Все будет хорошо, если закрыть глаза

Ночь вползала в комнату, как густое, вязкое вещество, заполняя углы и швы пространства. Тьма здесь не была просто отсутствием света — она была сущностью, поглощающей всё, что в неё попадало. Назуми чувствовал, как воздух вокруг сжимается, густеет, словно превращаясь в старую простыню, пропитанную пылью времени. И в этом зловещем полумраке его тело становилось чем-то большим, чем телом. Оно было частью реки, чьё течение не знало ни берега, ни конца. Гето сидел на краю кровати, его неподвижность напоминала статую, которая наблюдает за разрушением храма. Его взгляд пронизывал пространство, словно игла, прокалывающая пустоту. Это был не просто взгляд — это был вектор. Он выстраивал линии, соединял то, что до этого существовало отдельно. Гето не смотрел на Назуми, он смотрел в него, как скульптор, изучающий кусок камня, который он собирается превратить в произведение искусства. — Ты уже внутри моего мира, — сказал он, голос его был низким, текучим, как масло, которое трудно смыть. — Здесь нет правил. Нет последствий. Есть только движение. Тебе не нужно ничего делать. Просто будь. Назуми не отвечал. Его мысли были размытыми, как отражение луны на воде. Он не знал, что значит "быть", но Гето говорил об этом с такой уверенностью, что истина становилась очевидной сама по себе. Если Гето сказал, что это истина, значит, это истина. Остальное не имело значения. Простыни поглощали их, как чернила пропитывают бумагу. Их тела не двигались — они текли. Гето обвивал его, как воздух, как тень, которая всегда знает своё место. Это не было противостоянием, это не было подчинением. Это было слиянием, которое невозможно разделить на составляющие. Их движения не были движениями, они были актами исчезновения. Всё, что оставалось, — это ощущение, что реальность тонет, а на её месте рождается нечто новое. — Ты больше не ты, — прошептал Гето, его губы скользнули по шее Назуми. Но это не был поцелуй. Это был жест, который стирал границы между их телами, их мыслями. Это был акт поглощения. Тень, что жрёт свет. В этот момент Назуми почувствовал, как его форма растворяется, как его сознание становится зыбким, как вода, что бежит в никуда. Гето двигался уверенно, но не торопливо. Каждое прикосновение, каждый взгляд был намерением. Он не был человеком. Он был концепцией, абстракцией, идеей. И Назуми не мог сопротивляться, потому что сопротивление предполагало наличие выбора. Но выбора не было. Он был лишь кистью, а Гето— художником, создающим картину, для которой не существовало рамок. — Ты — мой инструмент, — сказал Гето, его голос звучал как шепот бога, который устал говорить с миром. — Ты будешь тем, кем я тебя сделаю. Ты будешь всем, чем я захочу. И ничего другого не останется. Назуми не понимал этих слов. Но он чувствовал, как внутри него исчезают последние крупицы того, что он когда-то называл "собой". Его тело, его сознание, его воля — всё это текло, сливалось, превращалось в нечто без имени. Он не был человеком. Он был сосудом, пустым, но готовым к заполнению. Гето продолжал движение, и мир вокруг них становился всё более зыбким. Это было не пространство, а его эхо. Не тела, а их тени. Не страсть, а её метафора. Назуми ощущал, как исчезают границы между его внутренним и внешним. Всё вокруг превратилось в вихрь, который был одновременно движением и покоем. Когда всё закончилось, Назуми лежал в тишине, которая была плотной, как цемент. Это была не просто тишина, а её сущность. Гето сидел рядом, его взгляд был направлен куда-то вдаль, но он смотрел не наружу, а внутрь. Назуми знал, что он был использован, но не чувствовал в этом ни боли, ни унижения. Это было посвящение. Это было соединение. — Ты больше не ты, — сказал Гето, его голос теперь был едва слышен. — Ты часть чего-то большего. Ты должен быть благодарен за это. Назуми не ответил. Он не знал, что значит быть благодарным. Но он знал, что Гето был всем. Светом и тенью, создателем и разрушителем. Он был началом и концом. И Назуми, который больше не был собой, растворился в этом знании, как последний след краски в воде.