Сахарная сота

      У Ин Хо очень давно не было иррационального страха, такого, чтобы судорожно бьющееся сердце словно перекрывало своим стуком кислород, вызывая от недостатка воздуха судорогу конечностей и тремор. Страх, паника – удел псов, лающих на нижних этажах во время смертельных игр. Фронтмену же легко чувствовать себя в безопасности и условиях абсолютной вседозволенности, имея за спиной вооруженную армию (таких же шавок, но рангом повыше), а на лице непробиваемую тяжёлую маску. Но сейчас ничего из этого не спасает. Вооруженный солдат не изгонит из головы сдавшего позиции Ин Хо намертво засевшего там мужчину. А маска не скроет его напряжённое лицо от вездесущего взгляда Ки Хуна напротив.       Глаза, сверкающие под накипью лёгкой влаги, обжигали лицо Ин Хо, словно оставляли на нем шрамы. Ки Хун больше не видел призрачного злодея, постоянно ускользающего из рук, не видел метафорическое зло, которое можно истребить воздействием своего света – под маской фронтмена он вдруг увидел Ён Иля.       Под маской беспощадного убийцы, управляющегося с людьми, как со скотом, он увидел того человека, которому доверил свою жизнь, оружие и мечту свергнуть устоявшийся порядок вещей. Вероятно, именно это и ранило его сильнее всего, а не какая-то там досада от собственной глупости: ранило то, что человек, который на первый взгляд показался лучом света, подобным Ки Хуну, неожиданно обернулся воплощением тьмы.       Ин Хо не чувствовал ненависти в чужом новоприобретенном образе, только настороженность и ни чем не объяснимую искреннюю обиду, которая на практике должна была бы обернуться злостью. Именно это и тревожило, вынуждало Ин Хо внимательно вглядываться в чужое лицо в ответ, нервно облизывать губы и сжимать до боли руки в кулаки, вонзаясь ногтями в ладонь, в попытках не отвлекаться на твердеющую мышцу. Последнее было вторично.       Маска словно давила на лицо, обдавала жаром кожу и мешала дышать, служила в данной ситуации бесполезным балластом. Ин Хо медленно сжал ее чуть подрагивающими пальцами, и, под тяжёлым взглядом Ки Хуна, неуверенно обнажил часть своего лица, ловля чужой ускоренный ритм сердца, не уступающий по скорости собственному.       Ин Хо вновь чувствовал себя хищником, словно вернувшись с откровенно жалких игр в свой родной кабинет и заменив тонкую футболку с номером «001» на черную официальную рубашку, он вновь приобрел силы и власть над ситуацией (по крайней мере должен был бы приобрести). Но всё усложняло тот факт, что Ки Хун себя жертвой вовсе не чувствовал: прижатый к дорогущему столу, загнанный в ловушку и больше не имеющий шансов спастись, он не отводил взгляда, не вжимался отчаянно в единственную точку опоры и не смотрел исподлобья, словно раненный пёс, – напротив, совершенно наглым и самоуверенным образом не отводил ясного, тяжёлого взгляда, не тронутого накипью эмоций.       Расстояние между ними медленно сводилось к нулю и Ин Хо всё чётче слышал чужое напряжённое дыхание сквозь крепко стиснутые зубы, ощущал впивающийся в обнаженную часть лица взгляд и видел пылающий слабым огнем свет в глазах, который, чтобы заметить, нужно было приглядеться. Ки Хун всё ещё не сводил глаз, не отворачивался, даже наоборот чуть ниже склонил голову навстречу Ин Хо, когда тот подошел настолько близко, что между ними вовсе не осталось пространства. Ин Хо это забавляло и вводило в смятение одновременно, ему хотелось беспощадно играться с чужой стойкостью и одновременно держаться от неё настолько дальше, насколько это возможно, лишь бы не видеть едко ослепляющий глаза свет. Но вопреки этому болезненному противоречию он всё равно двигался на нескончаемый свет, окончательно снимая маску и лицом к лицу встречаясь с Ки Хуном, сосредоточенно наблюдавшим за чужим внутриличностным конфликтом, который он, несомненно, разглядел в нем еще на играх.       