Все будет хорошо, если закрыть глаза

Назуми стоял за стойкой, как за тонкой гранью между реальностью и иллюзией. Кафе, где воздух был насыщен ванилью, кофе и тихими разговорами, казалось пародией на жизнь. Тряпка в его руках двигалась по столу, словно пыталась стереть не грязь, а саму скуку бытия. Для гостей он был всего лишь официантом — фартук, неуверенный взгляд, безразличие. Но внутри него всё ещё мерцало слабое воспоминание: Токийская школа Дзюдзюцу, товарищи, лекции. Эти воспоминания ощущались, как комары: назойливо жужжащие где-то на границе сознания, но слишком мелкие, чтобы их поймать. Дверь кафе скрипнула, будто объявляя о начале очередного акта в этой мизансцене абсурда. Вошёл Гето. Его плащ блестел от дождя, волосы сползали на плечи, а глаза сияли холодной уверенностью. Он не просто вошёл — он наполнил собой пространство, как тёмная жидкость, растекающаяся по неровной поверхности. — Кофе. Чёрный. Без сахара, — голос его был настолько сухим, что казалось, будто он выжег в воздухе дыру. Это был не запрос, а констатация — факт, который невозможно оспорить. Назуми кивнул, как автомат, машинально запуская кофемашину. Аппарат заурчал, выбрасывая запах горечи. Всё это казалось не ритуалом, а абсурдной симуляцией жизни. Назуми наливал кофе, чувствуя, как внутри него что-то обрушивается — старое "я", которое он давно спрятал, снова пыталось подняться. — Ты ведь колдун, — сказал Гето, не смотря на Назуми. Это была фраза, брошенная в пространство, как бутылка в океан: её смысл всплывёт тогда, когда кто-то рискнёт достать её. Назуми замер. Пальцы застыли на ручке кофемашины, словно сама реальность решила приостановиться, чтобы посмотреть, что будет дальше. Колдун? Да. Был. Когда-то. Но эти слова резонировали внутри него, как разбитое стекло. — Да, — тихо ответил он. Голос звучал, будто его вытащили из глубины колодца. В этом "да" не было ни гордости, ни стыда, ни радости. Просто факт. Гето взял чашку кофе. Он долго смотрел на Назуми, его взгляд был пронизывающим, как скальпель хирурга. Но вместо того, чтобы разрезать реальность, он вскрывал что-то невидимое — трещины в Назуми, которые тот прятал под рутиной. — И что ты тут делаешь? Моешь посуду? —спросил Гето. Это прозвучало не как упрёк, а как удар в солнечное сплетение — неожиданно, больно, но невозможно избежать. Назуми почувствовал, как в груди зашевелилась пустота, словно там завёлся паразит, питающийся всем, что осталось от его амбиций. —Я...официант, — проговорил он, и слова эти звучали фальшиво, как неумело сыгранная нота на старом пианино. Гето усмехнулся, его улыбка была не тёплой, а такой, которая режет воздух. Он отпил кофе, будто оценивая, какому проклятию Назуми посвятил свою жизнь. — Ты думаешь, это твоё место? Среди чашек и тряпок? —произнёс он, не отрывая глаз от Назуми. Это был не вопрос, а приговор. Назуми почувствовал, как кровь приливает к лицу, но ответить не мог. Всё, что он мог—это стоять, ощущая, как пустота внутри него растёт, становясь живым существом. Гето положил на стол деньги. Слишком много денег. Это не была плата за кофе — это был жест, подобный тому, как если бы кто-то оставил своё имя выжженным на столе. — Мы ещё встретимся, — сказал он, прежде чем исчезнуть за дверью. Когда дверь закрылась, мир вокруг снова стал серым. Назуми смотрел на деньги, чувствуя, как внутри него, словно в замкнутом пространстве, начинает звучать тихий, пронзительный звон.