шерстяное одеяло, глиняный кувшин с водой и деревянная бадейка для естественных потребностей – вот и все, что предоставили в его распоряжение тюремщики. Если бы принц был здесь и мог увидеть его тюрьму изнутри, то он наверняка остался бы доволен. Это место в самом деле идеально подходило для приговоренного. Гай был почти уверен в том, что Ноллс не купится на завлекательное обещание рассказать нечто важное и даже не подумает спускаться в крипту и встречаться с узником. Кто-кто, а Ноллс, скорее всего, знал, что у Гая никогда не было от него никаких секретов. Но в душе все равно шевелился червячок надежды – ну а вдруг? Вдруг Ноллсу все же станет любопытно, что такого хочет сообщить ему приговоренный к смерти арестант, и он решит прийти?.. К его вящему изумлению, Ноллс не только решил прийти в его тюрьму, но даже не дождался завтрашнего дня. Гисборн как раз покончил с принесенным ему ужином и ходил взад-вперед по крипте, чтобы размять ноги и согреться, когда дверь его тюрьмы заскрежетала и открылась. В камере тут же стало значительно светлее – видимо, тот, кто стоял за дверью, принес с собой факел. Гисборн обернулся, как ужаленный – и замер, встретившись глазами с Ноттингемом. - Гисборн, - сказал Ноллс. На сей раз это прозвучало не так безразлично, как всегда, а укоризненно, с несвойственной шерифу Ноттингемскому усталой обреченностью. Как если бы на самом деле он хотел сказать – «Ну что ты за дурак…» За спиной Ноттингема перетаптывались охраняющие Гая стражники. Они тоже вряд ли понимали, с какой стати Ноллс явился сюда на ночь глядя, и были удивлены не меньше его самого. - Милорд… - выдохнул Гисборн – и почувствовал, что его губы раздвигает идиотская, безудержно счастливая улыбка. - Не сказал бы, что я понимаю, что в сложившейся ситуации вызывает у вас столько ликования, - дернув плечом, заметил Ноллс. – Но если вы все ещё в состоянии чему-то радоваться – тем лучше для вас! - Я должен вам кое-что сообщить. Наедине. - Когда мне передали вашу просьбу, про «наедине», кажется, речи не было, - с легким сарказмом сказал Ноллс. - Пожалуйста, милорд… - Милорд, на вашем месте я бы этого не делал, - с беспокойством встрял один из стражников. – Вы сами убедили принца в том, что арестанту не нужны колодки. Он может на вас напасть… - Никто ни на кого не нападет, - отрезал Ноллс, шагая внутрь усыпальницы. – Закройте дверь. Я постучу, когда нужно будет открыть. По правде говоря, тревога стражника была вполне понятна. После сообщения о вынесенном ему приговоре положение Гисборна было достаточно отчаянным, чтобы попытаться захватить Ноллса в заложники. Уверенность шерифа, что Гай ни за что не причинит ему зло, даже когда на кону стоит его собственная жизнь, отозвалась в его душе приятным, теплым чувством. Что ж, по крайней мере, в его честности сеньор не сомневается. Ноллс закрепил свой факел в скобе на стене и обернулся к Гисборну. - Ну, что у вас там за секреты?.. – спросил он. – Я полагаю, это что-то важное, раз уж вы отложили разговор с духовником. - Да, - сказал Гай, почувствовав, что голос у него совсем просел. - Так говорите, Гисборн. Я вас слушаю. Гай на негнущихся ногах подошёл к Ноллсу, удерживая себя, чтобы не двигаться слишком стремительно и не выглядеть угрожающе – иначе Ноллс, чего доброго, встретит его ударом в челюсть. К счастью, желание Гисборна подойти поближе не показалось Ноллсу странным. Может быть, он думал, что тот собирается сообщить ему шепотом некий секрет - излишняя предосторожность в пустой крипте, где они были одни, и где тяжёлая, окованная медью дверь не позволяла стражникам услышать их беседу, даже если бы он говорил в полный