О том, как Гай Гисборн исповедовался шерифу Ноттингемскому

Гисборн расхаживал по комнате, так резко разворачиваясь у дверей и у окна, что тяжелый шерстяной плащ хлопал рыцаря по ногам. Ноллс, который сидел в любимом кресле у камина, закинув вытянутые ноги на скамеечку, и тщетно пытался читать Боэция, с трудом сдерживал раздражение из-за всех этих мельтешений. Но одернуть Гая и приказать ему сесть и перестать шататься взад-вперед по комнате было бы немилосердно. Гисборн, в отличие от него самого, был человеком действия. Услышав что-то неприятное, он не способен был сидеть на месте – ему нужно было немедленно вскочить в седло или схватиться за копье или за меч, и выплеснуть свою тревогу или злость в конкретных действиях. А новость, что отпущенный из плена Ричард въехал в Лондон вместе со своей матерью и был радостно встречен ликующим народом, безусловно, способна была выбить из равновесия и человека менее холерического темперамента, чем Гисборн. Кто бы мог подумать, что Ричарду удастся выкупить свою свободу! Ноллс подумал, что он совершил ту же ошибку, что и прежний король Гарри. Нельзя было недооценивать старую интриганку Алиенору – и ее безмерную любовь к старшему сыну… Джон, совсем было наладившийся называть себя королем Иоанном, поспешно бежал во Францию – и, откровенно говоря, Ноллс его даже не винил. Лев вырвался на волю... Надо подождать, пока он не насытится – тогда он будет куда менее опасен. Хотя, по слухам, в плену Ричарда кормили хорошо, и он даже изрядно растолстел. Но это, вероятно, потому, что Ричард с юных лет привык объедаться и обпиваться, совершенно не задумываясь об умеренности – и, если обычный его образ жизни легко позволял ему растрясти жир, то долгое сидение на одном месте привело к тому, что он расплылся и обрюзг. Можно себе представить, сколько у этого и без того беспокойного монарха накопилось неизрасходованных сил. К гадалке не ходи – будь в казне Ричарда хотя бы горстка золота, он бы уже собрал войска, взобрался на коня и принялся, по своему обыкновению, крушить все вокруг… Что, где, зачем – это дело десятое. Ричарду что Париж, что Иерусалим, что Ноттингем. Весь мир, должно быть, представляется этому человеку просто одним огромным ристалищем, созданным для того, чтобы он мог размахивать мечом и булавой и пожинать плоды своих побед (то есть на самом-то деле – поражений, так как никаких особенно внушительных побед на счету Ричарда не числилось… Даже его торжественное возвращение домой было заслугой его матушки, а уж никак не его самого). …А ведь граф Хантингтон, похоже, что-то знал, - подумал Ноллс. Иначе как могло случиться, что он тут же после возвращения короля в Лондон начал повсюду предъявлять подписанные Ричардом верительные грамоты и требовать от подданных новой присяги возвратившемуся королю? Послушный Локсли разношерстный сброд бурно радовался превращению в людей законного монарха. В самом деле, какой небывалый взлет – еще вчера быть отщепенцами, ворами и бродягами, а теперь превратиться в представителей закона, которым сам король лично поручил спросить с их недавних гонителей за фелонию и измену!.. Роберту доносили, что на людей Локсли оказанное им доверие монарха оказало прямо-таки сногсшибательное действие – все они говорили о вернувшемся в Англию Ричарде чуть ли не со слезами на глазах и, видимо, считали, что, раз уж король соблаговолил назвать их всех своими сторонниками, то он исправит все допущенные в отношении каждого из них несправедливости, и тогда в Англии настанет истинный Золотой век. Коровы начнут доиться сметаной, старик Гэмвелл признает крестьянского парня Уилла Скарлетта собственным незаконным сыном, хотя и отпирался от отцовства почти двадцать лет, а приор со слезами радости примет обратно изгнанного из монастыря монаха Тука, облобызает его, как библейский патриарх блудного сына, и позволит пить сколько угодно эля и вина и не вставать к ранней заутрене… И все это для них устроит добрый король Ричард, который на самом деле просто бросил их, словно вязанку хвороста в огонь – он знал, что в Ноттингеме и его окрестностях сосредоточена бОльшая часть преданных его брату лордов, и что крепости вроде Тикхэла и Ноттингема людям Робина не по зубам, как и большая часть окрестных замков. Но верительные грамоты своему другу Хантингтону, разумеется, послал без колебаний. Пускай Робин Гуд и его люди немного пощиплют верных Джону лордов в ожидании того, как Ричард соберет свои войска – почему нет? Заодно и избавят Англию от своего присутствия, ведь люди вроде Уилла Скарлетта и Маленького Джона Ричарду нужны ничуть не больше, чем