we can be heroes (just for one day)

— Что ты забыл здесь, Спаситель? Ему не нужно было оборачиваться, чтобы узнать присутствие Фаенона. Иногда Мидею казалось, что он мог узнать его даже незрячим, по одному лишь дыханию и звуку шагов — так знакомы они стали друг другу за те бесчисленные битвы, что им пришлось выстоять. Он слышит, как Фаенон смеётся — лёгкий, чистый звук, похожий на перезвон хрусталя — и подходит ближе, останавливаясь всего в паре шагов за спиной златиуса, вполне удовлетворенного своим одиночеством на крыше до этого момента. — Я слышал, ты вернулся с очередным триумфом. Мидей может лишь насмешливо фыркнуть. — Едва ли это можно так назвать. — Ты помог людям добраться в безопасное место, — возражает мужчина, приближаясь и вставая рядом со златиусом — воин замечает его внимательный взгляд, но не поворачивает головы в ответ. — Разве это не триумфально само по себе? Обычно этим занимался Фаенон — вежливый и красноречивый, но при этом превосходно умеющий обращаться с оружием, он как никто другой подходил для помощи оставшимся снаружи города. Однако вчера он понадобился в Охеме, и Мидею на пару с Трибби пришлось занять его место — они, догадывается златиус, и рассказали о событиях спасательной операции Фаенону. Но это обстоятельство никак не меняло одного факта — помогать людям было для златиусов долгом, никак не подвигом; да и прошло всё далеко не так гладко, как могло, если до сих пор ноющая под повязкой рана сквозь его плечо о чём-то говорила. — Оставь хвалебные гимны рапсодам, — вздыхает Мидей с лёгким раздражением, одаривая наконец Фаенона ответным взглядом, что тот выдерживает спокойно, лишь слегка приподняв брови то ли в удивлении, то ли в веселье. — Зачем ты здесь? — Ах, верно, — кивает мужчина, словно лишь сейчас вспомнив о наличии цели в своей миссии докучать Мидею. — Не согласишься на небольшую прогулку со мной? — «Прогулку»? Для чего? — в непонимании хмурится златиус, скрещивая руки на груди, и ответом ему служит лишь смех: — Разве нужна причина? — Фаенон растягивает губы в том, что многие приняли бы за галантную улыбку, но, Мидей был уверен, на самом деле было лишь озорством. — Ну же, Мидеймос, составь мне компанию. И у него есть каждая причина отказать — сейчас абсолютно не время, они должны думать о защите Охемы, а не развлечениях, ведь лишь так златиусы могут сохранить покой мирных граждан, и вообще, что Фаенон себе позволяет? Но Мидей обнаруживает, что просто не может сказать «нет», потому как даже за лисьей ухмылкой и беззаботным прищуром Фаенона он все равно мог чувствовать странную печаль. — …Так и быть, — фыркает он, сдаваясь. — Веди, Спаситель. И Фаенон, не переставая улыбаться, слушается — они спускаются на оживлённые улицы Охемы и лавируют между прохожими, что чаще всего сами спешат уступить им дорогу, не желая мешаться под ногами златиусов. Однако Фаенон, похоже, хочет найти для них более тихое место, ведь торговые ряды и шум разговоров довольно скоро сменяются узкими переулками и лишь издали доносящимися отзвуками голосов, и только тогда белокурый златиус, наконец, заговаривает вновь. — По правде говоря, — разбивает Фаенон тишину, ступая бок о бок с собеседником, но от чего-то упрямо глядя лишь вперед и никак не на него, — я собирался навестить тебя ещё сегодня утром. — …С чего же? — застанный врасплох внезапным признанием, Мидей может лишь удивленно поднять брови, вглядываясь в застывшее выражение лица златиуса и снова улавливая в его чертах эту необъяснимую печаль — чего он недоговаривал? — Трибби сообщили мне о ранении. Ах, это. Мидей неосознанно ведет плечом, и, ожидаемо, успевшая стихнуть пульсация боли возвращается с новой силой — рана уже затянулась, как зарастали с нечеловеческой скоростью любые повреждения на бессмертном теле, но боль не спешила уходить так просто. Однако для Мидея это был далеко не первый раз — он успел давно привыкнуть к такому порядку вещей, а потому ни один мускул на его лице не выдает болезненных ощущений. — Мелочи, уже зажило, — хмыкает он вместо этого без особого энтузиазма, слегка раздраженный лишним вниманием к чему-то столь незначительному. Фаенон на это только