голос. Но, когда дело касается каких-то тайн, люди всегда ведут себя примерно одинаково. Сердце у Гая глухо бухало о ребра. Он подошёл к Ноллсу почти вплотную – сейчас тот был ближе, чем когда бы то ни было. Гаю казалось, что в холодном подземелье он чувствует тепло, исходящее от чужого тела. В самую последнюю секунду он не удержался и закрыл глаза – поэтому не представлял себе, как выглядело лицо Ноллса в тот момент, когда он последним решительным движением преодолел разделявшее их расстояние и прижался губами к тонким и бледным губам шерифа. Гисборн столько раз представлял себе этот момент, но в его воображении губы у Ноллса были сухими и жёсткими – именно такими, какими они казались, когда он смотрел на Роберта со стороны. И сейчас его больше всего потрясло, что они оказались мягкими - как у любой из девушек, которых он целовал в своей жизни. Если не знать, кто перед ним, с закрытыми глазами даже не подумаешь, что он целует мужчину. По контрасту с бушевавшей в нем страстью, поцелуй получился удивительно целомудренным. Гай просто изучал контур чужого рта, едва осмеливаясь шевельнуть губами – ему и так казалось, что он святотатствует, и он не хотел, чтобы к чувству справедливого негодования, которое воспоминание об этом его поступке всегда будет вызывать у Ноллса, добавилось бы несмываемое чувство омерзения. Пусть Ноллс вспоминает его, как безумца - но не как грязную тварь с манерами дешёвой шлюхи. Он ожидал, что Ноллс, едва опомнившись от изумления, отшвырнет от себя свихнувшегося Гисборна, и приготовился к удару кулаком в лицо. Сейчас, стучало в голове. Сейчас Роберт придет в себя, врежет ему и разразится бранью... Но шериф не двигался, и от этого в помраченной голове мутилось окончательно. Хотелось обхватить талию мужчины и прижать его к себе так крепко, чтобы тот ощутил бешеный стук сердца под рубашкой арестанта. Хотелось запустить пальцы в волосы на затылке Ноллса, углубляя поцелуй. Хотелось сделать ещё что-нибудь столь же безумное и невозможное. Но Гай страшным усилием воли подавил этот порыв и отступил на шаг – или, скорее, отшатнулся от шерифа, испугавшись самого себя. Он чувствовал себя насильником. Воспользоваться чужим потрясением и сделать что-нибудь такое, что, несомненно, будет неприятно Ноллсу, было слишком подло. Такую смесь смущения, страсти и робости он в последний раз испытывал в шестнадцать лет, впервые в жизни прикоснувшись к женщине. Его сеньор, определенно, мало походил на пятнадцатилетнюю дочь мельника, в которую Гисборн тогда влюбился, невзирая на различие в их положении – но чувство, что он пользуется чужой неосведомлённостью и замешательством и нагло покушается на чью-то добродетель, было тем же самым, как в момент первого в его жизни поцелуя. Когда тяжело дышавший Гисборн, наконец, осмелился поднять глаза на Роберта, то он не увидел на его лице ничего из того, что боялся – ни отвращения, ни презрительной жалости. Ноллс, в самом деле, выглядел удивлённым, но на Гисборна он смотрел скорее с любопытством. Когда их взгляды встретились, в глазах шерифа Гисборну даже почудилось что-то вроде проблеска весёлости. - Я так понимаю, это и есть ваша "исповедь", сир Гай?.. Я начинаю понимать, почему вы не решились довериться духовнику. Дело и в самом деле щекотливое. - Священники мне ничем не помогут, - хрипло сказал Гай. - Какой смысл просить об отпущении, если я не раскаиваюсь? - Резонно, - согласился Ноттингем с той же мягкой насмешкой в голосе. - Но я ведь тоже не могу отпустить ваш грех... Так что, при всем желании вам чем-нибудь помочь, я положительно не знаю, чем я могу быть вам полезен. Ноллс криво улыбнулся. В