его младшему брату или вообще любому королю. Налогов от них не дождешься, а хлопот с такими «подданными» – через край. Нет, положительно, Боэций сегодня не шел шерифу в голову… - Милорд…? - окликнул Гисборн напряженным тоном, заметив, что Ноллс поднял взгляд от книги и смотрит в огонь. Ноллс слегка сдвинул брови. Наедине Гай обычно звал его Робертом – а «милорд», как правило, не предвещало ничего хорошего. - Что? – спросил он. - Я не хотел вам говорить… в конце концов, это такая глупость… Но, думаю, по здравом размышлении, я все-таки обязан вам сказать. Кто-то из людей Робин Гуда – если только не он сам – всадил нам в ворота стрелу с посланием от Хантингтона. - В самом деле? – хмыкнул Ноллс. – И кому оно адресовано? - Вам, сэр. Ну, то есть – по большей части вам. Сопоставив этот ответ с прежними словами о не стоящей его внимания глупости, Ноллс усмехнулся углом рта. - Я так понимаю, ты прочел?.. - Да его уже _все_ прочли к тому моменту, как кто-то из стражников додумался послать за мной! – слегка покраснев, запротестовал Гай. - Прекрасно, ничего не скажешь! «Все» уже прочли, а мне ты даже не хотел показывать… Давай сюда свое письмо, - протягивая руку, велел Ноллс. Гисборн извлек из поясного кошеля измятый, грязноватый, но при этом до сих пор пытавшийся свернуться в трубочку клочок пергамента, отправленного в Ноттингем таким «оригинальным» (ну, то есть для Робин Гуда…) способом – на древке стрелы. Ноллс развернул письмо, пробежал его взглядом и поморщился. - Бог мой, я даже не знаю, что здесь хуже – почерк автора, его английский или его попытки использовать латынь… Неужто Хантингтон на пару со своим монахом не мог сочинить чего-нибудь получше? Как вам, например, такое – «Роберт Ноллс должен сдать крепость и признать себя пленником законного короля Ричарда, который назначил графа Хантингтона своим представителем в Ноттингемшире, после чего он ответит за свои преступления». Кто именно ответит – Ричард или я?.. Гай перевел дыхание. - Я рад, что вы, во всяком случае, не сердитесь, - сказал он с облегчением. – Я опасался, что это нахальное письмо вас разозлит. Роберт дернул плечом – а потом, помолчав, спросил : - Я ведь уже рассказывал тебе, что в детстве я несколько лет жил в доме своего двоюродного дяди?.. - Француза? - Да. Но суть не в этом. Когда я туда приехал, мне было лет двенадцать. А у моего дяди был сын, который был лет на пять младше меня. Противный мальчишка, но свято уверенный, что ему предстоит стать великим воином. Он был настолько убежден в своей непобедимости, что, не задумываясь, лез со мной в драку. И каждый раз побеждал, что лишний раз убеждало его в собственной силе и непревзойденных воинских талантах. Как же – я хоть и на две головы выше, а ничего не могу с ним поделать!.. Мой кузен был страшно горд собой… На самом деле его боевые навыки здесь, конечно, были совершенно ни при чем. Просто, когда я только приехал к ним, и Филипп в первый раз ко мне полез, я дал ему по шее – а его отец за это задал мне такую трепку, что я предпочел в будущем не воспитывать своего нахального кузена, как бы тот на это ни напрашивался. Я рассудил, что получать тумаки от семилетнего мальчишки всё-таки куда приятнее, чем от его отца. У дядюшки была тяжёлая рука. - Вот же засранец, этот ваш кузен! - зло сказал Гай, когда Роберт умолк. Ноллсу стало смешно. В этой его реакции – весь Гай… Дураком Гисборн совершенно точно не был – но, когда дело касалось Ноллса, его мысли двигались какими-то причудливыми и непостижимыми путями. Вот и сейчас он, казалось, искренне считал, что Ноттингем нуждается в сочувствии по поводу обид, случившихся двадцать пять лет назад!.. - Ну, это пустяки... На самом деле, мой кузен не так уж плох, - возразил Роберт, ухмыляясь. – Когда он подрос, и вся эта история уже подзабылась, мы с ним отлично ладили. И не об этом сейчас речь. Я вспомнил про нашу первую встречу только потому, что поведение вашего друга Хантингтона здорово напомнило мне поведение Филиппа той зимой, когда я только прибыл к дядюшке. Наш Робин сейчас тоже чувствует себя непобедимым, хотя в одном только Ноттингеме, не считая Тикхила и остальных окрестных крепостей, более чем достаточно солдат, чтобы смести с лица земли весь его сброд… который Локсли так неосторожно вытащил из леса к нашим стенам. Вот только потом Ричард приведёт свои войска из Лондона – и от нас всех мокрого места не останется. Так что наш Робин может с чистой совестью задирать нос и упиваться своей доблестью – ну совсем как Филипп... И, если так подумать, то самым разумным в нашем положении будет поступить так же, как