В притонах Сан-Франциско

      Она сидела на барной стойке, закинув ногу на ногу. Уровень глаз мужчины, сидящего рядом, с которым она вела беседу, был на совершенно другом месте, однако Глашу это совершенно не смущало.       — Моего отца расстреляли красные, — говорила она. — За контрреволюцию. А мать — гувернантка. Вы только представьте, благородная дворянка и гувернантка! А кому нужны учителя французского родом из России в Париже? Ну хоть уехать успели из этой поганой России. А муж… Да кому он нужен, предатель! Может, его уже застрелил кто-нибудь из славных отрядов Врангеля! Не знаю, не хочу знать! Бродячих псов и тех больше жалко, чем вот его. А я еще с ним венчалась!       Глаша затянулась папироской, сказала бармену:       — Мне еще бренди.       — Запишите на мой счет, — сразу же отреагировал мужчина.       Глаша взяла бокал, немного отпила.       — Училась в гимназии, в обычной гимназии, — продолжила Глаша. — Здесь совершенно, вообще никому не нужна!       Под резинку чулок Глаши была засунута еще одна купюра.       Глаша поправила прическу — каре ей все же нравилось, поборола желание одернуть до безобразия короткую юбку, продолжила говорить о всякой ерунде, попутно поливая грязью советскую власть.       Мужчина ее слушал, слушал…       — Поехали, — сказал он.       — Да, надо ехать, — подтвердила Глаша. — Бедняжка мама уже скучает.       Глаша поцеловала свои пальцы, приложила их к губам мужчины, ловко соскочила с барной стойки и вышла на улицу.       В комнату, которую они снимали с матерью, Глаша вернулась быстро.       — Ух ты, здорово! — сбросив туфли на каблуках, Глаша достала из-под резинки чулок две крупные купюры. — Вот хоть вообще врачебную практику бросай!       — До первого изнасилования, — в очередной раз повторила Машунька.       — Сидеть на барной стойке, курить, пить и жрать за счет мужчин и получать деньги за то, что выслушиваешь их — это другое, — ответила Глаша.       — А подумать они могут тоже о другом, — сказала Машунька. — Глаша, если ты хочешь ребенка, вот и придумываешь разные варианты, это одно. А если просто хочешь получать деньги ни за что — это опасно.       — Я хочу иногда пить, курить и хорошо, если на дармовщинку, — произнесла Глаша. — Ну и, уж не буду скрывать, если найдется достойный муж, я бы замуж вышла. А то не повезло так!       После революции, которую Глаша не приняла — какие-то дурачки устроили не пойми что — девушка примкнула к левым эсерам. Помогала Марии Спиридоновой, в 1920 году была отправлена в Бутырку, в 1921 году освободилась оттуда. Вернувшись домой, девушка узнала, что ее муж Никита около года назад объявил, что не желает знать врага народа, а вскоре и вовсе ушел добровольцем на поля сражений гражданской войны.       — Аглая! — в очередной раз наметанным глазом заметив надзор, сказала Машунька. — Просили за Спиридонову, а не за Труфанову. За Спиридонову, может, еще раз попросят. Труфанову же на три буквы расстреляют. С учетом ее нынешних взглядов и родословной.       — Расстреляют Филатова — на радостях в этот же день согласна уехать, — ответила Глаша, но все же согласилась подумать об отъезде.       Машунька организовала все на удивление быстро. Садясь на паром до Турции, чуть всплакнув от неизвестности, Глаша услышала вопрос одного человека, по-видимому, чуть знавшего ее:       — Вы же уже знаете? Дмитрия Филатова расстреляли по приговору суда. За контрреволюцию.       Глаша разрыдалась, на этот раз от счастья.       «Наконец-то! — думала девушка. — Хоть какая-то польза от этих босяков!»       — Теперь меня уж точно ничего здесь не держит, — вслух сказала Глаша.       — Вы можете гордиться: не просто так, не за родословную и не за бывшую профессию, — продолжил человек. — За попытки контрреволюции.       «Ну хоть что-то ты, урод, в своей поганой жизни сделал напоследок полезного», — подумала Глаша.       В Париже Глаша открыла врачебный прием, Машунька брала учеников, чтобы обучить французскому, хотя их явно было немного. Иногда, нарядившись под проститутку, ходила по кабакам, чтобы выпить, покурить и развлечься. Пару раз, по внезапно появившейся тяге, и вправду ехала к мужчинам домой, но чаще внимательно выслушивала и упархивала в далекие дали. Чтобы ее не опознали и не нашли, два раза подряд в один кабак не ходила.       — Яков в Китае, — однажды сказала Машунька.       — В Китай хочешь? — спросила Глаша. — Можно и в Китай. Можно и в Союз. Смотреть на то, как бывшие кровопийцы стали извозчиками, безусловно, занятно, но как-то поднадоело.       — С парохода сразу в тюрьму? — удивилась Машунька.       — А если письмо написать, уточнить, кто мы с тобой такие, все твои судимости перечислить, — предложила Глаша. — Мои можно. Самое главное, чья дочь я, написать. С уточнением, разумеется, мол, «несчастная мать от этих блядей пострадавшая».       — То, как ты с Марией Спиридоновой в одной тюрьме сидела, уточнить, — не преминула сказать Машунька.       — Вот да, если бы я вместе с Марией Спиридоновой вместе была на Нерчинской каторге, эффект был бы больше, — согласилась Глаша.       Однако вместо желаемой бумаги, сводящейся к «приезжайте спокойно», пришел ответ, что «пострадавшая от царя замарала свою репутацию в трудное для страны время, поэтому вину нужно искупать».       — Мария, не желаете ли стучать на блядей? — спросила Глаша.       Машунька взяла ответ, прочитала, что Глаше и, в целом, ей тоже предлагается послужить на благо разведки.       — Глашка, вот точно, блять, расстреляют тебя когда-нибудь, — сказала Машунька. — А кто против был «этих дурачков, которые устроили не пойми что»?       — Сейчас они хоть как-то исправляются, надо им дать второй шанс, — ответила Глаша.       Глаша вернулась в СССР в 1930 году. Если в Париже девушка занималась разведкой под прикрытием медицинской деятельности, то на родине, как выяснилось, ей было предложено заниматься тем же самым.       — В отца, блять, пошла, — однажды сказала Машунька, донельзя удивленная тем, чем занимается дочь.       — Зато твой Яков вернулся не на Колыму, не в среднеазиатский совхоз, а в приличную больницу, — ответила Глаша.       — На всякую ерунду чуть было жизнь не положила, — вздохнула Машунька, имея в виду свои ранние годы.       — А тебе, блять, сейчас хуже живется, чем при ебаном царе? — удивилась Глаша. — Да мы, блять, лет так через двадцать страну не узнаем! Ну херово было в первые годы, так потом все наладилось. Когда мы, будто крысы с корабля, побежали.       — Не побежали бы — вместе со Спиридоновой бы в Ташкенте среди местных жительниц сейчас бы убеждала их «скинуть тряпки», — ответила Машунька.       Как выяснилось позже, Никита был убит в 1922 году как раз не очень далеко от Новороссийска — бело-зеленые банды не дремали.       — Смысл свою вину передо мной кровью, — прокомментировала Глаша.       В 1930 году девушка начала сожительствовать с врачом. Потому что «какой год на дворе, к чему все эти предрассудки? Еще в милицию тащиться, чтобы расписаться — мне и так неплохо». Но рождение двоих детей через год и через два записала сразу же — «не в церковь же еще по такому случаю переться».