Все будет хорошо, если закрыть глаза

Когда ты юн, мир кажется необъятным. Но не потому, что он велик, а потому, что ты ещё не видишь его стен. Пространство кажется пустым, как огромный склад, где каждый звук — твой собственный шаг. Лишь слабые шёпоты отражений в воде намекают, что где-то есть выход. Но мир Гето не был складом, и выхода в нём не существовало. Здесь не было времени. Здесь не было ни старости, ни молодости. Здесь был только момент, и этот момент принадлежал ему. Назуми был ещё слишком молод, чтобы понять, где кончается жизнь и начинается посвящение. Он ушёл из кафе потому, что ненавидел его, потому что не видел другого выбора. Восемнадцатилетний мальчик, только-только вылепленный наивностью. Его идеализм был похож на пар на зеркале: всё искажал, не давая разглядеть, что находится за границей отражения. Гето стал тем, кто стёр этот пар, раскрыв пустую витрину. — Всё, что тебе нужно, — это быть, — говорил Гето, его голос звучал так, словно каждое слово было отполировано до блеска. — Ты думаешь, ты живёшь? Нет, ты лишь отражаешь тени. Но если ты останешься рядом со мной, ты станешь больше, чем просто тень. Назуми не ответил. Он следовал за Гето, потому что следовать казалось проще, чем смотреть в пустоту. Он был слеп, но слепота не пугала его — это был его выбор. Она давала странное утешение: если ты ничего не видишь, значит, не надо думать о том, куда идти. Культ Гето не был религией. Это было возвращение к истокам, где мир — это не сумма законов, а их отсутствие. Там не существовало морали, только энергия, вращающаяся по замкнутым кругам. Гето не объяснял этого. Он не диктовал. Он был. Его существование поглощало всё, что Назуми считал собой. И Назуми подчинялся, сначала машинально, потом осознанно. Лишь поздно ночью, когда тени их «встреч» растворялись, а воздух наполнялся странной вязкостью, он начинал понимать, что быть рядом с Гето— это и есть цель. Это был конец пути, на котором он даже не знал, что искал. — Ты понимаешь, что ты мне нужен? — однажды сказал Гето. Его голос был мягок, как атласная верёвка, обвивающая шею. — Ты не просто человек. Ты мой сосуд, мой инструмент. Я — это не только я. Я — это мы. Ты больше не ты. Ты — часть меня. Когда Гето провёл пальцами по его шее, Назуми ощутил лёгкую, едва уловимую боль. Это была не физическая боль, а нечто глубже, что-то, что разрывает тонкую плёнку между «я» и «мы». Он чувствовал, как эта боль заполняет его, вытягивая из него всё, что когда-то имело значение. Старые страхи, образы, мысли — всё смывалось, как рисунки на мокром песке. В мире Гето не было других центров. Гето был солнцем, а всё остальное — пустотой, поглощённой его светом. Назуми осознавал это с почти болезненным восторгом. Он не хотел ничего другого. Он хотел только раствориться. Вскоре он перестал возвращаться домой. Его домом стало пространство вокруг Гето. Его день теперь был не серией событий, а системой, точной, как ампирные колонны, где не было места для ошибок. Всё было предопределено. Каждое движение, каждое слово — это была часть гармонии, созданной не для жизни, а для восхищения. Гето не давал приказов. Он был сам приказом. Все, кто следовал за ним, были марионетками, но не осознавали этого. Назуми был первым, кто чувствовал свои ниточки, но это только укрепляло его веру. Быть частью чего-то великого казалось лучше, чем быть никем. Он даже не заметил, как начал меняться. Его тело, казалось, стало частью этой системы. Он стал стройным, как статуя, и одновременно гибким, как тростник. Гето находил для него место в каждой схеме, и с каждым новым шагом Назуми растворялся в общей картине. Теперь он был не человеком, а краской, частью узора, который невозможно различить вблизи. — Ты знаешь, что ты моя любовь? — сказал Гето однажды, и эти слова были как молния, расколовшая ночь. Но это была не любовь в человеческом понимании. Это было чувство, которое оставляло в груди только пустоту. Это было больше, чем привязанность. Это была потребность, пожирающая всё остальное. Назуми попытался что-то сказать, но не мог. Его губы открылись, но слова не пришли. Вместо этого он безмолвно прошептал: «Я твой». Эти слова не были обещанием. Это была капитуляция. В ту ночь, когда всё вокруг стало тенью, а их миры соединились в одно пространство, Назуми понял: Гето был не только его любовью, но и его вселенной. Он был началом и концом всего. И Назуми, в своей наивной юности, стал этой вселенной, растворившись в её бездонной пустоте.