других обстоятельствах – и с другим человеком – можно было бы подумать, что это не отказ, а приглашение к продолжению начатой Гисборном игры. Ну, словом, то, что развращенные французы называют словом "флирт". От тона шерифа последние искры здравомыслия в голове Гая мигнули и погасли, оставляя Гисборна во власти охватившего его безумия. - Я пять последних лет мечтал о том, что вы позволите к вам прикоснуться. Я хочу вас, милорд. Считайте это просьбой смертника. Я знаю, что мужчины вас не привлекают, но ведь есть разные способы... Вам будет приятно, обещаю, - он едва понимал, что он несёт. Единственное, что он сознавал, поспешно опускаясь перед Ноллсом на колени - это что шериф - о чудо! - не пытался оттолкнуть его или же помешать Гисборну, который дрожащими руками расстегивал его ремень и, обмирая от собственной дерзости, возился с завязками штанов. Гисборн слишком давно мечтал о своем сюзерене – как ему всегда казалось, абсолютно недоступном – чтобы не прикинуть, что для человека, однозначно предпочитающего женщин, единственно приемлемой формой совокупления с мужчиной должно быть именно это. Опыт у Гисборна был широкий, но весьма односторонний - он хорошо знал, что доставляло удовольствие ему самому, когда кто-нибудь из продажных женщин не имел ничего против "этих французских штучек" и готов был за хорошее вознаграждение ублажить своего клиента ртом. К этому добавлялись многие часы фантазий в тишине собственной комнаты, в которых он делал то же самое для Ноллса – так же увлеченно и умело, как те женщины, но только с неподдельной нежностью и страстью. Иногда Гай предавался этим мечтам даже на советах у шерифа, когда Ноллс рассуждал о противодействии Робину Гуду, не подозревая, что сосредоточенность и самоуглубленный взгляд его вассала не имеет ничего общего с вниманием. Но, как оказалось, его дикие фантазии - это одно, а реальность - совсем другое. В новой для себя роли Гисборн неожиданно почувствовал себя растерянными и неуклюжим девственником. Обнадёживало только то, что, развязав завязки на штанах шерифа, Гисборн с пронзившей его радостью обнаружил, что его идея явно вызвала у Роберта интерес. Вид Гая на коленях явно возбуждал шерифа больше, чем Гисборн способен был предположить в самых смелых своих мечтах. Темные завитки волос в паху у Ноллса оказались мягкими на ощупь, а член Роберта – теплым и на удивление приятным, словно обтянутым тонкой мягкой замшей. Не то чтобы Гай когда-нибудь в принципе задумывался, как это будет ощущаться наяву – он ведь был вполне уверен, что никакого "наяву" в их случае просто не может быть. В своих фантазиях он всегда прямо устремлялся к цели, как те женщины, чьи губы так приятно и дразняще ласкали его самого. Но сейчас он просто не решился ни на что подобное, и начал действовать рукой - более обыденное и привычное для него действие. Мысли о том, что сейчас он ласкает не себя, а Ноллса - Ноллса!! - ударяли в голову не хуже выпитой натощак ячменной водки. Гисборна трясло, все его тело словно прошивали молнии. Такой всепоглощающей, почти болезненной по своей силе похоти он не испытывал ни с одной из своих любовниц. Впрочем, у него ведь и любовниц давно уже не было... Женщины были, а любовь и страсть вся без остатка уходила на фантазии о сюзерене. Скользившая вверх и вниз по члену Роберта ладонь сделалась скользкой – верное свидетельство того, что его старания не пропали даром. Шериф реагировал на его действия глухими стонами сквозь зубы и порой нетерпеливо двигал бёдрами, как будто побуждая Гая действовать решительнее. Краем глаза арестант увидел, что свисавшая вдоль тела рука Ноллса сжалась в кулак