tsunami

«Мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно».

Иосиф Бродский

      У Джонхана на плечах милый-милый рюкзак — синий, а лямки радужные, с кучей разных брелоков в виде кроликов, сердечек и звёзд. Он делает шаг, второй — и брелоки мягко звенят, стукаясь друг об друга. В руках у него книги — томик Уолта Уитмена на сегодняшнюю практику по литературе, Сэлинджер в потрепанной обложке (из папиной домашней библиотеки, весь в его карандашных заметках). Юн прижимает эти книги к груди и идёт по улице — весеннее яркое солнце слепит ему глаза и дарит счастье.       — Ты задание по морфологии сделал? — слышится позади голос Джошуа. Он, запыхавшись, подбегает ближе и улыбается. Теперь они медленно идут вдвоем, нога в ногу. Походка у Джонхана немного припрыгивающая, довольная. Тёплый лёгкий ветер слегка тревожит его волосы и белую рубашку.       — Вроде сделал, но мне кажется, всё неправильно, — спокойно отвечает Юн, очаровательная безмятежность блестит в его глазах.       — Вот и у меня так же.       Сегодня снова учёба, лекции, практики. А в груди кричит свободой желание гулять, бродить по сладким солнечным улицам, ловить носом ароматы цветущих цветов, подставлять лицо ветру. Желание жить — дышать, любить, быть сегодня немного счастливее, нежнее, теплее, чем осенью. Юн знает, что отсидит все эти нудные, скучные пары, побросает книжки в свой рюкзак и не вернётся сегодня домой до позднего-позднего вечера. Он ненавидит быть дома — и обожает поздние весенние прогулки.       Так и происходит. Джонхан цитирует по памяти Уитмена (он не заучивал, просто случайно запомнил), болтает с Джуном и Джошуа на перерыве, прячется от своего научного руководителя, потому что так ничего ему и не написал. Потом жуёт кимбап в столовой, даёт всем списать свои упражнения по морфологии (постоянно всем говорит, что не уверен, что верно — но списывают всё равно). К концу пар почти спит на своей парте — голова тяжёлая, как гиря, её, видимо, переполнили (не)знания. Первым спешит уйти, попрощавшись со всеми с счастливой улыбкой. И пока все идут из университета к метро — Юн сворачивает в другую сторону. Ему сегодня не хочется быть дома, и даже ужинать дома — не хочется.       Он покупает себе мороженое — со вкусом сладкой дыни, жуёт по пути — холод немного отдаётся болью в зубы. В ушах нет наушников, в руках — нет телефона. Юн сегодня хочет побольше послушать мир — голоса людей, чужие шаги, шум машин. Город бывает живым и говорящим, если ты согласен выслушать.       Джонхан видит на улице маму с ребёнком — девочка восторженно рассказывает маме о своих аквариумных рыбках, жалуется ей на злых липких улиток, шепелявит смешно. Где-то сзади истерично гавкает собака — статный и красивый далматинец, будто из старого мультика, заливается лаем, потому что хозяин не даёт ему побежать за глупыми голубями. Ветер иногда становится чуть сильнее — шелестят листья, осыпается розовым снегом-лепестками сакура. У Джонхана длинные чёрные волосы немного растрепались, рубашка выглядит небрежно — он расстегнул две верхние пуговицы, открыл шею.       Он заходит поужинать в своё любимое кафе — здесь его уже знают по имени, здороваются, угощают, делают скидки. Юн обожает слушать истории местной хозяйки — чудесной бабули, у неё всегда есть новая проблема, с которой надо помочь, и нет внуков, которые смогли бы поддержать. Джонхан помогает ей с «умными молодежными штуками» — установить нужное приложение на телефоне, заказать в интернет-магазине новые горшки для бегоний, оплатить электронно счета. Бабуля взамен даёт ему лишнюю порцию божественно-вкусного супа, а потом с улыбкой рассказывает какую-нибудь новую смешную ситуацию, что с ней приключилась.       Вот сегодня Юн довольно жуёт рис и ест говяжий суп, помогает бабуле найти нужные ей видео по вязанию, слушает, как пару дней назад она сходила к стоматологу и там ей насчитали «совершенно невразумительную цену». Он улыбается, тепло посмеивается, кивает, отвечает коротко. Всё кажется таким нежно-спокойным, уютным — и это в тысячу раз лучше, чем просто уехать домой на метро.       В кафе сегодня он не один — где-то в углу, за дальним столиком сидит странный, серьёзный юноша — в костюме тройке, идеально выглаженном, дорогом, явно сшитом на заказ. Юн морщится, когда замечает этого незнакомца. Он сразу ему не понравился. Во-первых, потому что это в принципе странно — что богатому бизнесмену-офиснику делать в богом забытой дешёвой кафешке, а не в каком-нибудь душном бизнес-центре? Во-вторых, потому что парень этот сидит в ноутбуке — а Юн терпеть не может, когда люди вот так занимают в кафе места и лишают хозяев прибыли. Джонхан прямо чувствует себя некомфортно — он привык быть здесь или один, или в окружении таких же случайно зашедших студентов. Здесь не место богатеньким (душным) взрослым.       