Сахарная сота

      Ин Хо видел очень многое за свое не такое уж и долгое присутствие в верхушке системы смертельных игр – люди, охваченные отчаянием, словно одичавшие раненные псы, лезут из кожи вон, чтобы прожить следующие ничтожные пять минут, после которых их наверняка будет ждать не удовлетворяющая перспектива быть похороненными под телами таких же потерянных сущностей, как и они сами. Он видел, как они трясущимися руками судорожно хватаются за утекающую у них на глазах жизнь, задыхаясь от страха и сожаления, и видел, как они этими же руками душат друг друга, утягивая за собой в бездну всех остальных. Он видел достаточно, чтобы судить – он не откроет здесь для себя ничего впечатляющего. Псы и в КНДР псы, падаль и в Корейской Республике падаль.       Но сейчас, в этот призрачный и неуловимый для себя момент, он недоверчиво осознает, что готов почти наверняка даже если не передумать, то усомниться в сложившейся для него картине мира. Сжимая стакан коньяка, беглым взглядом пробегая по огромному экрану, словно приоткрывающему ему доступ в иной мир, он откровенно упивается своей находкой, хоть все еще и находясь в лёгком сомнении. И в лёгком возбуждении тоже, но это вторично.       Ин Хо с интересом обголодавшего хищника наблюдал за юрким напряжённым языком, судорожно вылизывающим тающую на глазах сахарную соту. Руки игрока нервно тряслись, плечи сведены до предела, но вот глаза оставались собранными и удивительно ясными, словно он видел насквозь всю сущность этого прогнившего места. И это было так ново и по-своему удивительно.       Этот изворотливый игрок всё же не был первооткрывателем – за всё время своего пребывания на высокой должности Ин Хо видел пару не менее хитрых псов. Но этот всё же чем-то отличался от остальных – он не утаскивал никого за собой во тьму, подверженный неутомимым желанием жить. Напротив, даже отчасти помогал идти к свету – окружающие игроки непонимающе глядели на него, сомневались, но отчаяние не щадит никого и они в туже секунду перенимали это способ, такими же рванными, наполненными животным страхом, движениями вылизывая соты. Но глаза ни у кого не были такими же ясными, как у того игрока, никто больше не был одарен осознанностью.       Ин Хо чувствует неудержимые всполохи интереса, воодушевления и чего-то совершенно нового, что, вероятно, чувствовать не должен. Словно он наконец получает призрачный шанс взглянуть на мир под другим углом, взглянуть на иного человека.       Игрок нервно оглядывается на таймер, чуть разгибаясь в спине, и мужчина наконец-то может увидеть его номер: 456. Надо же.       Ин Хо медлительно тянется за коньяком и к ширинке – крышу сносит и то, и другое, окончательно изолируя его от происходящей игры. Всё его внимание теперь на 456, на его пугающе собранных глазах, словно смотрящих на него сквозь камеру на игровой площадке и разглядывающих его напряжённое, жаждающее зрелищ лицо.       Язык будто вбивался своей поверхностью в соту, касался каждого ее миллиметра и, несмотря на хаотичные и напряжённые движения, вызванные разрастающейся в прогрессии паникой, план игрока успешно работал – влажный язык заставлял ее таять и теплой струей бежать по покрасневшим губам. У 456 тряслись руки, он словно захлебывался и страхом, и собственной слюной, перемешанной со вкусом сахарной соты. И Ин Хо уверен – едкий, обжигающий сладкий вкус с примесью терпкой соды запомниться игроку надолго.       Рука невесомо скользит по до боли напряженному члену, но Ин Хо старательно оттягивает момент собственной развязки, словно кончив, он будет вынужден прервать эту одностороннюю связь с игроком и вновь вернутся к хладнокровному наблюдению за дракой одичавшей стаи псов. Но увидев, как чуть подрагивающие колени 456, упертые в песок, медленно разъезжаются, и обессиленно трясущаяся рука касается пола в качестве опоры, он отчаянно сжимает руку на возбуждённой мышце, большим пальцем очерчивая головку. К черту всё.       