смеётся: — Да, я догадался по тому, что ты сбежал от лекарей при первой же возможности. Однако даже если тон его звучит беззаботно, взгляд голубых глаз, отказывающихся встречаться с Мидеем, хранит в себе удушающую тяжесть, которую сложно игнорировать. Златиус позволяет тишине повиснуть между ними вновь, обходясь лишь наблюдением за безропотно притихшим Фаеноном, и чем дольше он смотрит, тем больше замечает — слабая морщинка, залегшая меж тонких бровей, едва заметно поджатые губы, напряженные пальцы, стиснутые в кулаки. — Или перестань корчить такое лицо, — вздыхает он в конце концов, не выдерживая жалкий вид обычно столь жизнерадостного златиуса, — или выкладывай свои мысли прямо. Фаенон, похоже, переоценил свою способность скрывать собственные эмоции, ведь слова златиуса явно застают его врасплох — но зато это заставляет его наконец повернуться к Мидею, пересекаясь с ним взглядами, лазурное зарево против переливов золота. К разочарованию Мидея, однако, требуется всего мгновение, чтобы Фаенон взял себя в руки, и лисья улыбка вновь нашла путь к уголкам его губ: — Какая забота, — ухмыляется он, закрывая глаза и ведя плечами в притворной беззаботности, — но уверяю, тебе не о чем… — Хватит, — шипит с напором Мидей, начиная порядком уставать от этих игр, — просто скажи. С Фаеноном всегда было так — улыбки, улыбки, улыбки, не важно, что он чувствовал или думал на самом деле. Его лицо, даже при всей своей экспрессивности, иногда казалось Мидею из-за этого схожим с мраморными статуями — если златиус пытался что-то скрыть, можно было не сомневаться, что его губы застынут в этом треклятом изгибе. Мидея это раздражало в той же степени, что не давало покоя. Фаенон тем временем тянет с ответом. Глаза белокурого златиуса мечутся, изучая выражение на лице Мидея внимательно, осторожно, словно мужчина пытался принять какое-то крайне непростое решение, прежде чем, наконец, сдаться. —…Прости меня, — бормочет он, и плечи понуро падают вместе со взглядом голубых глаз. — Я просто… я не могу перестать волноваться. — «Волноваться»? — удивленно моргает Мидей, и нотки неверия в перемешку с гневом не могут укрыться из его голоса: — Неужели ты смеешь думать, что мы не выстоим? Он никак не может помочь тому, как это становится первым выводом, за который цепляется его сознание — неужели его единичная слабость заставила Фаенона сомневаться в их способности дать бой Титанам? Сомнения — худшая отрава, которую они никак не могли себе позволить, и одна мысль о том, что златиус так легко мог ей поддаться, заставляет кровь Мидея, прирожденного воина и дитя Никадора, бурлить возмущением. Однако прежде, чем он успевает озвучить свои гневные мысли, Фаенон яростно качает головой в отчаянном отрицании: — Нет, это не… нет же! — тон его голоса становится громче с этими словами, и взгляд лазурных глаз наполняется непонятным Мидею отчаяньем вместе с более ничем не прикрытой печалью, когда он останавливается и смотрит прямо на воина, звуча повержено в своем признании правды: — Я… я волнуюсь за тебя, Мидей. Секунды тянутся, полные тяжелой, напряженной тишины, и все, что Мидей может — стоять и смотреть на белокурого мужчину, пока предыдущее раздражение сменяется искренним изумлением, которое он, непонимающе хмурясь, даже не силится скрыть: —…Ты ведь знаешь, что я не могу умереть, Спаситель. — В этом и проблема, — смех Фаенона впервые за их разговор звучит тяжело и разбито, и желудок Мидея при этом звуке от чего-то скручивается в тугой узел. — Сколько… сколько раз ты уже погиб? Сколько фатальных ран получил? Ты бессмертен, Мидей, но ты не защищён от боли. Ты все ещё человек. …Но был ли он действительно? Фаенон не знал об этом, никак не мог знать, но иногда Мидея посещали крайне… безрадостные мысли. Он уже погиб столько раз, что его жизнь попросту потеряла свою ценность, и у него не осталось ни страха, ни сомнений… Так осталось ли в нем ещё что-то от человека? Достаточно ли было движущей им ярости и горечи для того, чтобы так называться? Что вообще от него осталось? Мидеймос из каструм Кремноса, некоронованный король без царства, бесстрашный златиус и защитник Охемы, мог бросаться