я поступал в свои двенадцать лет – то есть сдать Локсли Ноттингем. - Что?!.. – заключение, которым Ноллс внезапно подытожил свою речь, произвело на Гисборна такое впечатление, как будто его ударили молотком по голове. – То есть как… это… «сдать»?.. - Да очень просто, - сказал Ноллс. – Раз уж принц Джон бежал, а король Ричард – снова наш законный сюзерен, то я не вижу смысла дожидаться королевских войск и принуждать людей к напрасному кровопролитию. Дело уже проиграно. А королю будет куда труднее сорвать злость на местных лордах, если уступить прямо сейчас… Хантингтон хочет Ноттингем? Пускай берет. В общем-то подобная прагматичность, в самом деле, всегда была в духе Ноллса. Но при этом оставалось одно «но»… - И ты действительно готов преклонить колено перед _Локсли_? – недоверчиво спросил он Роберта. Тот криво усмехнулся. - Нет, конечно. Я готов открыть ему ворота. Пусть себе заходит в Ноттингем и делает, что хочет. Но торжественно встречать нашего Робин Гуда с его сбродом я не собираюсь – много чести. Гай наморщил лоб, пытаясь уследить за мыслью Роберта – но обнаружил, что совсем не понимает хода его рассуждений. - Но, милорд!.. Если вы не сдаетесь – вы даже не пленник. Вас можно убить на месте, без суда и приговора. - Ужас, - равнодушно сказал Ноттингем. От этого безразличия дыхание у Гисборна перехватило, в груди болезненно сжалось. - Как ты можешь так говорить?! – чуть не прорычал он. Губы Роберта изогнулись в бледной, сардонической улыбке. - Боже, Гай!.. А ты как себе представляешь финал этой истории? Ты, может, думаешь, что наш король, заново подчинив себе всю Англию, погладит меня по головке за попытку возвести его брата на престол? Опять же – если Джон когда-нибудь попадет к брату в руки, то Ричард, скорее всего, его не казнит. Братоубийство – это слишком дурно пахнет. Но кого-то же надо казнить в деле о государственной измене?.. Гарри после мятежа, затеянного Ричардом в шестнадцать лет, тоже казнил «дурных советчиков», сбивших его наследника с пути… Теперь взгляни на дело с другой стороны. Хантингтон – местный житель и вдобавок в родстве с половиной графства. Его ненависть относится прежде всего ко мне и к принцу Джону. Но он навряд ли станет мстить бывшим соседям и насаживать их головы на пики. А Ричард – совсем другое дело. Для него местные лорды – не знакомые с детства люди и родня, а настоящее осиное гнездо мятежников, которые поддерживали его брата. И причин щадить этих людей у него нет. Ну, кто-нибудь, положим, купит себе жизнь, набив его сундуки золотом. А остальные прямиком пойдут на плаху… Когда наш король сделал широкий жест и вручил Хантингтону Ноттингемшир, он, разумеется, не рассчитывал на то, что кто-нибудь из нас признает назначение Локсли наместником, и тот _действительно_ получит здесь реальную власть. А ведь, по сути, Локсли нам удобен – он определенно будет ходатайствовать перед королем за земляков и дальнюю родню, и Ричарду даже придется в чем-то ему уступить – ведь Локсли, как-никак, столько сражался за него, пока он был в изгнании!.. Вот и прекрасно. …И к тому же – есть ведь еще ты, - добавил Ноллс, ласково посмотрев на Гисборна. - Локсли твой давний друг, и к тому же обязан тебе жизнью. Для меня это еще одна причина сдать Ноттингем Локсли, а не дожидаться Ричарда. Я буду рад, если ты выйдешь из этой истории живым и невредимым. - Ты действительно считаешь, что я тебя брошу – или просто хочешь меня оскорбить?.. – процедил Гай. Ноллс пожал плечами. - Ты неправильно ставишь вопрос, - возразил он. – Если мне в любом случае придется умирать, то единственное, что может меня порадовать – это знать, что ты не пострадаешь. Не вижу тут ничего обидного. Разве ты сам на моем месте не рассуждал бы точно так же?.. Гай прикусил губу. Тут Ноллс его, действительно, поймал – хотя более справедливыми или же лестными для Гая его предложение воспользоваться дружбой с Робин Гудом, чтобы спасти собственную шкуру, от подобного жонглирования словами, разумеется, не становилось. Но спорить с шерифом было совершенно бесполезно – в искусстве риторики Ноллс дал бы ему сто очков вперед. - Как скажете, милорд, - процедил он. После чего, не спрашивая позволения уйти, демонстративно развернулся к Роберту спиной и направился к выходу. Про себя он в этот момент почти злорадно думал – надо же, как здорово ты все придумал, Роберт!.. Да вот только будь я проклят, если ты действительно заставишь меня это сделать!.. - Стоять, - голос шерифа настиг Гисборна уже на полпути к дверям. – Я, кажется, тебя не отпускал. Гаю очень хотелось обернуться и сказать шерифу Ноттингема, куда