так сильно, что костяшки побелели. Очень может быть, что, если бы не это, шериф уже запустил бы пальцы в его волосы и заставил бы Гая отвечать за свои слова и перейти к тому, на что он так прозрачно намекал в самом начале. Гаю и самому хотелось это сделать – но он почему-то не мог переступить через парализующее его волю ощущение, что, у него непременно выйдет так неловко, что он все испортит. С дочкой мельника, которая в конце-концов помогла Гисборну преодолеть свое смущение и стала его первой женщиной – и то было гораздо проще. Там-то он, по крайней мере, точно знал, что она влюблена в него и легко извинит любовнику его неопытность. Тогда как здесь... Сперва он предал сюзерена, помогая мятежному графу Хантингтону, потом умолял, чтобы Ноллс позволил ему – едва ли не в качестве услуги умирающему – один раз доставить себе удовольствие, а потом оказался неспособен даже этого сделать, как следует! - Знаете, в чем ваша беда, Гисборн? Вы ничего не можете довести до конца, - сдавленным голосом заметил Ноллс. - Взялись очистить Ноттингем от заговорщиков – и не смогли. Решили выручить старого друга Локсли – но при этом оказались неспособны просто перейти на его сторону... За что ни возьмётесь, все бросаете на середине! Насмешка в голосе шерифа совершенно выбила его из колеи. Гай далеко не сразу осознал, что, несмотря на вполне понятную досаду, Роберт, кажется, не злился. Может быть, даже совсем наоборот – втайне сочувствует ему. - Mea culpa, - пробормотал он. - Думаю, граф Хантингтон бы поступил куда разумнее, если бы не стал слушать, что вы мямлите, а позаботился о том, чтобы этот его ручной медведь – как его там, Маленький Джон?.. – сгреб вас в охапку и забрал с собой, - сообщил Ноллс. - Только такой дурак, как вы, способен был остаться в Ноттингеме после ваших "подвигов". Но я, если позволите, не стану повторять ошибок Локсли. - Э-мм?.. - непонимающе промычал Гай, растерянно глядя на Ноллса снизу вверх. Однако объяснений не последовало. Вместо этого Роберт нагнулся и с поразившей его силой вздернул стоящего на коленях Гая на ноги. Рядом с мускулистым Гисборном Ноллс никогда не выглядел особенно внушительно, однако Гай всегда подозревал, что Роберт был сильнее, чем можно было предположить, глядя на его сухощавую фигуру. Роберт не озаботился привести в порядок свою одежду, несмотря на то, что развязанные Гисборном штаны сползли ему на бедра. Вместо этого он дотащил растерянного Гая до широкой каменной скамьи, на которую стражники бросили тюфяк для арестанта, и, бесцеремонно взяв его сзади за шею, нажал, показывая, что рыцарю следует лечь. Едва он, подчиняясь жесту Ноллса, упал на матрас ничком, как Роберт быстро и решительно стянул с арестанта сапоги, а затем рывками стащил с него штаны, не потрудившись, в отличие от самого Гисборна, распутывать завязки. Впрочем, в последние дни Гай ел так мало, что штаны покинули его на удивление легко. Гай приподнялся на локтях, шокировано наблюдая за Ноллсом через плечо. Происходящее казалось слишком нереальным, чтобы допустить, что Ноллс способен на такие действия в реальной жизни, а не в его воображении. Но долго изумляться ему не пришлось, поскольку сверху опустилось тёплое и тяжёлое тело, придавившее его к матрасу, и рука шерифа легла на его ладонь, переплетя их пальцы в неожиданно интимном жесте. Гисборн только потрясённо выдохнул. Он ощутил горячее дыхание, когда его сеньор, почти касаясь губами его уха, насмешливо предупредил: - Если вас что-нибудь не устраивает, Гай, лучше всего сказать об этом прямо сейчас. Я, в отличие от вас, имею скверную привычку доводить любое дело до конца. В голове шокированного