О том, как Гай Гисборн исповедовался шерифу Ноттингемскому

Когда Гисборн вошел в покои Ноллса, Роберт, к сожалению, был не один – парочка слуг возилась у камина, вычищая пепел и золу. Поэтому осталось неизвестным, как бы встретил его Ноллс, если бы не присутствие этих докучливых свидетелей. Подняв глаза на Гисборна, он только улыбнулся своей обычной кривой улыбкой – разве что более искренней и теплой, чем обычно. Гаю было проще – положение прощеного преступника давало законный повод опуститься на колени и прижаться к руке Роберта лицом. - Милорд… Я не нахожу слов, чтобы достойно поблагодарить вас за проявленное ко мне милосердие… - Вставайте, Гисборн. Если я избавил вас от казни – то это потому, что я рассчитывал, что вы будете мне полезнее живым, - сухо ответил Ноттингем. Такое заявление было вполне в духе Ноллса – но сейчас, из-за искрящихся весельем глаз шерифа, это прозвучало исключительно двусмысленно. Гисборн потупился и встал – а Роберт обернулся к слугам. - Бросьте пока этот камин и приготовьте ванну, - сказал он обычным своим командным тоном. - И проследите, чтобы в этот раз вода была погорячее. В прошлый раз у меня было чувство, что вы носите ее из Лондона. Упоминание о ванне привело Гая в замешательство. - Я, кажется, невовремя, милорд... - заметил он, когда последний из двух слуг исчез за дверью. Губы Ноттингема дрогнули, как будто бы он собирался рассмеяться – но в последнюю секунду передумал. - Это не для меня, Гай, - заметил он. Когда до Гисборна дошло, что он имел в виду – он ощутил, как кровь жарко приливает к лицу. Выйдя из тюрьмы, он думал только о своем душевном состоянии – и, ожидая от Роберта того сострадания, которым Ноллс потряс его в последний раз, совсем забыл о том, как он должен в эту минуту выглядеть со стороны. Небритый, всклоченый, в несвежей рубашке... Хорошо ещё, если от него просто не воняет! Роберт, правда, уже доказал, что он не особенно брезглив, но человек в тюрьме – это одно, а тот, кто вваливается в подобном виде в комнаты своего сюзерена - это, как-никак, совсем другое дело... - Мне следовало привести себя в порядок... - пробормотал Гай, не зная, куда деть глаза. Ноллс весело и в то же время как-то хищно усмехнулся. - Следовало, - не стал спорить Роберт. - Но я очень рад, что ты этого не сделал. То, что обветренная и загорелая кожа Гисборна от природы была светлой, делалось понятно по тому, как он краснеет. Пробивающийся сквозь загар румянец шел ему необычайно – это Ноллс заметил ещё в прошлый раз. Неясно только, чего он смущается… Ноллс любил принимать горячие ванны – особенно в холодные зимние месяцы – и ему пару раз уже случалось выслушивать доклад Гисборна, сидя по шею в исходившей паром воде, и даже попивать при этом эль или вино. Так что прислуге приказ Роберта уж точно не должен был показаться странным. Подумаешь, лорд Ноттингем опять решил плескаться в своем кипятке – большое дело… Морока с последующей уборкой и тасканием воды по лестницам уж точно занимала слуг гораздо больше, чем присутствие в покоях Ноллса Гая Гисборна. Поскольку дело ни для кого в замке не было новым или же непривычным, то все делалось с обычной быстротой. Угол возле окна отгородили резной ширмой, за ширмой поставили вместительную дубовую бадейку, накрытую чистым белым полотном – а потом явились и ведра с кухни. Полотно намокло и потемнело, в воздух поднялся прозрачный белый пар. Роберт присел на деревянную скамеечку, которую использовал, чтобы держать под рукой кубок и кувшин с вином, поболтал рукой в воде и коротко одобрил : - Хорошо. Слуги шерифа знали, что в подобных обстоятельствах «хорошо» значило – «все вон», так что в покоях Ноттингема через несколько секунд остался только Гай, явно не знавший, куда себя деть. Он даже не решился сесть на одно из имевшихся в комнате кресел – так и торчал посреди комнаты столбом, пока слуги возились с ванной. Но уж теперь-то, когда все было готово, Гисборн, с точки зрения Ноллса, должен был сообразить, что делать дальше. Роберт развернулся в его сторону – и выжидательно взглянул на рыцаря. В конце концов, ему до сих пор даже не удалось толком рассмотреть, что за сокровище ему досталось. В тюрьме ему было как-то не до того, чтобы во всех подробностях рассматривать тело любовника – и, как забавно это ни звучало в свете последних событий, он даже