тому следует отправиться вместе со своими приказами. Но, после некоторой внутренней борьбы, он все-таки медленно развернулся и наклонил голову. - Извините, милорд, - с тяжелым вздохом сказал он. - Мне показалось, вы сказали уже все, что собирались. Последняя фраза прозвучала достаточно ядовито, несколько утешив Гая в его осознании своего поражения. - Поди сюда, - приказал Ноллс. Гай медленно направился к нему. «Что дальше?.. – угрюмо думал он про себя. – Прикажешь опуститься на колени?.. Черт тебя возьми, Роберт! Ты знаешь, что я готов сделать, что угодно – и тебе хватает совести использовать это против меня». Однако, когда Гисборн подошел почти вплотную, Ноллс поднялся с кресла и, положив руку ему на затылок, мягко притянул его к себе. Скользнул губами по его щеке, поцеловал его сначала в угол рта, а потом просто в губы – вдумчиво и бережно, как будто бы они не целовались уже сотни раз до этого. - Ты преклонишь колено, Гай. Выразишь сожаление, что служил узурпатору… нет, лучше – человеку узурпатора, это звучит невиннее… А после этого – выразишь полную готовность искупить прошлые заблуждения на деле и верой и правдой служить Ричарду. Понял меня?.. Считай это приказом сюзерена – и не разбивай мне сердце из-за своей глупой гордости. «Да кто бы говорил о гордости!..» - мысленно возмутился Гай. Но Ноллс держал его за подбородок, требовательно заглядывая Гисборну в глаза – и Гай слегка кивнул. Однако сдаться его вынудил не поцелуй и не приказ, а совершенно новая – и совершенно замечательная мысль, внезапно осенившая его мгновение назад. Конец марта всегда был временем непредсказуемой погоды. Когда из-за туч выглядывало солнце, его толстый плащ казался Гаю слишком жарким, а когда небо снова темнело, резкий ветер начинал пробирать всадника до костей. Путь до монастыря цистерианок показался Гаю не особенно приятным, и, въезжая в знакомые низкие ворота из грубых, едва-едва обтесанных камней, Гисборн почувствовал облегчение из-за того, что путешествие окончено. Естественно, в сам монастырь его не пропустили. Старый, как Мафусаил, привратник с белым пятном катаракты на глазу оставил рыцаря в своей сторожке, а сам захромал к жилым постройкам по тропинке между огородных грядок. Не менее древняя жена привратника тем временем налила Гаю кружку довольно жидкого эля – прополоскать горло от дорожной пыли. Пиво, по мнению Гая, было исключительно паршивым, но зато, по крайней мере, ждать ему пришлось недолго. Скоро дверь открылась снова, и вместе с привратником в дом вошла Мэрион – чуть более серьезная и взрослая, чем ему помнилось, но все такая же красивая. С копной пшенично-золотых волос, красиво завивающихся надо лбом и прикрытых белым платком, делавшим Мэрион слегка похожей на стоящее в Ноттингемской церкви изваяние Девы Марии. Гисборн поднялся на ноги. При других обстоятельствах он бы поцеловал Мэрион руку, но сейчас он не был до конца уверен, допустим ли подобный фривольный жест в стенах монастыря – а потому лишь поклонился, приложив ладонь к груди. - Ох, Гай!.. Я поначалу даже не поверила, когда услышала, что это вы! – с обычной своей непосредственностью сказала девушка, встретившись взглядом с выпрямившимся Гисборном. – Я думала, вы больше никогда не захотите меня видеть. Я хочу сказать – после всего случившегося… Думаю, лорд Роберт меня ненавидит. - Что вы!.. – удивился Гай. – Лорд Ноттингем очень переживал за вас – но он был рад узнать, что вы находитесь в безопасности. Вы можете чуть-чуть пройтись со мной – или это запрещено здешними правилами? Ее большие, золотисто-карие глаза сверкнули – совсем как в те времена, когда Мэрион жила в Ноттингеме и устраивала Гисборну какую-то очередную каверзу. - Вообще-то это, разумеется, запрещено. Но думаю, что настоятельница не рассердится, если мы с вами прогуляемся по огороду. Я ведь не монахиня, и вообще скоро выхожу замуж… - Поздравляю вас, Мэрион, - ответил Гай. – Собственно, о вашем браке с графом Хантингтоном я как раз и хотел бы с вами поговорить… Когда он объяснил старательно пытающейся не наступать на грядки Мэрион, что он хотел бы, чтобы она помогла спасти Роберта Ноллса, его собеседница, к его большому облегчению, отнеслась к этим планам с полным пониманием. - Конечно, Ноллс ни в чем не виноват. Это все принц Джон! – тут же заявила она. Гисборн подумал, что, если что-то в принципе было способно довести всегда спокойного Ноллса до настоящего бешенства – то это именно подобные слова. Если бы он слышал Мэрион, он бы, наверное, впервые в жизни вышел из себя и наорал бы на свою бывшую подопечную, объявив ей, что она просто глупая