Чужие узловатые пальцы сжали стол, служащий последней опорой, не позволяли себе прикоснуться к до пределу приблизившемуся Ин Хо. Эта картина заставляла вспыхнуть инстинкты ещё сильнее, полностью избавляя усталую голову от противного чувства вины и жалкого ощущения сострадания, позволяла Ин Хо, всё ещё находясь под прицелом нечитаемого взгляда, впервые за долгое время прикоснуться к чужой скуле подушечками пальцев, ощущая под ними еле заметную дрожь и негу. И желание тоже в этой дрожи было, Ин Хо совершенно точно в этом уверен.       На удивление не увидев ожидаемого Ин Хо сопротивления, рука неконтролируемо скользнула к до боли зажатому телу, крепко сжимая мощную, широкую спину. Ки Хун тяжело дышал сквозь зубы, еле держался на чуть подрагивающих руках, явно сдавая отстаиваемые на протяжении их не самой приятной встречи позиции, но ожидаемо не позволял себе прильнуть на встречу горячей руке, не допускал даже мысли о жарком поцелуе, который они оба жаждали. Ин Хо откровенно дразнил его: чуть прогибался в спине навстречу поджатым губам, нарочито тяжело дышал рот в рот, но не предпринимал активных действий, вынуждая принять решающее решение Ки Хуна, даже несмотря на скручивающее живот возбуждение.       Но Ки Хун был упорен, вызывая своей холодностью глухое раздражение, хоть и разжигал ей необъяснимую жажду конкуренции. Отчего-то Ин Хо в такие моменты ощущал себя в проигрышной позиции жертвы, словно ясный, нескончаемый свет Ки Хуна заставлял его плавится, как сахарную соту, и он не способен этому противится. Хотя, смотря на подрагивающие в болезненном ожидании руки, приоткрытый влажный рот и упирающийся в ногу чужой член, становится очевидно, что тает не только он. Только вот, Ин Хо позорно вынужден следовать за своей потребностью, вымаливать поцелуи и касания, а Ки Хуну этого не надо – у него есть внутренний стержень и убежденность в том, что перед ним стоит монстр во плоти.       Ин Хо бесцеремонно давит на плечи и голову, вынуждает встать мужчину на колени, и он – кто бы мог подумать – смиренно исполняет чужую волю, не отводя сверкающих глаз, в которых мужчина так и не увидел покорности. Чужие руки чуть ли не испуганно разжимают край стола, теряют опору, после чего отчаянно впиваются в стройные ноги мужчины, выбивая из Ин Хо довольную улыбку, подобную оскалу.       Вся эта картина так напоминала «Дальгону», заставляла Ин Хо невольно сопоставлять существующую реальность с тем глупым случаем из прошлого, который на удивление до сих пор его не отпускал. Только раньше Ки Хуном двигал страх: это было очевидно из его трясущихся конечностей, напряженной спине и сбитому напрочь дыханию, которое было схоже с одышкой загнанной в угол жертвы, так и не сбежавшей от своего хищника. И только в глазах не читалось той паники, что была отражена на его теле: они светились стремлением выбраться из этого ада, помочь пережить этот кошмар другим и самому себе, сохранить в себе те граммы человечности, которые ещё остались.       Но сейчас всё было немножечко иначе, хоть в некотором смысле ничего и не поменялось. Изменились не только обстоятельства: смертельные, вселяющие страх игры сменились на кабинет того человека, который является их несменным руководителем; но и чувства: животный страх сменился на такое же животное возбуждение. Ки Хуна откровенно трясло: он невольно запрокидывал голову, когда напряженная до предела мышца проникала в его влажный рот, истекающий слюной, и словно вбивался тёплым языком в разгоряченную, сочащуюся влагой плоть. Цепкие, чуть подрагивающие под натиском эмоций руки уже совершенно бесстыдно сжимали бедра Ин Хо, настолько крепко и горячо, что тот бесследно таял в возбуждении.       Ин Хо никогда так тяжело не дышал, никогда не был настолько напряжен рядом с другим человеком, никогда никому не раскрывал столько потаённых желаний, чувств и наслаждений. Он словно горел неугасаемым пламенем, и, Ин Хо уверен, Ки Хун всё это видит: понимает по искрящимся нездоровой любовью глазам. Только вот чужие глаза того же не выражают: как бы сильно не тряслись от возбуждения руки, как бы откровенно не раскрывался перед ним рот, как бы тело не изгибалось под натиском долгожданной неги – глаза остаются ясными и отстраненными, не отражая всего того, что говорит Ин Хо чужое тело. А говорит ли?       