не видел Гая обнаженным. Только без штанов и в задранной рубашке – а это совсем не то же самое... - Раздевайся, Гай. Или тебе помочь? - предложил Роберт, жадно улыбнувшись в предвкушении занимательного зрелища. Судя по торопливости, с которой Гисборн начал стягивать с себя рубашку, он воспринял последние слова Ноллса, как угрозу. Роберт криво, удивленно усмехнулся. В том, как Гисборна мотало между ролями вассала и любовника, было нечто забавное и в то же время трогательное. Избавившись от рубашки и штанов и бросив грязную одежду на пол, Гай поспешно забрался в бадью и сел в воде, подтянув сжатые колени к животу. По мнению самого Роберта, смущаться своей наготы после всего случившегося между ними было уже поздновато, но надо признаться - выглядело это мило. Ноллс с трудом преодолел желание раздеться и забраться в ванну вместе с ним. Не в этот раз... Сегодня нужно позаботиться о Гисборне, который, судя по его несколько скованной походке, до сих пор не оправился от их недавних приключений. Роберт придвинул скамеечку поближе, окунул мочалку в воду и мягко провел ей по плечам и шее Гисборна, любуясь тем, как проступают мышцы под гладкой, светлой кожей. Плечи и спина у Гая были почти совсем белыми – во всяком случае, казались такими по контрасту с загорелой шеей и обветренным лицом. Ноллс полагал, что теплая вода поможет Гисборну расслабиться – но ничуть не бывало… Кажется, тот был слишком ошеломлен известием об отмене ожидавшей его казни, чтобы успеть подумать о том, как может измениться его жизнь после случившегося между ними. А если даже успел – то Роберт в этих его представлениях вел себя как-то иначе. В самом деле, отдаться мужчине на пороге смерти – это одно, а обнаружить, что тебе придется как-то с этим жить – это совсем другое дело. И вполне возможно, что одной влюбленности тут еще недостаточно… - Мне уйти? – предложил Ноллс, стараясь, чтобы голос звучал ровно и ничем не выдал шевельнувшейся внутри обиды. - Нет! – выпалил Гай, вскинув на него взгляд. Правда, позу он при этом не изменил – так и сидел в бадейке, словно в осажденной крепости, прижав колени к животу и даже обняв их руками, словно для надежности. Но Роберт уже начал понимать, что ему просто нужно время. Так что он оставил все попытки прикоснуться к Гаю и, облокотившись локтем на борт ванны, просто задумчиво смотрел на его лицо. Хорошо знакомое, в целом, лицо – обветренный широкий лоб, густые темные брови, прямой нос… Но сейчас Роберт видел множество деталей, на которые никогда раньше не подумал бы обращать внимания – например, на прямые темные ресницы, которые слиплись от поднимающегося от воды пара, на капельки пота на покрытой темной щетиной верхней губе, на неожиданно мягкий рисунок губ… Гисборн был так хорош, и Роберт так легко и быстро принял то, что Гисборн вызывает у него желание, что оставалось даже непонятным – как это он никогда не думал ни о чем подобном раньше. Вероятно, дело было в том, что Гисборн был мужчиной, и ему просто не приходило в голову взглянуть на него с _этой_ точки зрения, как не приходит в голову вожделеть каменную статую. К тому же – раньше ему было просто не до этого. Мэрион – леди Мэрион для его слуг и домочадцев – была дочерью его вассала. Ее отец умер, когда ей едва-едва исполнилось семнадцать лет – и Ноллс волей-неволей оказался в положении ее опекуна. Жадная до бесхозного добра родня буквально клацала зубами, оспаривая друг у друга опеку над сиротой, как будто она была куском мяса, которым мотают перед носом у голодных псов. Ноллс ощутил полнейшую обескураженность, когда стало понятно, что ему придется позаботиться не только о ее поместье, но и о самой Мэрион лично. Разместить Мэрион в суровом Ноттингемском замке, плохо приспособленном для благородных леди, было непростой задачей – возня с поиском служанок и устройством подходящих женщине покоев вызывала у шерифа лишь досаду. И чего бы отцу Мэрион не отдать Богу душу года на два или три попозже, успев выдать дочку замуж и избавив своего сеньора от необходимости отвечать за ее дальнейшую судьбу!.. Но оставить Мэрион без защиты в её плохо укреплённом доме, едва ли достойном называться замком, и поручить девушку заботам бестолковых слуг – это, конечно, было по нынешним неспокойным временам плохой идеей. Мало ли, что взбредёт в голову соседям и дальней