девчонка, которая понятия не имеет о том, как на самом деле устроена жизнь. Он бы, вне всякого сомнения, cказал, что он все это время делал то, что считал – и сейчас считает – единственно правильным, и в оправданиях, в особенности таких идиотских, точно не нуждается. По счастью, Роберта здесь не было, и ничто не мешало Гисборну устраивать дела по собственному усмотрению. - Лорд Ноттингем – хороший человек, - уверенно сказала Мэрион. – Я знаю, Робин его ненавидит – но я никогда бы не позволила ему причинить лорду Роберту какой-то вред. Вы сами знаете, он был мне почти как отец… - Спасибо, Мэрион, - искренне сказал Гисборн. Он испытывал такое облегчение, заручившись ее согласием помочь, что от избытка чувств преклонил колено прямо посреди комковатой, сухой земли и побегов прошлогодней фасоли, и поцеловал Мэрион руку, уже не задумываясь о монастырских правилах. – Вы даже не представляете, как я вам благодарен! - Ну почему же?.. Очень даже представляю. Будь на месте лорда Ноттингема Робин – я бы чувствовала то же самое, что вы теперь. - Э-хмм!... - промямлил Гай, не представляя, как он должен реагировать на это заявление. О его особой близости к шерифу, вероятно, знала каждая собака в Ноттингеме – подобных вещей не утаишь, да они с Ноллсом, откровенно говоря, и не были образцом скрытности. Но до сих пор Гай ещё никогда не сталкивался с тем, чтобы кто-нибудь говорил об этом вслух – во всяком случае, прямо ему в лицо. О неизбежных пересудах за спиной речь, разумеется, не шла. Любой, за исключением разве что Мэрион, счёл бы подобный разговор не только неуместным, но и далеко не безопасным. Гисборн имел репутацию человека, которого лучше лишний раз не провоцировать. Мужчине Гисборн за такие разговоры просто дал бы в челюсть. Но как реагировать на слова Мэрион – к тому же явно не желавшей его оскорбить – он положительно не знал. - Мне кажется, что это не вполне приличный разговор, - выдавил он в конце концов, поднявшись на ноги. Но Мэрион и не подумала смутиться. - Да бросьте, Гай... Передо _мной_ можете не стесняться. Ещё когда мы с вами только познакомились, я сразу поняла, что вы к неравнодушны к лорду Ноттингему. - Вот как?.. – выдавил Гай. - Конечно, да. У вас глаза буквально стекленели, стоило заговорить о Ноллсе. Если мы с вами играли в шахматы, а он садился рядом и начинал давать мне советы, вы краснели – и потом всегда играли совершенно отвратительно. На самом деле, даже странно, что он сам этого не замечал – ведь вообще-то он довольно наблюдателен... Мне все это, конечно, поначалу показалось странным – я хочу сказать, вы же не девушка. Но потом я привыкла. И я очень рада, что у вас в конце концов все сладилось... Хотя, сказать по правде, я бы в жизни не подумала, что из этого что-то может получиться. Наоборот, мне тогда было вас жаль. Я думала – бедняжка Гай, вот уж кому не позавидуешь! - Мэрион, ради Бога!.. - страдальчески морща лоб, простонал Гисборн. - В общем, я рада, что у вас все хорошо, - заключила она. И тут же загорелась новой мыслью. – Знаете, что?.. Давайте прямо сейчас вместе поедем к Робину! Вы скажете ему, что Ноллс готов открыть ему ворота и сдать крепость – а я прослежу, чтобы они с лордом Ноттингемом не бросались друг на друга, как два мартовских кота. - Как это «мы поедем к Робину»? – не понял Гай, чувствуя, что у него идет кругом голова. - На вашей лошади, - сказала Мэрион, как будто Гая интересовал вопрос о способе передвижения. – Она ведь выдержит двух всадников одновременно?.. Гисборн несколько секунд помедлил – а потом махнул рукой. Черт с ним со всем… Все равно в окружении таких людей, как Ноллс с его интригами и его гордостью, слишком решительная для девушки Мэрион и Хантингтон с его авантюризмом, пытаться быть единственным человеком, сохраняющим здравый рассудок, совершенно бесполезно. - Хорошо, поехали… Хотя граф Хантингтон, по-видимому, сделал все возможное, чтобы придать своим сторонникам вид настоящего войска, выглядели его люди все равно не слишком впечатляюще. Вооружены они были кто во что горазд. Луки с дубинками были практически у всех, а вот мечи – лишь у очень немногих. Что же до кольчуг и шлемов, то их и вовсе можно было посчитать по пальцам. Большинство носили стеганые войлочные куртки, кожаные нарукавники и прочую одежду, подходящую для браконьеров и крестьян, но точно не для тех, кто собирался двинуться на Ноттингем. «Сидели бы лучше в своем лесу» - подумал Гисборн. Там у них, по крайней мере, было против рыцарей и латников какое-никакое преимущество… Хантингтон, правда, понимал, что на открытом месте даже небольшой отряд