Все будет хорошо, если закрыть глаза

Второй триместр беременности превратился в театр абсурда, где Назуми одновременно играл все роли — жреца, акушера и нервную мать. В его голове всё давно вышло за пределы биологии. Это была не просто беременность — это было вторжение в мир чего-то более значительного, чем сама реальность. Он относился к женщине как к объекту сакральной логистики. Её тело — грузовой отсек, его забота — обеспечить безопасную доставку. — Это не просто ребёнок, — повторял он, перекладывая листья салата на тарелке так, будто расставлял фигуры на шахматной доске. — Это новая точка отсчёта. Если ты ошибёшься — всё разрушится. Женщина молчала. Она давно поняла, что спорить с человеком, который строит вселенную у себя в голове, бесполезно. Каждый вечер он завязывал вокруг её живота шёлковую ленту, найденную на блошином рынке. — Это защита, — говорил он, затягивая узел с видом человека, который, возможно, читал слишком много книг по оккультизму. — Злые силы не смогут добраться до него. На самом деле, лента нужна была ему самому. В его сознании она становилась символической пуповиной, связывающей его с будущим ребёнком — единственной точкой, где его реальность могла зацепиться за что-то ощутимое. Ночами он сидел у кровати Гето, сжимая его холодную руку, и говорил: — Ты чувствуешь? Она готовится. Я тоже. Гето, как всегда, молчал. Но в этом молчании Назуми слышал одобрение — не потому, что оно там было, а потому, что ему нужно было его слышать. Иногда он просыпался среди ночи, охваченный странным ощущением, что беременность постепенно переносится на него. Он поглаживал свой плоский живот, пытаясь уловить движения, которых не могло быть. — Я тоже чувствую его, — шептал он, будто проверяя, может ли воображение стать реальностью, если достаточно в него верить. К третьему триместру спальня женщины превратилась в смесь родильного зала и языческого храма. На стенах висели драпировки с символами, которые он начертил мелом — смесь тибетских мантр, древнекитайских иероглифов и, вероятно, случайных каракулей. — Эти знаки сохранят равновесие, — объяснял он женщине, хотя для себя сформулировал это проще: "Если ты окружишь что-то символами, реальность будет думать, что это важно." Вазоны с лилиями заполнили воздух сладковатым, почти мертвенным ароматом. Он настаивал, что лилии — символ перехода, но она не могла избавиться от ощущения, что её окружили похоронные венки. — Здесь я буду его кормить, — говорил он, ласково проводя рукой по креслу-качалке, которое поставил рядом с кроватью Гето. В его голосе было что-то почти романтическое — как у человека, который готовится к встрече с любовью всей своей жизни. Его одержимость росла вместе с её животом. Каждое движение женщины вызывало у него смесь паники и восторга. — Ты слишком резко встала! — вскрикивал он, когда она однажды просто потянулась за чашкой чая. — Ты не понимаешь, что на кону? Он говорил о ребёнке так, будто это был не младенец, а некий механизм, который нужно правильно собрать, чтобы он работал как надо. Но больше всего его тревожило другое — что произойдёт после. В глубине души он знал: как только ребёнок появится, всё изменится. А перемены были врагами его хрупкой системы. Однажды ночью он не выдержал. — Я боюсь, — прошептал он, снова взяв Гето за руку. — Боюсь, что не смогу быть для него… Он замолчал. В воздухе повис вопрос, который он не смел произнести вслух: "А что, если я не смогу стать матерью?" Впрочем, тишина Гето, как всегда, пришла на помощь. — Нет, — прошептал Назуми, как будто кто-то действительно ответил ему. — Мы справимся. Этой ночью он не спал. Ему казалось, что время скручивается в пружину, и в какой-то момент оно просто лопнет, запустив новую реальность. В квартире было тихо. Только часы тикали, как будто отсчитывали последние мгновения до чего-то, что никто из них ещё не мог понять. Назуми знал: что бы ни случилось, обратного пути не будет.