родне, которым одиночество этой девицы может показаться соблазнительной возможностью принудить ее к браку и "законно" заграбастать земли сироты. Для таких случаев, в общем-то, и существовали королевские законы об опеке. Так Мэрион поселилась в Ноттингеме – а Роберт, вынужденный в первый раз за много лет все время находиться в компании молодой и красивой женщины, внезапно ощутил, что общество этой очаровательной и постоянно оживленной девушки будит в нем совершенно неожиданные чувства. К сожалению, он быстро осознал, что сама Мэрион воспринимает его совсем не так, как ему начало было хотеться. Она относилась к Роберту почтительно, как если бы он был ровесником его отца. Не то чтобы она его стеснялась – совсем даже наоборот. Та детская доверчивость и непосредственность, с которой она вела себя в обществе шерифа Ноттингемского, быстро спустила Роберта с небес на землю, показав, что Мэрион и в голову не приходило, что, несмотря на свое положение ее опекуна, лорд Ноттингем был все же холостым мужчиной, общество которого могло ее смущать. Имея дело с Ноллсом, Мэрион была веселой, ласковой и беззаботной, словно подросшая девочка – со своим старым дядюшкой, который знал ее ещё ребёнком и дарил ей кукол. Ноллс тогда впервые задумался о собственном возрасте – и словно бы воочую увидел самого себя со стороны – таким, каким его видела его подопечная. Суровый, замкнутый мужчина с длинным и сухим лицом, вечно занятый какими-то важными делами и совершенно не умеющий общаться с дамами – да уж, неудивительно, что Мэрион и в голову бы не пришло рассматривать его в качестве возможного кандидата в женихи!.. Мысли о своем внешнем виде его никогда особенно не занимали – но тогда он взялся за выбившуюся из-за уха прядь волос, оценил количество седины, мелькавшей в его тусклых темных волосах, и раздражённо рассмеялся. Нечего сказать, завидный из него вышел бы муж или любовник!.. Да ведь он, действительно, уже почти старик. И уж, конечно, совершенно не похож на молодых красавцев, которые похищают сердца дам в балладах менестрелей. Отрезвленный своим открытием, Ноллс выбросил из головы дурацкие фантазии и постарался относиться к Мэрион с отеческой заботой. В целом, ему это удалось – настолько, что он даже стал надеяться, что между Мэрион и Гисборном, с которым она проводила много времени – из всех, кто окружал ее в замке опекуна, по рангу Гай был ближе всего к ней самой – в конце концов что-нибудь сложится. Они, правда, вечно подначивали друг друга, но в их возрасте (опять этот проклятый возраст!..) шутливая пикировка и притворная вражда легко может перерасти во что-то большее. Гай бы ей подошёл. Хороший парень – честный, верный и, вдобавок ко всему, хорош собой. Служанки и крестьянки из окрестных деревень от Гисборна буквально млели. А Гисборн, кроме всего прочего, не был влюблен – во всяком случае, Ноллс никогда не слышал, чтобы у него была возлюбленная. Так почему бы ему не влюбиться в Мэрион? Доставшаяся Ноллсу роль опекуна предполагала, что он должен выдать дочь вассала замуж – и Гай Гисборн представлялся ему самым подходящим кандидатом. И в смысле будущего счастья Мэрион – кто-кто, а Гай уж точно не станет обижать и притеснять жену, скорее, сам окажется у Мэрион под каблуком, – и в смысле защиты ее наследственных земель. Гисборн – умелый воин и хороший командир. Но Мэрион в очередной раз доказала Ноллсу, что он ничего не смыслит в девушках. Вместо того, чтобы получше присмотреться к Гаю, она по какой-то непонятной Роберту причуде воспылала страстью к мятежному графу Хантингтону. Которого она и знать-то не знала, в отличие от живущего с ней в одном замке Гисборна! Ей оказалось вполне достаточно того, что Локсли – романтический герой и жертва правосудия. Несколько тайных встреч – и voilà, как говорят французы : благородная, даже изнеженная девушка, привыкшая к натопленным каминам, чистым простыням и ежедневному мытью теплой водой, бросает все и, наплевав на всех и вся, сбегает в лес, не думая о том, чем может обернуться такой шаг. Ноллс чуть не поседел от ужаса, поняв, что Мэрион отправилась в этот разбойничий вертеп одна, если не считать дуры-служанки, сочувствующей романтической влюбленности своей хозяйки в благородного разбойника – и во всех красках представляя, чем это может закончиться для обеих идиоток. Локсли, по правде