обученных солдат просто сметет его людей, поэтому предпринял кое-какие меры предосторожности – вместе с людьми Робина Гуда было множество телег, которые Локсли явно рассчитывал при первой же необходимости превратить в подобие походных укреплений. Это было, несомненно, лучшее, что был можно было сделать в его положении – но Гисборн полагал, что, дойди дело до рукопашной, этого было бы недостаточно. Зато над толпами сопровождающего Локсли сброда гордо развевалось несколько знамен со львами Ричарда. Игравшее на алом шелке мартовское солнце придавало всей этой картине праздничный и беззаботный вид. Хантингтон, едва ли не единственный из всех ехавший на коне, первым увидел приближавшегося всадника. И, опознав в ехавшей на лошади девушке свою невесту, выбрался из-за кольца тележных укреплений и поскакал им навстречу, взмахом руки приказав остальным опустить луки. При виде Гая Гисборна голубые глаза Локсли яростно сверкнули. "Не придумал ничего умнее, чем спрятаться за девчонкой?!" - казалось, читалось на его лице. Если бы дело касалось только его, эта гримаса Робина Гая бы здорово задела. Но речь шла о лорде Ноттингеме и его спасении – и Гисборн находил свой план великолепным. Посмотрев на Робина поверх плеча его невесты, до сих пор одетой в грубое монашеское платье, Гай насмешливо пошевелил бровями – и издал губами беззвучное "Пффффф!", как в детстве, когда ему удавалось ловко обставить своего приятеля в какой-нибудь игре. На его памяти, Хантингтон всегда злился из-за поражения в любом, даже самом пустячном состязании, но быстро остывал и начинал смеяться – и над самим собой, и над Гисборном. Гай, в отличии от него, сердился редко – но зато гораздо дольше своего лучшего друга. Так что если уж Локсли случалось чем-нибудь его разозлить, то будущий Робин Гуд долго ещё ходил за ним с недоуменно-огорченным выражением лица. "Ну Гай!.. Ну что ты дуешься?.." Когда Локсли услышал, что лорд Ноттингем решил открыть ему ворота крепости – лицо у него удивлённо вытянулось. На подобное он явно не рассчитывал. Правда, он быстро овладел собой и неприятно усмехнулся. - Что, Гай? До твоего хозяина дошло, что, раз принц Джон сбежал на континент, его песенка спета? Хочет успеть переметнуться к победителям?.. Интересно, с чего он взял, будто ему здесь будут рады… Многие из его товарищей, оказавшихся в тот момент поблизости, с готовностью расхохотались. Ноттингема здесь явно не жаловали. От выражения, с которым Локсли говорил о его сюзерене, Гаю захотелось дать своему старому приятелю по морде – и плевать, что за ними сейчас во все глаза следила целая толпа преданных Робину людей. - Поезжай в Ноттингем – и сам спроси моего господина, что он думает, - сухо ответил Гай. – Сдается мне, ты будешь удивлен… По правде говоря, сам Гисборн предпочел бы, чтобы Ноллс не прилагал особенных усилий, чтобы удивить Робина Гуда. Присутствие Мэрион было, конечно, сильным средством – но всему же есть какие-то границы. Если Ноллс начнет с обычной своей откровенностью выкладывать Робину и его товарищам, что именно он думает о них, их короле и благе Англии – его не то что Мэрион, а даже и сама Дева Мария не спасет от казни за измену. И, надо признать, момент пугавшей Гая встречи в самом деле выглядел примерно так, как он и опасался. Роберт, как он и говорил, приказал беспрепятственно впустить людей короля в крепость, но не вышел встречать Хантингтона у ворот. И более того – когда Робин с его товарищами, Мэрион и Гаем, поднялись в донжон и вошли в личные покои Ноттингема, тот продолжал сидеть на своем кресле с книгой. Со стороны могло показаться, что он никуда не уходил с тех самых пор, как Гисборн был здесь в прошлый раз. Услышав шум у двери, Роберт поднял взгляд, и, без особенного интереса посмотрев на ввалившихся в комнату людей, сказал: - А, Хантингтон, вы уже здесь… - Встаньте, - приказал бывшему шерифу Робин, остановившись на середине комнаты. Ноллс знакомо шевельнул бровью. - С какой стати? Вы, насколько мне известно, младше и по возрасту, и по положению... - Но я хотя бы не изменник, - язвительно сказал Робин. Ноллс охотно согласился : - Не изменник. Вы, Локсли, простой бандит. Не имею привычки вставать перед ворами и разбойниками... - Джон, подними его, - резко сказал Робин своему спутнику. Громадный Джон с готовностью направился к Ноллсу. Гай напрягся, чувствуя, что все мышцы в его теле натянулись, как струна. Сейчас эта здоровая орясина вцепится в Ноллса, словно терьер в крысу – и тогда он точно не удержится и врежет Маленькому Джону в челюсть. И плевать, чем это кончится… Но, когда громадная лапища