Словно Ин Хо вернулся на пять лет назад, снова оказался в родимом кресле, стянул с себе опостылевшую маску и с нескрываемым интересом разглядывал холодного Ки Хуна на мониторе, справляясь с биологически обусловленным возбуждением.       На деле изменилось многое, хоть Ин Хо и не хотел этого замечать. Всегда, глядя на неутихаемый свет рядом, хочется верить, что это навсегда, что человек, олицетворяющий надежду и борьбу, никогда не потухнет. Но возможно ли это, когда со всех сторон оголодавшие, глупые волки, знакомые лишь со тьмой?       Свет Ки Хуна нужен был лишь ему самому и, как выяснилось, Ин Хо. Псы на играх его не ценят, не понимают, воспринимают как слабость или бред, выбирают верную смерть вместо надежды на светлое будущее, и это действительно ранило Ки Хуна. И, надо признаться, Ин Хо тоже, хоть он и видел этих шавок неисчисляемое количество раз.       Нужда в чем-либо остро ощущается при нехватке или потере, и Ин Хо это прочувствовал на себе. Он видел, как потухает Ки Хун, не справляясь в борьбе с разочаровывающей его реальностью. Видел, как ему было несравнимо больно, когда псы, облачившись в знак круга, в открытую заявляли – свет им не нужен, им нужны кровь и мясо, они голодны. В такие моменты Ин Хо чувствовал собственную потерю, словно не Ки Хун, а он сам вновь терял веру в мир и людей, словно он возвращался в тот отрезок своей жизни, когда впервые разглядел в человеке животное. И он отчаянно пытался это остановить, вновь почувствовать на своей коже ослепляюще яркие лучи света и захлебнуться в их тепле, вновь заинтересовано разглядывать чужую полыхающую стойкость: всегда был где-то неподалёку, никогда не позволял уходить в себя и захлебываться отчаянием, покорно отдавал все свои чувства, которые только у него были.       Но теперь это всё не работает. Пытаясь поддержать чужой привлекательный свет, он невольно забыл, что играет роль того, кто должен его растоптать и восоздать очередного волка. Как бы Ин Хо не пытался ради Ки Хуна закрыть глаза на реальный расклад событий, как бы не пытался поверить его грезам, мир не изменится – свет никому не нужен, он все усложняет, портит привычный расклад вещей, мешает псам перегрызать друг другу глотки.       И это было больно, особенно когда Ин Хо понимает – свет играл слишком значительную роль в чужой жизни. Он неоссязаемо касается лица Ки Хуна, нежно проводит по выпирающим скулам и впалым щекам, совершенно искреннее проводит по тонким губам, когда мужчина судорожно дышит, рванно хватая кислород, но он больше не видит того, чего видел раньше – света в глазах.       Ин Хо кончает очень спутано, ощущая долгожданную разрядку, но никак не удовлетворение. Он судорожно выгибается в спине, чуть запрокидывает голову в немом стоне, хватаясь за чужое плечо, но не чувствует того, что, вероятно, должен чувствовать рядом с Ки Хуном – спокойствия.       Ки Хун упрямо молчит, не требует своей очереди, не уклоняется от чужого навязчивого прикосновения к плечу, и тут Ин Хо становится особенно больно и страшно.       Свет Ки Хуна во время игры стал одним на них двоих, ведь сам Ин Хо давно разучился верить в мир, людей и справедливость, разучился видеть в людях хоть что-то кроме животной, отталкивающей сущности. Ки Хун позволил ему увидеть этот мир под другим углом, дал шанс вновь вкусить по-детски обнадеживающую реальность: он собирал вокруг себя таких же нуждающихся в свете людей, раскрывал перед мужчиной их человечную сторону, заставил усомниться в том, что на играх присутсвуют только животные инстинкты и безжалостные законы природы, доказал, что даже в самых зверских условиях есть шанс любить и быть любимым. Ин Хо откровенно заразился этим светом, вновь почувствовал себя самонадеянным мальчишкой, что так отчаянно когда-то стремился не только спасти умирающую жену, но и сохранить ради неё человечность, в полной мере впитал в себя всё то, что Ки Хун так щедро источал.       