говоря, следовало не то что повесить – а четвертовать за то, что он своими действиями спровоцировал подобное. Легко ему было закатывать глаза и расточать улыбки, болтая с Мэрион о любви – а вот нести ответственность за свои действия... Самого Ноллса, впрочем, тоже стоило, по справедливости, четвертовать за то, что он все это проморгал. Страшно было представить, что покойный отец Мэрион сказал бы Роберту, будь у него подобная возможность. Нечего сказать, удачно шериф Ноттингемский справился с ролью опекуна!.. Гай тогда злился не меньше его самого – но проявлял это куда более бурно. Не сдерживай его Ноллс, он несомненно, наломал бы дров. Во всяком случае, он заявил, что немедленно соберет своих людей, отправится за Мэрион – и привезет ее назад, даже если для этого придется спалить весь Шервудский лес дотла. Но Роберт резонно заметил не в меру разбушевавшемуся Гисборну, что такие действия Мэрион ничем не помогут – скорее наоборот. В хаосе и неразберихе, который несет с собой крупный военный рейд, девушка запросто могла погибнуть. В несвойственном обычно собранному Гаю бешенстве, в которое тогда впал Гисборн, Ноллс увидел доказательство того, что Мэрион все же была ему небезразлична – хотя в свете последних признаний Гая можно было допустить, что основной причиной этого приступа ярости была беспомощность и угрызения самого Ноттингема, которых он даже не пытался скрыть. Ноллс в самом деле никогда не чувствовал себя таким раздавленным и жалким, как в те беспокойные майские дни. Однако небо сжалилось над ними. Хантингтон, похоже, при всем своем легкомыслии всё-таки не был законченным мерзавцем и понимал, что, если девушка в неполных девятнадцать лет готова бесповоротно погубить себя ради его красивых глаз, то он не может просто радостно воспользоваться этим. Так что он сделал единственное, что способен был сделать не окончательно утративший всякую совесть человек в подобном положении – отвез беглянку с ее спутницей в ближайшее к Шервуду аббатство сестер-цистерианок и убедил Мэрион дожидаться «торжества справедливости» в обители, а не в лесу. То, что при наспех устроенном обручении Локсли использовал в качестве свидетелей своих соратников и пьяницу-монаха, не подумав, что для такой роли нужен кто-нибудь, не находившийся вне закона, Ноттингем был почти готов простить – что с дурака возьмешь... Поступок Локсли снял с его души тяжелый груз. И, хотя принц буквально изводил шерифа требованиями как можно скорее изловить Робина Гуда, Роберт ни разу за прошедшие с тех пор летние месяцы не попытался устроить Локсли засаду у цистерианского монастыря, хотя и имел сведения, что тот тайком навещал свою «невесту». Пускай Локсли возьмут где угодно, но не там. Один раз в жизни Хантингтон повел себя, как достойный человек – и Ноллс не мог воспользоваться этим, чтобы его вздернуть. - Роберт?.. – хриплый голос Гисборна отвлек его от размышлений. - Что? – возвращаясь к действительности, спросил Ноллс. Он не сумел сдержать улыбки. Значит, все же «Роберт», а не «милорд Ноттингем»… Для начала уже неплохо! - Когда ты разминал мне плечи… мне понравилось, - заметил Гай. Ноллс фыркнул. - Ничего я не разминал. Я пытался тебя помыть, - ответил он, насмешливо продемонстрировав ему мочалку. – Но я с удовольствием продолжу, если ты не против… - Иди ты к черту… Надо было все-таки помыться, прежде чем идти сюда, - смущённо пробормотал Гай, поеживаясь от его щекочущих прикосновений. - С твоей стороны это была бы страшная ошибка. Мне только недавно удалось купить лучшего марсельского мыла, - посмеиваясь, сказал Роберт. Он взял коричневый брусочек и, обмакнув его в воду, стал старательно намыливать спину и плечи Гисборна. Рыцарь вывернул шею, пытаясь встретиться с Ноллсом взглядом. - …Роберт? - Ну, чего еще? - А принц… он сильно разозлился? Мне сказали, что вы с ним страшно поссорились… Ноллс усмехнулся. - Стоиком его высочество точно не назовешь. Он ничего не слышал о добродетели невозмутимости. Но я рад, что имел дело с ним, а не с его братом. Разница в том, что, если наш бывший король приходит в гнев, то дело кончается кровью – у Ричарда не только сердце львиное, но и башка... О том, выгодно ли ему ломать кому-то шею, он в такой момент не думает. Люди воображают, будто он добрее Джона. Им непонятна разница между добротой и готовностью идти