Маленького Джона сгребла его за локоть, Ноллс поднялся сам - с такой непринужденностью, как будто бы стоящий перед ним гигант подошёл только для того, чтобы ему помочь. Громадная фигура Маленького Джона выражала замешательство. Применять силу к человеку, который вроде бы не сопротивляется, было как будто уже излишне, а поддерживать его под локоть – просто глупо... Но и отпустить шерифа после приказа своего командира он тоже не мог. Ноллс же насмешливо смотрел на Локсли, словно говоря – ну вот, теперь я не приветствую вас и ваших товарищей, а подчиняюсь грубому насилию. В моих глазах, приличия соблюдены; я удовлетворен. Робин поморщился. - Уберите его отсюда. Видеть его не хочу... - Я, Локсли, тоже не в восторге от вашего общества, - сообщил Ноллс. После чего невозмутимо проследовал за правой рукой Робина к дверям. Гисборн с трудом удержал звучный, облегченный вздох. Всё-таки в первый и самый рискованный момент никто не пострадал... Он, правда, злился на шерифа Ноттингемского за то, что тот намеренно дразнил своих противников, не думая о чувствах Гисборна. Но следует признать, что Ноллсу удалось не_сдаться Робину с некоторым изяществом. Самым неприятным в тюрьме Ноттингема предсказуемо был холод. Роберту казалось, что он давно перестал чувствовать пальцы на руках и на ногах. Он бы прошелся взад-вперед по камере, чтобы согреться, но цепь, тянувшаяся от его лодыжки к кольцу в стене, мешала ему отойти от своего соломенного тюфяка. Так что шериф просто сидел на своем отсыревшем и коловшемся матрасе, обхватив себя руками и полуприкрыв глаза. Он думал о Боэции, о Гае Гисборне, о том, что сейчас делает принц Джон и где он может быть, и еще о куче самых разных вещей – но, несмотря на то, что тем для размышления вроде бы было предостаточно, время тянулось страшно медленно. Поэтому, когда дверь неожиданно открылась, и в его камеру вошел Локсли, Ноллс хотя и удивился его появлению, все же почувствовал, что рад этому неожиданному посетителю. Какое-никакое, а все-таки развлечение. Тем более, что, принимая во внимание непредсказуемость Робина Гуда, Ноллс не мог даже предположить, что Локсли ему скажет. И Хантингтон его не разочаровал. С минуту он молча смотрел на шерифа сверху вниз, а потом заявил : - Гай говорит, что это вы велели ему меня отпустить, когда принц Джон хотел меня казнить. Ноллс рассмеялся. - Я?!.. - осипшим голосом повторил он. – Гай лжет. Обычно он этого не делает, но в данном случае ему, видимо, слишком уж сильно хочется спасти мою шкуру. Этот идиотизм он провернул без моего ведома. Я бы вас обязательно повесил. Робин не удивился – видимо, и сам прекрасно понимал, что словам Гисборна верить нельзя. А вот следующий вопрос явно дался Робину нелегко. - А правду говорят, что Гай... Что вы с ним... - Что вас так смущает, Локсли? Мы с вами взрослые люди... Ну, во всяком случае, один из нас, - насмешливо сказал шериф. - И вы, вроде бы, не священник, чтобы беспокоиться о моей бессмертной душе! - О вашей душе я не беспокоюсь. Я вообще не уверен, что она у вас имеется, - парировал Хантингтон. - Но Гай – это другое дело. Он мой друг. По крайней мере, был им много лет. Ноллс криво усмехнулся. - Если вы хотите знать мое мнение – то у Господа есть дела поважнее, чем беспокоиться из-за "грехопадения" вашего друга. В мире, где добрые христиане каждый день режут друг другу глотки, недостаток целомудрия у Гая Гисборна – явно не главное огорчение Всевышнего. Робин кивнул, как будто бы шериф сказал именно то, что он рассчитывал услышать. - Я всегда думал – как вышло, что такой хороший парень, как Гай, оказался на стороне такого мерзавца, как вы. Что он, вообще не видел, с кем связался?.. Но, конечно, раз вы его совратили, многое становится понятнее, - заметил он. "Это ещё кто кого совратил" - подумал Ноллс. Он мог бы возразить, что Хантингтон фатально заблуждается – Гисборн верно служил ему задолго до того, как стал его любовником. И уж точно Роберт не пользовался молодостью и неопытностью Гая, только что приехавшего в Ноттингем. Ну, словом, все было совсем не так, как тут изображал этот защитник поруганной добродетели. Он бы так о заповеди "не укради" заботился, как о чужом "разврате"!.. Хотя, конечно, переживать за чужое целомудрие – самое милое занятие. Недаром все ханжи на свете, как один, предпочитают его всем другим благочестивым упражнениям. Но Локсли никаких объяснений не заслуживал, так что Ноллс ограничился только презрительным пожатием плечами. - Вы даже понятия не имеете, какой напор мне сейчас приходится выдерживать из-за вас. Часть моих людей хочет, чтобы я вас