Гисборна мелькнуло, что он явно переоценил предубеждения шерифа относительно интимных отношений с мужчинами. Вслед за этим он подумал, что, возможно, Ноллс – в отличие от него самого – уже проделывал нечто подобное с кем-то другим, и, может, даже не единожды. Это бы объясняло, почему он так спокойно отнесся к тому, что Гисборну вздумалось вешаться ему на шею. Вероятно, Ноллс увидел в его безнадёжной страсти всего лишь очередное развлечение. - Мне, вероятно, следует довериться вашему опыту, - вырвалось у него. В его воображении это звучало так же насмешливо и небрежно, как слова шерифа – и он зажмурился от досады, услышав себя со стороны. Мало того, что это прозвучало, как обвинение, так голос у него позорно дрогнул от обиды. Как будто бы, учитывая обстоятельства, он мог рассчитывать на клятвы в неземной любви!.. - Ревнуешь?.. – усмехнулся Роберт ему в ухо. - Да нисколько! – вспыхнул Гисборн. Ноллс внезапно наклонился к его шее и несильно, но чувствительно прикусил кожу на загривке, от чего по всему телу Гая поползли мурашки. Парадоксальным образом, этот жест смущал едва ли не сильнее, чем упирающийся ему в ягодицы член. - Врешь, - ласково и одновременно удивительно самодовольно сказал Ноллс. - Я тебя знаю, Гай. Уж если ты перешагнул через все свои предрассудки – то дело серьезное. Когда человек вроде тебя доходит до того, чтобы так откровенно предлагать себя – то он хочет быть первым и единственным. - С чего бы? – огрызнулся Гай. – Вы уже староваты, чтобы даже «человек вроде меня» считал вас девственником... Лишь произнеся эти слова, Гисборн подумал, что, возможно, от обиды и желания реванша зашёл слишком далеко. Шериф был старше его лет на десять, и когда Гай как-то раз спросил у Ноллса, не пора ли в его возрасте задуматься о браке и наследниках, Роберт с внезапной горечью сказал, что на службе лорду Джону как-то упустил момент, когда женщины выходят за мужчину по любви, а жениться на женщине, которой будет интересно только его положение и состояние, не кажется ему особенно удачной мыслью – не хватало только оскандалиться, вытаскивая из кровати леди Ноттингем заезжих менестрелей, егерей или пажей!.. Самому Гаю Роберт вовсе не казался старым, но Ноллса мысль о его возрасте определенно угнетала – и вот так воспользоваться сделанным в момент случайной откровенности признанием было, конечно, низко. Но Ноллс не обиделся. Вместо этого он прикусил верхнюю и самую чувствительную часть его уха. Получилось больно – но от этого, как ни странно, еще более чувственно. Гай тихо охнул. - Врешь и хамишь, - укорил Ноллс. - Совсем беда… Если тебя это утешит, опыта в таких делах у меня нет. Хотя в твоём положении разумнее было бы пожелать обратного. Будь на твоем месте кто-то из смазливых певчих принца Джона, он, по крайней мере, мог бы чем-нибудь помочь... А так – тебе совсем не позавидуешь. - Ничего, потерплю!.. – сумрачно усмехнулся Гай, чувствуя в то же время, как его буквально затопляет чувство облегчения. Значит, для Ноллса все происходящее так же в новинку, как и для него. А если так – то Роберт, уж конечно, не пошел бы на подобный шаг только из любопытства или мимолетной похоти. Должно быть, Гисборн все же что-то значил для него – вот, сюзерен даже сказал, что предпочел бы видеть его на стороне Локсли, чем на плахе. Это дорогого стоит. Если бы кто-то заранее сказал Гисборну, чем обернется дело – то ради такой награды он бы, не задумываясь, повторил бы все свои последние безумства, и гораздо меньше беспокоился бы о своем «предательстве». Пусть себе принц Джон считает Гисборна изменником, а Хантингтон – непроходимым дураком. Все это не имело