на поводу у любого своего чувства, как дурного, так и доброго. Столкнуться с щедрым и довольным Ричардом – это, конечно, приятно, но столкнуться с ним, когда он зол – это фатально. Лично я предпочитаю Джона. Щедростью он, может, и не отличается, зато его припадки гнева легче пережить. - Я слышал, что принц Джон злопамятен, - мрачно заметил Гай. – После того, как я тебя подвел, тебе едва ли стоило ссориться с ним ради того, чтобы меня спасать. Я этого не заслужил. Ноллс хмыкнул. Он, конечно, не был образцом мягкосердечия – но все же неожиданно было узнать, что в глазах остальных людей (даже знавших его так долго, как Гай Гисборн) он в самом деле выглядит таким бесчувственным ублюдком. Неужели Гай действительно считает, что он мог бы сперва с кем-то переспать – а после этого распоряжаться его казнью?.. Вот болван! Сам бы побыл на его месте – Роберт бы на него посмотрел... Правда состояла в том, что у шерифа даже и сейчас при одной мысли об этой проклятой казни похолодело в животе. Стоило вообразить Гисборна на плахе, представить себе его безжизненное окровавленное тело – и за Гая делалось так жутко, как будто бы тот не находился сейчас в полной безопасности и не торчал прямо перед ним, неся всякую чушь о том, что Ноттингему, может быть, стоило сделать другой выбор. Судя по всему, этот дурак даже не понимал, что после случившегося в крипте у Роберта и выбора-то никакого не было! Вот относительно "разврата" – тут другое дело. Можно было бы, конечно, отправить Гая во Францию или ещё куда-нибудь, за тридевять земель, и постараться выкинуть произошедшее из головы. Но Ноллс внезапно обнаружил, что он совершенно не хочет этого делать. Гай вызывал у Роберта симпатию даже тогда, когда шериф не обращал на Гисборна особого внимания. Потом, когда верно служивший ему рыцарь неожиданно вломился к Ноллсу и заговорил о правах принца Джона на корону Англии, Роберт почувствовал себя заинтригованным. Откровенность Гая его тронула. Ведь тот не мог не понимать, что Ноллсу его слова не понравятся – но всё-таки решился вывалить ему свои сомнения. Выходит – доверял… Роберт ценил такие вещи. Другой человек, может быть, стал бы относиться к Гаю подозрительно - но Ноллс, наоборот, проникся к своему вассалу совершенно новым интересом. И впервые обнаружил то, чего в упор не видел раньше – что Гисборн, оказывается, самозабвенно ему предан. Почему, из-за чего – черт его знает. В принципе такое отношение считалось желательным и нормальным для вассала, но в реальности оно встречалось куда реже, чем в балладах. Роберт, например, был верен принцу Джону – но отнюдь не преклонялся перед ним и не считал служение ему смыслом и главной целью своего существования. А Гай – поди ж ты! – почему-то оказался предан ему всей душой и принимал даже самые мелкие заботы своего сеньора близко к сердцу. Верностью кого-то вроде вроде Гая однозначно следовало дорожить – Гисборн был беззаветно храбр, честен и совсем не глуп, разве что несколько наивен в силу возраста. И с какого-то момента Роберт привык относиться к Гисборну со своеобразной собственнической теплотой – это был _его_ человек, в гораздо большей степени его, чем остальные его подчинённые, вассалы или слуги. Он и тогда не захотел бы отослать его из Ноттингема за его дурацкое, спонтанное решение прийти на помощь Локсли. А уж _теперь_... Нет уж. Пусть себе клирики сколько угодно говорят про плотский грех – если уж Бог в конечном счёте простит лорду Ноттингему его беспримерную гордыню, то Гай Гисборн меры Господнего милосердия не переполнит. Ну а если не простит – то по сравнению с гордыней (воистину худшим и самым неисправимым из его пороков) будет уже странно беспокоиться о содомии... - Если ты за все эти годы этого ещё не понял, Гай – то я не принимаю необдуманных решений, - сухо сказал Ноллс. – Если я что-то делаю – то, значит, я уверен в том, что дело того стоило. Он слегка толкнул Гая в грудь, заставляя откинуться на бортик ванны. Гай охотно запрокинул голову, позволив намылить себе горло, шею и верхнюю часть груди. Судя по прижмуренным от удовольствия глазам, ему было приятно. Но Роберт отнюдь не собирался останавливаться на этом. - Вставай, - сказал он, шутливо мазнув бруском мыла по небритому подбородку Гисборна. Тот мгновенно вышел из своего блаженного оцепенения и уставился на него совершенно