в бой без капли сомнений и страха не только потому что он знал свой долг перед принявшим его городом, его людьми и собственным обезумевшим богом. Он имел роскошь смеяться в лицо любой опасности потому что даже если после очередной смерти он по какой-то причине не сможет открыть глаза и встать на ноги, ему все равно было по сути уже нечего терять… или в этом он себя пытался убедить. Ведь, будь он откровенен сам с собой, если это было правдой, почему при взгляде на Фаенона, при виде его лица, искаженного печалью и беспомощностью из-за него, его собственное сердце казалось ему настолько… отравленным? …Возможно, ещё осталась одна вещь, которой страшился даже Мидей. — …У нас есть долг перед Охемой, — в конце концов заговаривает он, стараясь отодвинуть эмоции на второй план и скрыть невольную дрожь в голосе — секундная слабость, не более, но он не мог ее позволить себе прямо сейчас. — Мы свергнем Никадора и защитим город — не только от него, но от любого, кто рискнет посягнуть на его сохранность. И если это значит, что мне придётся погибнуть ещё сотню, тысячу раз — так тому и быть… — Но Мидей..! — …Потому что ты, Фаенон, — ему приходится повысить тон сквозь стиснутые зубы, лишь бы неугомонный златиус закрыл рот и послушал, и даже если болезненная острота невольно проскальзывает в его голос, это срабатывает — Фаенон мгновенно замирает на полуслове, голубые глаза расширены при звуке собственного имени, произнесённого на грани отчаяния в попытках донести до него суть, — ты не бессмертен. Так что сделай мне одолжение и позволь умирать за нас обоих. Охема не могла позволить себе потерять Фаенона. Златиусы не могли этого позволить. Мидей этого не позволит. Даже если Фаенон будет кричать на него за безрассудство, даже если будет смотреть на него своими бездонными голубыми глазами с такой болью, Мидей предпочтет утонуть в объятиях забвения и пробить себе путь обратно на поверхность столько раз, сколько потребуется, если это сохранит Фаенону жизнь. Белокурый златиус был превосходным воином и мог постоять за себя, Мидей просто не мог этого отрицать, но из них двоих лишь он обладал каждым вторым шансом, а потому это было единственным возможным вариантом — Мидей просто отказывался принимать другие. В конце концов, у наследного принца каструм Кремноса осталось слишком мало вещей, которые бы он искренне боялся потерять. — …Похоже, тебя уже не переубедить, не так ли? — слабо пытается улыбнуться Фаенон после долгой, болезненной паузы, пытаясь сохранять беззаботный фасад даже сейчас. Однако выглядит это до того беспомощно, что сердце Мидея болезненно сжимается, и златиус, принимая свое маленькое поражение, опускает взгляд и отвечает, смягчаясь, гораздо менее воинственным тоном: — …Я вернусь к тебе в любом случае, ты ведь знаешь. Такой ответ вырывает из его собеседника влажный смешок, и Мидей, встревоженный звуком, не может мгновенно не обратить на Фаенона взгляд — лишь для того, чтобы быть встреченным безропотным доверием в чужих глазах, лазурных и бездонных, словно мирное небо над Охемой. — Постарайся хотя бы делать это пореже, Мидеймос, — мягко бормочет мужчина, и преданность в его голосе стягивает горло Мидея, не давая вдохнуть, — я не люблю ждать. Мидей не доверяет своему голосу. Между ними всё ещё висит нечто невысказанное, просящееся наружу, если он будет с собой честным, уже некоторое время, но Мидей может лишь кивнуть, давая Фаенону безмолвное обещание и чувствуя себя немного спокойнее от того, как облегчение мгновенно омывает черты белокурого златиуса. Придёт день, когда вечное солнце наконец уступит небосвод, и над Охемой вновь засияют звёзды — день, в котором им больше не придётся жить в постоянном напряжении, в котором Фаенону не понадобится больше искать его лишь для того, чтобы убедиться, что Мидей сдержал своё слово и вернулся из царства Танатос, в котором Мидею больше не потребуется волноваться о том, чего больше не стоит его собственная жизнь. Но сегодня они будут довольствоваться малым — например, хрупким обещанием и теплом переплетённых друг с другом пальцев, напоминающим им о том, что они оба до сих пор живы — они оба всё еще здесь.