ни малейшего значения в сравнении с тем, что с ним происходило в настоящую минуту. Сперва Роберт просто поглаживал и сжимал его ягодицы, явно находя это занятие таким же увлекательным, как если бы на месте Гая Гисборна была какая-то девчонка. Впрочем, если так подумать, то разница вряд ли была такой уж заметной. Что ни говори, а от езды в седле кожа на заднице особенно не задубеет, а костлявым Гисборн не был даже в юности. По контрасту с твердыми, мозолистыми пальцами, касавшимися его ягодиц, собственная кожа казалась особенно гладкой и чувствительной. Чувствуя, как от ласково-бесцеремонных действий Ноллса к паху жарко приливает кровь, Гай спрятал голову в кольце сплетенных рук – и почти пропустил момент, когда массирующие движения сменило осторожное проникновение, сначала осторожное и совсем неглубокое. Наверное, он на секунду одеревенел – поскольку Ноллс, задрав рубашку Гисборна до самой шеи, тут же начал, словно утешая Гая, покрывать его лопатки и позвоночник поцелуями. Это было так неожиданно и так приятно, что каждый волосок на руках Гисборна поднялся дыбом. Очевидно, несмотря на заявление самого Гая, что ожидающие его неудобства его не пугают, Ноллс был преисполнен решимости сделать все возможное, чтобы его любовник испытал как можно меньше дискомфорта – так что продолжил не раньше, чем застывшее от неожиданности тело Гая снова полностью расслабилось. Ощущать чужие пальцы в своем теле было непривычно. Эти одуряюще бесстыдные прикосновения смущали куда больше, чем он думал – Гай зажмурился, уткнувшись лбом в матрас, как будто бы пытался спрятаться от непривычных ощущений в этой темноте. Но в то же время, вопреки обуревавшему его стеснению, приподнял бедра, позволяя Роберту поглаживать свой член второй рукой. Ноллс не спешил. После того, как Гай в последнюю минуту отступился от задуманного дела, лишив Роберта желаемой разрядки, Гисборн ожидал большей бесцеремонности – но Ноллс не успокаивался до тех пор, пока Гисборн не начал беспорядочно и резко двигать бедрами, толкаясь в руку Ноллса и кусая себя за запястье, чтобы не начать вскрикивать в голос. Движения чужих пальцев внутри его тела иногда делались неприятными и причиняли боль – его любовник явно не соврал, говоря об отсутствии какого-либо опыта – но временами отзывались резкой и слепящей вспышкой удовольствия, которая мгновенно заставляла Гисборна забыть про дискомфорт. - Господи, Ноллс, хватит уже!.. – прорычал он в конце концов, выпустив свою обслюнявленную руку с глубокими, иссиня-багровыми следами от зубов. – Ты собирался меня поиметь – или пытать? Я больше не могу! Роберт хмыкнул – но, не споря, сделал то, что он просил. Гай ощутил, как в его истерзанный, саднящий зад уперлась скользкая головка чужого члена, и раздвинул колени настолько широко, насколько позволял узкий тюфяк. Однако, несмотря на его возбуждение и на желание по мере сил помочь Ноллсу в его задаче, он бы все-таки не выдержал и попытался вырваться, если бы Ноллс, перехватив его за бедра, не удержал бы его на месте, принуждая подчиниться. Гисборн стиснул зубы, чтобы не кричать – но все же зашипел от боли. Видимо, не зря принц Джон держал у себя в спальне все это масло… «На плаху я точно буду подниматься враскорячку» - промелькнуло в голове у Гая. - Ты как?.. – сбивающийся голос Роберта звучал встревоженно и почти виновато – но сейчас, когда член Ноллса уже находился в нем, собственное положение не казалось Гисборну таким уж страшным – хотя недавнее возбуждение и впрямь заметно ослабело. - Все нормально… Ты себя переоцениваешь, - буркнул Гай, пытаясь замаскировать своё смущение. Ну что он, в самом деле!.. Они