Все будет хорошо, если закрыть глаза

Ребёнок появился на свет в предрассветный час — в тот момент, когда реальность, казалось, колебалась на грани между сном и чем-то более странным. Лилии в комнате источали запах, напоминавший одновременно и похороны, и свадебную церемонию, словно не могли решить, к какому событию относятся. Женщина кричала, но её голос звучал глухо, будто доходил из другого измерения. Назуми сидел у изголовья, сжимая её руку с фанатичной нежностью, как будто пытался не помочь, а удержать её в рамках сюжета, который он сам придумал. — Дыши, — шептал он, не замечая, что сам уже давно задержал дыхание. — Всё правильно. Всё идёт так, как нужно. Когда крик младенца прорезал воздух, Назуми закрыл глаза, подняв голову, как если бы ждал, что с потолка сейчас снизойдёт свет — или хотя бы голос с инструкциями. — Он здесь, — прошептал он. — Он пришёл. Но когда ребёнка передали женщине, что-то пошло не так. Младенец был… не тем. Нет, он не был уродливым или слабым — напротив, его лицо выглядело слишком знакомым. Белоснежные волосы, пронзительный взгляд — взгляд, который невозможно забыть. Эти глаза принадлежали Годжо. — Это… — голос Назуми дрогнул, но не от страха — от чувства, которое балансировало где-то между экстазом и катастрофой. — Это невозможно. Он шагнул ближе, словно надеялся, что иллюзия рассеется. Но ребёнок не исчез. И глаза, слишком умные для новорождённого, продолжали смотреть прямо на него. В первую минуту его сознание пыталось взбунтоваться. Он обвинил женщину. Пространство. Время. Может быть, даже гравитацию. Но затем пришла мысль. И с этой мыслью всё снова встало на свои места. — Это его воля, — сказал он вслух, и в его голосе не было сомнения. — Гето хотел так. Это его послание миру. Он повернулся к Гето, который сидел в кресле, как всегда неподвижный и безмолвный, — и улыбнулся, словно наконец понял великую шутку, над которой смеётся вселенная. — Ты выбрал его облик, — прошептал он с восхищением. — Это доказательство твоей силы. Ты превратил своего врага в своего наследника. Женщина не спорила. На этом этапе она была слишком усталой, чтобы сомневаться в реальности или в логике, которая её окружала. — Это гениально, — продолжал Назуми с трепетом, словно разговаривал не с ней, а с самим временем. — Это не просто ребёнок. Это насмешка. Это победа. На следующий день он принялся за "освящение". Кроватку младенца он украсил символами — смесью санскрита, японских кандзи и случайных закорючек. — Эти знаки будут его охранять, — сказал он женщине, но сам знал, что никакой защиты не нужно. Он не нуждается в защите. Он сам — защита. Он дал младенцу имя — что-то между древним словом и звуком, который никто не сможет произнести правильно. В его переводе оно означало: "Тот, кто побеждает своим существованием." И с этого момента он относился к ребёнку так же, как к Гето — с той же болезненной нежностью, в которой любовь и фанатизм переплетались так плотно, что уже не имели разницы. — Теперь у нас есть всё, — сказал он однажды вечером, когда женщина спала, а в комнате остались только он, Гето и младенец. — Мы завершены. Каждый день он кормил ребёнка, пел ему колыбельные, рассказывал истории о величии Гето, словно вплетал из них новую реальность. — Ты — его суть, — говорил он младенцу, держа его на руках. — Его воля. Его свет. Он показывал его Гето, как трофей, как доказательство, что замысел удался. — Смотри, — шептал он, склоняясь ближе. — Теперь ты живёшь в нём. Всё получилось, любимый. Гето, конечно, молчал. Но это не имело значения. Потому что теперь говорил Назуми. И в его голове этот голос был единственным, который что-то значил.