Но теперь уже самому Ки Хуну нужен свет. И Ин Хо до безумия хочел помочь, всеми силами сохранить то, что давало им обоим силу и надежду, но единственное, что есть у него в душе – это вездесущая тьма. Он готов отдать всё то, что так трепетно хранилось у него в сердце, готов отдать все свое внимание, силы и нежность, но он никогда не сможет зачать в себе свет.       Темные, наполненные плохо скрываемой горечью глаза пересеклись с точно такими же напротив. И Ин Хо неожиданно понял, что никогда они и не были холодными и ясными, по крайней мере, не рядом с ним.       Медленно, как завороженный, он потянулся к чужому лицу, обхватывая рукой заострённый подбородок, не позволяя тем самым отстраниться ни на миллиметр от своих губ. Ки Хун чуть сбито дышал, напряженно смотрел в темнеющие азартом глаза, но не уворачивался от чужого жаркого дыхания, напротив – вытянулся навстречу, словно позволяя себя поцеловать. Ин Хо восторженно выдыхнул и в ту же секунду впился в губы напротив.       Ки Хун тяжело дышал, кусал губы, и так красиво выгибался в спине, лёжа на полу, не издавая при этом ни звука. Ин Хо крепкой хваткой вцепился в его крепкие ноги, разводя их и не позволяя делать резких движений, словно загоняя в ловушку, и откровенно наслаждался видом, трепетно запоминая мельчайшие детали лица.       Ин Хо поспешно устроился между чужих ног, словно боясь, что, если действия не будут достаточно стремительными, он упустит свой шанс, и невольно поймал судорожный взгляд, наполненный легким смятением и предвкушением одновременно.       Ин Хо захлебывался в вновь из ниоткуда возникшем возбуждении, точно также, как и собственной слюной. Невольно он почувствовал себя на месте Ки Хуна – мнимой жертвой, – особенно, когда на его голову мягко легла мощная рука, осторожно убирая прилипшие ко лбу из-за пота пряди.       Никто из них не отводил взгляда, несмотря на сладостную негу, ищя что-то крайне необходимое в друг друге. И, наверное, Ин Хо всё же что-то нашел – в чужом взгляде наконец-то мелькнула искра неподдельного возбуждения, а из невольно раскрывшегося рта послышались тихие, сдержанные стоны, которых было вполне достаточно для того, чтобы окончательно снести Ин Хо голову.       Ки Хун отчаянно схватился за чужое плечо, настолько крепко и беспощадно, что наверняка останутся алые следы от пальцев, и сладко выгнулся в спине, зажимая рот рукой. Ин Хо, не отстраняясь от его промежности, не меняя горячего ракурса, жадно впитывал этот неповторимый образ Ки Хуна, словно хищник любовался своей побеждённой жертвой. Только кто из них истинная жертва, Ин Хо так и не понял, потому что, как только нежная теплая рука наотмашь коснулась его раскрасневшейся щеки, он вновь поплыл, следуя за желанной лаской, как одомашненный кот (или прирученный хищник).       Оба тяжело дышали в напряженной тишине, не решаясь её нарушить: все же, за все это время не было сказано ни слова. Но сейчас это и неважно: каждая их мысль, чувство и признание отражаются в глазах, и они оба это прекрасно видят.       Ки Хун обессилено лежал на полу, смотрел снизу вверх на нависающего сверху Ин Хо и вновь приобрёл тот взгляд, который был изначально, перед их ласками, – задумчивый и чуть напряженный. Это больше не расстраивало, не раздражало и не вызывало азарта, лишь глухое чувство вины и долга.       Да, Ин Хо не может зачать в себе свет, он потерял эту возможность ещё на своих первых играх, когда его грезы и чувство справедливости столкнулись с болезненной реальностью. Но он может вновь вдохнуть в душу Ки Хуна свет, постараться зажечь его своей любовью и нежностью. И этого света хватит на них двоих, Ин Хо совершенно точно уверен.       Ки Хун неотрывно смотрит в чужие, горящие любовью глаза, и осторожно, еле заметно улыбается, словно страшась, что мужчина заметит эту улыбку. – Помнишь, ты говорил мне про «свет»? – неожиданно шепчет Ки Хун, сотрясая своим вопросом устоявшеюся тишину. – Ну? – Твои глаза, когда ты на меня смотришь, тоже «светятся». Ты замечал? – Нет. – с азартом соврал Ин Хо, ещё сильнее приближаясь к чужому расцвевшему лицу. – И чем же? – Любовью, надеюсь.       Ин Хо неожиданно для себя посмеялся, слепо найдя своей ладонью чужую. – Я тоже на это надеюсь.