круглыми глазами. От осознания, что Роберт собирается продолжать и вымыть его целиком, кадык на его шее дернулся. - Я могу сам, - заявил Гисборн, заливаясь краской. Ноллс ухмыльнулся. Прекрасный аргумент, ничего не скажешь!.. - Я в этом не сомневаюсь, - заверил он Гисборна. - Просто хочу о тебе позаботиться. Только не говори, что ты стесняешься! На самом деле, было совершено очевидно, что Гисборн стесняется – но Гай, словно мальчишка, поддался на старое, как мир "но ты ведь не боишься?..", и, действительно, поднялся во весь рост. Роберт с трудом сдержался от того, чтобы восхищённо присвистнуть. Обнаженный Гисборн в самом деле выглядел потрясающе. Ноги у Гая были длинными и крепкими, небольшое количество волос на животе и на груди как будто бы нарочно притягивало взгляд к красиво проступающим под кожей мышцам, ровный темноватый член смотрелся гармонично и пропорционально, и вообще весь Гисборн – от широкой челюсти и мощной шеи и до остававшихся в воде колен – выглядел прямо-таки воплощением мечты любой девицы. Роберт девицей не был, но, однако, то, что он видел, почему-то все равно казалось ему крайне соблазнительным. Это же надо было так случиться, что такой _красивый_ человек прельстился его хмурым видом и костлявым телом! Можно было бы подумать, что Гисборн просто не разглядел его хорошенько - но надо признать, что за пять долгих лет даже ослепленный любовью человек увидит все, что надо. Но, как бы там ни было, Гай был в него влюблен – влюблен настолько, что потакал любым его прихотям, и Ноллс, к полному своему удовольствию, смог сделать все, что собирался. В процессе он плюнул на мочалку и намыливал кожу Гисборна просто руками, наслаждаясь ощущением чужого тела под его ладонями. Потом затолкал Гисборна обратно в воду, смыл с него мыльную пену и тщательно вытер полотенцем, набросив другое рыцарю на плечи, чтобы тот не мерз. Причем все это Ноллс проделал, не сумев согнать с лица несколько кривоватую, но нежную улыбку. С вытиранием, впрочем, дело почти сразу пошло наперекосяк – едва выбравшись из бадьи с водой, Гай полез к нему с поцелуями, нисколько не заботясь о том, что наброшенное на него Ноллсом полотенце при этом упало на пол. С другой стороны, кому-то вроде Гисборна наверняка было не холодно стоять голым после ванной – это Роберт в его положении стремился как можно скорее натянуть рубашку и завернуться в подбитый мехом халат. Прижимавшееся к нему тело Гисборна было горячим и на удивление податливым – глядя на его мышцы, никогда нельзя было подумать, что на ощупь Гай окажется настолько _мягким_. Он вжимался в Ноллса и самозабвенно покрывал лицо своего сюзерена поцелуями – так доверчиво и откровенно, что сердце Роберта защемило от какой-то совершенно незнакомой нежности. Правда, несколько секунд спустя Гай словно бы опомнился и попытался отодвинуться. - Мне надо побриться... - Потом побреешься, - отклонил Ноллс, придержав Гисборна за талию. Однако Гисборна мысль о его щетине явно смущала. Можно подумать, если бы он был гладко выбрит, то сошел бы за девицу. Молоденьким певчим принца Джона такой фокус ещё мог удаться, но уж Гисборну! Смешно даже подумать... - Да ладно тебе, Гай. У некоторых из француженок усы длиннее, чем у тебя сейчас, - с иронией заметил Ноллс. Это сработало. Гай среагировал резким сухим смешком – и расслабился, позволив шерифу снова притянуть его к себе. Роберт не собирался говорить ему, что темные усики, которые, действительно, виднелись на губе у некоторых женщин с юга Франции, были тонкими и мягкими, так что совсем не ощущались при поцелуе, тогда как щетина самого Гисборна была жёсткой и отчаянно кололась. Ощущение было непривычным, но Роберта это не отталкивало. От Гая его бы сейчас не оттолкнуло ничего. Он обхватил лицо Гисборна ладонями и стал неспешно целовать любовника. Уверившись, что Гисборн выбросил из головы свою дурацкую щетину, Роберт перестал придерживать его за скулы. Помассировал влажный после купания затылок Гисборна, провел ладонями по шее и спине, огладил пальцами соблазнительно нежную кожу на талии. Гисборн быстро увлекся и принялся недвусмысленно тереться о Роберта, словно предлагая перейти от поцелуев к чему-нибудь посущественнее. Роберт не отказал себе в удовольствии опустить руки с талии Гая ниже, сжав чужие ягодицы. Однако, когда Гисборн совсем уж