оба с самого начала знали, что так будет – и он прямым текстом сказал Ноллсу, что ему плевать на все последствия. Так что сейчас у Роберта нет никаких причин жалеть его или сдувать с него пылинки… Когда Локсли засадил ему стрелу под ребра, Ноллс, небось, не ужасался, как Гисборн это переживет. Нейтрально пожелал ему скорейшего выздоровления и предоставил Гая лекарям. Шериф вздохнул – и, не пытаясь комментировать очередную дерзость Гисборна, начал осторожно двигаться внутри него. Гай ощутил прилив раскаяния. Да что же такое! Он уже в который раз, как будто бы нарочно, отвечал Роберту так, как будто хотел его посильнее оскорбить… Хотя на самом деле оскорблять шерифа ему как раз совершенно не хотелось – хотелось, наоборот, сказать, как он все эти годы восхищался им, как он мечтал, чтобы Роберт однажды проявил к нему живой и личный интерес… как его чувства приходили в полное смятение, когда не склонный к фамильярным жестам Ноллс, желая похвалить особенно удачные его решения, хлопал вассала по плечу. Как он ценил моменты, когда долгое отсутствие давало повод опуститься на колено и поцеловать шерифу руку – чистая формальность для самого Роберта, а для него – момент волнующей, запретной, тайной близости. Но, вероятно, именно поэтому сейчас, когда его мечта сбылась, и Ноллс и правда проявил к нему свой интерес (и как!..), когда недосягаемый предмет его любви на самом деле был не только «с ним», но и внутри него, Гисборн чувствовал себя еще более уязвимым, чем на протяжении последних пяти лет, когда он втихаря мечтал о Ноллсе в своей спальне. Тогда у него, во всяком случае, имелась его тайна, и незнание шерифа о его влюбленности спасало Гисборна от ощущения своей беспомощности. А теперь Роберт все знал – и это знание отдавало Гисборна на милость победителя. И _с этим_ гордость Гисборна и его чувство справедливости смириться не могли. Тем более, что Ноллс, казалось, прямо-таки упивался своей властью. «Когда человек вроде тебя доходит до того, чтобы так откровенно предлагать себя…» Да, тут, конечно, и куда более глупый человек, чем Роберт, не мог не понять, что Гай в него влюблен – самозабвенно, слепо и бездумно. Но, что ни говори, Ноллс мог бы пощадить его достоинство и воздержаться от того, чтобы обсуждать это вслух!.. Гай закусил губу и размашисто двинул бедрами. Сейчас ему было плевать, что слишком резкое движение может причинить ему боль – наоборот, ему хотелось, чтобы ему было больно. Боль, по крайней мере, отвлекла бы его от гораздо более мучительных переживаний. Ноллс инициативы Гисборна не оценил. Неведомо когда успевший избавиться от колета и рубашки, Роберт наклонился, прижимаясь голой грудью к его покрытой испариной спине. - Черт тебя возьми, Гай!.. Еще один подобный финт – и мы закончили, - пригрозил он. – Я, может, себя и переоцениваю – но я совершенно точно не хочу случайно тебе повредить. «Повредить, мне? Мне скоро голову отрубят, если ты забыл!» - подумал Гай. Но вслух ничего не сказал. Голос Ноллса звучал рассерженно – но в то же время он так _нежно_ прижимал его к себе, обхватив поперек груди, что Гисборну внезапно совершенно расхотелось огрызаться или спорить. Следить за временем в подземной крипте было совершенно невозможно, но, по его ощущениям, Роберт покинул его уже около полуночи. В общей сложности Ноттингем наверняка провел в компании своего узника не меньше двух часов, и оставалось неизвестным, что о таком долгом посещении и о всклоченном виде выходящего из крипты Ноллса думает стража. То есть – Гаю-то, положим, все равно… Роль смертника имеет свои преимущества – ну, например, тебе больше не нужно беспокоиться о том, что