Каждая незначительная его деталь была отчего-то привлекательной, но Ин Хо никак не мог объяснить почему. Возможно, слишком неправильно вне контекста выглядел мощный, статный мужчина, стоя на коленях и растапливая вязкой слюной истекающую сахаром соту. Но это явно не основная причина минутного влечения – гораздо прекраснее в нем был его скрытый внутренний мир, не способный раскрыться ранее в зверских условиях инфляции, конкуренции, бедности и всего навсего обычной, далеко не простой жизни.       Но здесь его истинная личность способна раскрыться полностью.       Игра - тоже своего рода жизнь. Здесь нет не справедливости – что бы не заявляли там создатели, – не якобы врождённой эмпатии, не непоколебимых моральных устоев. Но игра позволяет прожить обыденную, многим давно понятную жизнь, за считанные дни. Увидеть смерть, отчаяние, жестокость, разочарование и самопожертвование за один забег. Это и заставляет людей раскрыть свое нутро – либо прогнившее до последней клеточки, либо трепетно хранящее в себе глубинный свет. И, как бы Ин Хо этого не отрицал, как бы нарочито не искажал действительность, пред его глазами предстает тот факт, что мир многополярен и на его экране собачатся не только жалкие шавки. Иногда встречаются люди.       Наверное, именно это и возбуждало его, разжигая огонь интереса и задора. Он впервые совершенно точно может сказать – перед ним восстал свет, неудержимый, нескрываемый, неутихаемый, бьющий из самых недр души. И как бы 456 не пытался его скрыть, как бы не пытался играть, как окружающие его псы, у него это, вероятно, никогда не выйдет: совесть будет грызть его с такой силой, что он вновь вернётся к своему новоприобретенному побуждению вытаскивать окружающих из бездны. К счастью или к сожалению.       Но этот свет оставляет шрамы его носителю, Ин Хо это давно усвоил. Ослеплённый своими иллюзиями, своими глупейшими представлениями о справедливости и человеческой сущности, человек ломается под натиском псов, поглощённых во тьме. Стая одичавших зверей не разделяет подобных надежд, и пока 456 утешается верой в человечность, шавки тешатся грёзами о неиссякаемом количестве денег. И они разорвут свет, если не сейчас, то позже, ближе к финалу, когда рука 456 так и не сможет подняться даже на самого остервенелого пса. Таков удел всех тех, кто носит в себе лучи света. И жаль, что 456 один из таких.       Но будь он другим – было бы лучше? Был бы очередной шавкой, чье количество сейчас сравнимо с грязью, и не было бы этой приятной, внезапной ситуации. Ин Хо бы даже не обратил внимание на изворотливого игрока, не окинул бы его заинтересовавшимся взглядом, не ублажал бы себя, с упоением тая под чужим цепким взглядом, не увидел бы редко встречающегося на игре человека.       Жаль, только, не доживет. Разорвут раньше, прежде чем тот успеет что-либо доказать этому миру, людям и самому себе. Ин Хо это уже проходил. Даже на себе прочувствовал.       Ин Хо кончил очень спутано, безмолвно, не ощущая ни желанного удовлетворения, ни приятной пустоты в голове – словно в душе осела вся та тяжесть, что крайне усидчиво подавлялась на протяжении долгого времени. Ин Хо устало бросает расфокусированный взгляд на спину 456, ощущая эйфорию и облегчение игрока, невольно приподнимая уголки губ.       Рука потянулась к документам, словно на автомате, побужденная желанием копнуть в интересующего игрока глубже. Перед лицом, в полутьме кабинета, мелькает вся его биография: долги, связи, взлеты и падения. Но сейчас это всё не важно, сейчас это Ин Хо не интересует.       «Сон Ки Хун» – крупными буквами указано в документе. – Что же ты возомнил о себе, Ки Хун. – маска скользит по собранному лицу, скрывая его от внешнего мира. – Неужто вздумал играть в героя?