разошелся, Роберт, не успев задуматься, с размаху припечатал его зад ладонью. - Даже не думай! Подлечись сначала... Он успел испугаться, что Гай оскорбится за такой бесцеремонный жест, но прошедшая по телу Гисборна дрожь и затуманившийся взгляд показывали, что рыцарь не чувствует себя непоправимо оскорбленным. Роберт, которого эта новая грань собственной власти взбудоражила до темноты в глазах, с наслаждением повторил свой жест, крепко придерживая Гисборна за талию, как будто бы тот собирался убежать. Гай выдохнул неразборчивое "ахххх..." – и низко нагнул голову, вжимаясь лицом в его шею. Роберта это опьянило. Наверное, в нем всегда это было – недаром же его так встряхнуло, когда в крипте Гисборн опустился на колени... Не в силах устоять перед соблазном, Ноллс отвесил вздрагивающему Гисборну еще несколько звонких шлепков – а после этого огладил его ягодицы и нежно поцеловал любовника в висок. Красный, словно шиповник, Гай, который во время этой шутливой порки, кажется, вообще не дышал, выдохнул звучно, словно лошадь после бурного галопа. Вполне возможно, что сейчас Гай был даже не против, чтобы Роберт продолжил его бить. Он, судя по его виду, вообще страстно желал, чтобы Ноллс сделал с ним _хоть что-то_. Не так важно, что – лишь бы немедленно, а не когда-нибудь потом. Здравые соображения о том, что в его состоянии повторный опыт и правда лучше отложить, Гая явно не сдерживали. И тот факт, что у самого Роберта давно стоял, и Гай не мог этого не почувствовать, по-видимому, заставлял Гисборна верить в то, что он добьется своего – нужно только быть понастойчивее. - Брось, Роберт, все со мной в порядке! Ты, часом, не путаешь меня с какой-то пятнадцатилетней девственницей, которую ты имел до этого?.. - жарко прошептал он ему в ухо. Роберт мог бы возразить, что в жизни не имел никаких пятнадцатилетних девственниц – даже самая первая его любовница была вдовой и, слава Богу, хорошо знала, чего она хочет от мужчины и чего сам Роберт хочет от неё, – однако слова Гисборна навели Ноллса на новую мысль. Он потянул Гисборна за плечо – и тот с готовностью развернулся спиной, да еще забросил руки назад и прижал Роберта к себе, нахально потираясь бедрами о его пах. Ноллсу пришлось отодвигать его, чтобы хотя бы просто развязать штаны. Распутав, наконец, проклятые завязки, Ноллс намылил свой отвердевший член и размазал оставшуюся на ладони пену по промежности и ягодицам Гисборна. Однако, когда тот собрался наклониться, опираясь о край ванны, Роберт обхватил его поперек груди и притянул к себе. - Не так, Гай… Сожми бедра, - сказал он. Гай, наконец, сообразил, чего он хочет – и свел ноги. Роберт вставил скользкий член в ложбинку между ягодиц и принялся толкаться между сжатых бедер Гая, попадая тому по мошонке. Поначалу было непривычно, но немного погодя, когда Гай догадался скрестить ноги, и все мышцы в его промежности сжались по-настоящему, Ноллс глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы. По ощущениям, это было немногим хуже, чем когда он брал Гисборна в прошлый раз – зато в придачу можно было совершенно не стесняться и двигаться настолько быстро и резко, насколько ему сейчас хотелось. Гисборну, кажется, тоже было приятно – мимоходом опустив руку вниз, Ноллс убедился в том, что от толчков в мошонку член у него стоял так, что почти прижимался к животу. Гисборн откинулся на Роберта всем своим немалым весом, запрокинув голову назад и тихонько, почти жалобно постанывая от такого своеобразного массажа. Роберт обхватил локти Гисборна и прижал их к его бокам, одновременно обнимая Гая и мешая ему своевольничать. Оставлять руки Гая на свободе было неразумно – судя по слетающим с губ Гая звукам, он бы точно потянулся побыстрее доласкать себя до пика, а это в планы Роберта определенно не входило. Если уж Гаю и потребуется помощь, то Ноллс намеревался сделать это сам. Когда они закончили, Гай утянул его в сторону спальни, двери в которую располагались в конце той же комнаты, где Ноттингем принимал посетителей. Впрочем, Ноллс не то чтобы сопротивлялся. Роберта едва держали ноги и переполняло чувство сытого довольства, так что на широкую кровать он повалился с чувством удовлетворения, уставший, словно какой-нибудь крестьянин после целого дня в поле. Гисборну даже пришлось вытаскивать из-под него одеяло – Ноллсу шевелиться, а