о тебе или твоих поступках станут думать люди, с которыми тебе предстоит расстаться в момент казни. А вот Роберту, который на тот свет не собирался, слух о содомии мог доставить массу самых разных неудобств. Хотя, конечно, зная Ноллса, никто таким слухам не поверит. Гай бы точно не поверил. Он бы и сейчас решил, что визит сюзерена ему просто померещился, если бы глубокие следы укусов на руке и тянущая боль, напоминавшая, что он действительно отдался Ноллсу, не доказывали, что ему все это отнюдь не приснилось. Вообще-то, если ему было больно, даже когда он просто _лежал_ на своем тюфяке, то можно было догадаться, что садиться и ходить после случившегося этим вечером будет тем более неловко. С другой стороны, ходить ему сейчас особо некуда, а до того момента, когда нужно будет встать и с должной твердостью проследовать на казнь, болезненные ощущения, должно быть, уже поутихнут. Гай вытянулся на матрасе, закинул руки за голову и улыбнулся в темноту. Знал бы принц Джон, какое одолжение он сделал арестанту своим приговором – он бы, может быть, дважды подумал, прежде чем распоряжаться казнить взбесившего его Гисборна!.. Весь следующий день он наслаждался чувством небывалой легкости. Жизнь была положительно прекрасна. Правда, она оказалась несколько короче, чем предполагалось – зато перед смертью Гай получил все, о чем он только мог мечтать. Поэтому, когда на второй день дверь распахнулась, и стражник ворвался к нему с воплем «Сэр Гай! У меня для вас замечательные новости!!», Гай озадаченно наморщил лоб. Какие еще «замечательные новости»? Разве все уже не было настолько хорошо, насколько только может быть? - Принц Джон уехал! Насмерть поругался с лордом Ноттингемом – и уехал!.. – буквально захлебываясь от восторга, выпалил его охранник. - Ну и что здесь замечательного? – спросил Гисборн. Принц ему, конечно, никогда особенно не нравился, но для Роберта Джон был его сюзереном. А ссориться с сюзереном – дело неприятное. - Старина Роб заявил принцу, что, если тот хочет и впредь рассчитывать на его верность – вашу казнь придется отменить. Его высочество орал, плевался и топал ногами – но так ничего и не добился. Так что вы свободны! - То есть как это «свободен»? – озадаченно повторил Гай. – Принц, может, и уступил Роб… лорду Ноттингему насчет казни, но ведь я отпустил Локсли… Это что – изгнание? Стражник растерянно почесал в затылке. - Н-не знаю, сэр. Лорд Ноттингем сказал – иди, сообщи Гисборну, что он свободен. Про изгнание он ничего не говорил! Может, вам самому его спросить?.. Гай закусил губу. Оказывается, душа способна онеметь, словно затекшая нога – пока не пошевелишься, вроде бы ничего не чувствуешь, а потом в тело вонзаются разом тысячи иголок. Пойти и спросить у Ноллса самому… казни не будет… он свободен… Хотелось расплакаться от облегчения – а ведь ему казалось, что он совершенно не боится умереть! Когда он встал и попытался привести себя в порядок, чтобы пойти к Ноллсу, ноги у него дрожали. Надо полагать, если бы все пошло по плану и за ним пришли, чтобы вести его на казнь, он бы вышел из подземелья куда более решительно. С гордо поднятой головой и расправленными плечами – а не с жалко дрожащими губами и блуждающим взглядом не проспавшегося пьяницы. Гисборн даже успел подумать, что неплохо было бы забиться куда-нибудь подальше от посторонних глаз и переждать этот прилив внезапной слабости, чтобы явиться к Ноллсу в более достойном виде. Но потом он подумал – да какого черта?.. Прятаться от Ноллса по углам вместо того, чтобы позволить ему обнимать и утешать себя – это было по меньшей мере глупо. Да и Роберт, надо полагать, расстроится.