вздернул. Мэрион настаивает, чтобы я не смел вас даже пальцем тронуть. Ричард хочет, чтобы я послал вас в Лондон. И никто из них, по-моему, не понимает, что я при всем желании не смогу удовлетворить их всех!.. - Да, Локсли, вам и впрямь не позавидуешь… Я могу чем-то вам помочь? – с язвительным сочувствием поинтересовался Ноллс. Хантингтон бросил на него испепеляющий взгляд. - Не своими дурацкими остротами уж точно… Я думаю, что самый дельный план выдвинул Гай. Вам нужно убежать. В этой старой тюрьме должна быть масса потайных ходов. Ноллс озадаченно нахмурился. - Да нет тут никаких ходов… - А я вам говорю, что есть, - отрезал Хантингтон. – И вы, как шериф Ноттингема, разумеется, должны их знать. Поэтому, когда вам удастся сбежать – никто особенно не удивится. И самое главное – я буду совершенно ни при чем. Ноллс несколько секунд смотрел на Робина, пытаясь осознать, насколько он серьезен – а потом рассмеялся, несколько более искренне и весело, чем раньше. - Никогда бы не подумал, что вы такой подкаблучник, Хантингтон!.. - Идите к дьяволу… В смысле, берите Гисборна и убирайтесь c глаз моих долой. Дай Бог, я больше никогда вас не увижу, - сухо сказал Локсли. Тем не менее, несмотря на недвусмысленно выраженное желание не видеть Ноллса, Робин почему-то не спешил оставить узника и продолжал стоять посреди камеры, все так же глядя на шерифа сверху вниз. - Мэрион хочет, чтобы вы были ее _посаженным отцом_, - пожаловался он, в конце концов. Ноллс язвительно осклабился. - Ни в коем случае. Я бы за вас свою дочь не выдал. - Так я скажу ей, что вы отказались?.. - с облегчением спросил Локсли. - Можете даже сказать, что пытались меня уговорить, - милостиво согласился Ноллс. Хотя после их нынешнего разговора он ничуть не сомневался в том, что Локсли сделает нечто подобное и без его прямого позволения. Проникновенно врать – это в положении Локсли единственный способ сохранить семейную гармонию. Робин, должно быть, уже понял, что с его невестой шутки плохи. Ну, может быть, с такой женой ему в конце концов придется хоть немного поумнеть. Или хотя бы притвориться... В своей жизни Роберту не раз случалось пересекать Ла Манш – иногда по семейным надобностям, иногда по поручению своего сюзерена… Но покидать Англию изгнанником и беглецом ему довелось в первый раз. Поэтому было тем более странно, что, глядя на удаляющиеся от них белые меловые скалы, он не чувствовал ни горечи, ни надрывной тоски наподобие той, которую изливал в своих стихах Овидий. Напротив – как ни странно, сейчас Ноллс чувствовал себя гораздо лучше, чем когда-либо за несколько последних лет. Ему казалось, что он сбросил с плеч тяжелый груз. - Милорд?.. – негромко спросил Гай, и Роберт понял, что уже пару минут довольно пристально смотрит на рыцаря и молча улыбается – что, разумеется, не могло не озадачить Гисборна. Ноллс закатил глаза. - Господи, ну теперь-то почему «милорд»?.. Тебе не кажется, что при моем нынешнем положении это слегка не к месту? Если ты пытаешься подобным образом показать мне, что ты по-прежнему мне предан – то, поверь, я не такой дурак, чтобы после всего случившегося еще нуждаться в демонстрациях и подтверждениях. Лицо Гисборна озарилось радостной улыбкой. - Ты уже решил, что собираешься делать во Франции? – спросил он Роберта. - Принц Джон должен быть где-то на материке. И Филлип Август собирается воевать с Ричардом. Ему понадобятся надежные люди… Хотя, если честно, я не очень-то хочу сразу же по приезду, едва ступив на французский берег, снова вдевать голову в ярмо. Есть же на свете и другие вещи, кроме королей с их склоками. Может быть, нам стоит плюнуть на них всех и провести лето у моего кузена, о котором я тебе рассказывал. Их замок стоит на берегу Рона. Холмы, виноградники… С элем там будет посложнее, чем у нас, зато вина сколько угодно, и оно дешевле, чем вода в реке. А какая охота, Гай!.. Кабанчиков не нужно даже загонять – они выскакивают тебе прямо под ноги. Тебе понравится. - Мне уже нравится, - тихо ответил Гай. – Не представляешь, как приятно видеть тебя таким… я даже не знаю… беззаботным, что ли? И потом – во Франции, по крайней мере, теплый климат. Роберт усмехнулся. Помнится, впервые пересекая Ла Манш, он тоже думал, что в стране, где созревает виноград и делают оливковое масло, должно быть тепло… Теперь Ноллс уже не был так наивен. - Ты плохо знаешь Францию!.. – с усмешкой сказал он. – В Марселе – постоянный ветер с моря, в Авиньоне и в Лионе – сквозняки с реки, а уж Париж – ну, это вообще та еще мерзлая дыра… Но знаешь, меня это не особенно волнует. В твоем обществе, во всяком случае.