тем более приподниматься на кровати уже совершенно не хотелось. Потом Гай скользнул к нему под одеяло, и Роберт, мельком поцеловав тянувшегося к нему Гая в нос, решительно развернул его на бок и прижал к себе – не страстным, а, напротив, умиротворяющим движением. - Тшшш… Тихо, Гай. Мне не семнадцать и даже не двадцать семь. И я, представь себе, за два последних дня почти не сомкнул глаз, - проворчал он. Сам Роберт привык мёрзнуть большую часть года. Холодный нос и щёки, холодные ступни... Сентябрь ещё даже не закончился, а он уже просыпался, поджав ноги и кутаясь в одеяло. Но Гай Гисборн оказался совершенно замечательным соседом – лежать рядом с ним было по-настоящему тепло. И сейчас, когда его ноги каким-то причудливым образом переплетались с длинными и мускулистыми конечностями Гисборна, вечно мерзнущим ступням было совсем не холодно. Какая прелесть... Кто бы мог подумать, что вместо грелки под одеяло ему следует брать в постель командира своей охраны!.. Бывшего командира, хммм. Оставить Гисборну его звание главы гарнизона Ноттингема после всего случившегося было бы неправильно. Стражники откровенно радовались, что шериф отменил казнь Гисборна – лишнее доказательство того, что Гай хорошо справлялся со своими обязанностями и пользовался симпатией своих людей. Но помиловать Гисборна и даже выпустить его из тюрьмы – это одно, а вернуть ему его должность командира гарнизона – это совсем другое. Солдаты, может быть, и не будут против его возвращения, но все равно все станут думать, что это несправедливо. Это что же получается, приближенным к Ноллсу людям можно нарушать его приказы и даже идти против закона, и их за это снисходительно похлопают по плечу и разрешат вернуться к исполнению своих обязанностей? И как Гисборн потом будет наказывать тех же самых стражников за какие-то нарушения? Ну ничего, пускай пока покрутится без звания. Зная Гая, он будет из кожи вон лезть, чтобы реабилитироваться, и рано или поздно непременно совершит нечто такое, что даст шерифу повод торжественно его простить. Тогда его восстановление в должности командира воспримут как должное, хотя на самом деле все это, конечно, такая возмутительная показуха, что, не будь он главным заинтересованным лицом – Ноллс бы такого никогда не потерпел... В отличие от Роберта, которому сейчас даже пальцем шевельнуть было лень, лежавший рядом Гай все время ерзал, как будто никак не мог устроиться с комфортом – хотя постель у шерифа была мягкой и удобной, и у Гисборна не было никаких причин без конца дергаться, как будто он лежал на тюфяке с клопами. - Хватит ворочаться, - с легкой досадой сказал Ноллс, пытаясь сгрести Гисборна в охапку и заставить его лежать смирно. Что за человек!.. Роберту было хорошо, он чувствовал себя довольным и усталым, а лежать в обнимку с Гаем было удивительно уютно и тепло. И раз уж Гисборн затащил-таки его в постель средь бела дня, Роберт считал, что после всех забот и треволнений нескольких последних дней будет неплохо часок поспать – а ёрзанье и вздохи Гисборна мешали ему соскользнуть в сладкую дрёму. В ответ донёсся ещё один страдальческий вздох. - Простите меня, милорд, - чуть слышно пробормотал он. - За что? - сонно спросил шериф. - Вы доверяли мне – а я выпустил Локсли из тюрьмы… Ноллс пожалел, что помянул про две бессонных ночи. Но, как говорится, пролитого не поднимешь – так что Роберт только фыркнул. - Да, мне в самый раз тебя прощать! Я, если помнишь, тоже выпустил из тюрьмы преступника. Вопреки всем законам, исключительно из личных чувств. Так что было бы верхом лицемерия тебя судить. - И вы совсем не сердитесь? – немного помолчав, уточнил Гай. Не столько удовлетворенно, сколько недоверчиво. Ноллс закатил глаза. - О Господи!.. Чего ты хочешь от меня? – устало возмутился он в загривок Гисборну. – На тебя наорать? Отлупить плёткой? Это тебя успокоит? Гай отреагировал нервным смешком – как будто принял его предложение всерьез. - Нет, милорд. В смысле – не надо… - Тогда помолчи и дай поспать, – с притворной сухостью распорядился Ноллс. На сей раз Гай, к счастью, действительно заткнулся, и лорд Ноттингем, расслабившись, закрыл глаза, тихонько улыбаясь в этой умиротворенной и наполненной уютом тишине. Уже соскальзывая в сон, Роберт подумал, что, кажется, он был обязан этим удовольствием проклятому Робину Гуду.