Сам этот парень, похоже, не замечает в ситуации никакой проблемы, не чувствует себя лишним. Он, на самом деле, не думает о подобном вообще — у него в ушах наушники с очень-очень важным вызовом, на экране потное и красное лицо начальника. У него важный до смерти созвон, сто дел и обязанностей в голове, рабочие проблемы сыплются и сыплются бесконечно. Он только на секунду отвлекается и смотрит на Джонхана, но лишь потому, что чувствует его взгляд на себе — и после в непонимании утыкается назад в свой ноутбук.       Джонхана жутко злит это клацанье мышки и клавиш, которое слышится, когда Сынчоль спустя время прекращает говорить по видеосвязи и, очевидно, теперь печатает что-то тоже рабочее и очень важное. Юн вздыхает, закатывает глаза — он мысленно обещает себе никогда-никогда в жизни не стать вот таким жалким офисным червяком, у которого нет ничего важнее работы.       Они сидят так ещё какое-то время: Джонхан злобно доедает свою еду и коротко болтает с бабулей, офисник-чудила всё печатает и печатает, не обращая больше ни на что внимания.       И когда этот мужчина в какой-то момент, наконец, уходит, Джонхан позволяет себе открыто повозмущаться и поворчать.       — Давно к вам этот парень с ноутбуком приходит? — спрашивает он у хозяйки. — Надо было выгнать его, чтобы не сидел здесь столько времени с одним несчастным кофе. Давно уже во многих кафе запрещают с ноутбуками сидеть.       — Этот что ли, с того столика? — и бабуля с лёгким удивлением и непониманием указывает взглядом на стол, где ещё недавно сидел тот парень. Она, похоже, даже не особо обратила на него внимание.       — Ну да, да. Он.       — Да сидит и сидит, ладно тебе. Не помню, раз второй или третий он уже тут. Всегда за тот столик садится, — поясняет хозяйка, чуть причмокивая, вставная челюсть слегка делает невнятной её речь.       — Я его раньше здесь не видел, — и Юн задумчиво копается в своих воспоминаниях. Какое-то время он ещё сидит в кафе, перебирая свои конспекты по учёбе и разбираясь с домашним заданием. Примерно через полчаса он поднимается с места, чтобы по привычке помочь бабуле убрать со стола посуду — так он всегда прибирает за собой сам, не принимая никаких возражений. Он подходит к столику того офисника, чтобы заодно убрать его чашку кофе — и замирает в удивлении.       — Он, похоже, забыл здесь какой-то свой чемоданчик, — и Джонхан задумчиво чешет затылок. Что теперь делать — непонятно. Он озадаченно пялится на источник проблемы — чёрный тонкий дипломат, вот этот вот дурацкий и нелепый деловой чемодан, с которым вечно ходит весь этот офисный планктон в фильмах. Юн никогда не понимал, что вообще можно в таком таскать, зачем именно чемодан и чем хуже какая-нибудь классная поясная сумка или рюкзак на плечах.       — Да ты что? Ну и дурачок, вот же люди невнимательные пошли, — слышится позади ворчание бабули.       — А если там бомба какая? Кто его знает… — но Юн сам усмехается своим словам. Нет, тот парень выглядел безобидным — даже уставшим, слабым. Такие люди бомбу не сделают. Да и одно несчастное кафе взрывать глупо.       — Бомба побольше будет, — продолжает ворчать хозяйка со стороны, но не подходит ближе. — Оставь ты его, вернётся и сам заберёт. А если нет, то выброшу потом, не наша проблема.       Но Джонхана раздирает любопытство. Его в детстве всегда учили — чужие бесхозные сумки и чемоданы не трогать, об оставленных вещах сообщать взрослым, с незнакомцами не заговаривать, конфеты от чужих людей не жевать. Учили, да — и что с того. Первая мысль Джонхана — открыть чемодан, порыться в нём, изучить. Интересно же.              Он выдыхает и улыбается — ну, если бомба, то взорвусь и взорвусь, терять нечего. Может умереть от бомбы даже лучше, чем от любопытства. Так Юн себя успокаивает, когда тянется руками к заветному черному дипломату. Тот неожиданно оказывается тяжелее, чем Джонхан себе представлял. И зачем столько всего таскать с собой? Руки же отвалятся. С рюкзаком бы полегче было. Юн ворчит и ворчит про себя, одновременно с этим пытаясь найти способ открыть заветную «бомбу». И с отвращением выдыхает — руки наконец находят заветные замочки дипломата — щелк, щелк — осталось теперь только поднять крышку.       Джонхан, положив чемодан на стол, широко открывает его и в первые секунды застывает в полном непонимании и удивлении. Это явно не то, чего он ожидал. Здесь должны были быть деньги — ровные идеальные купюры, сложенные пачками. Так же обычно бывает в фильмах, да? Или здесь должны были быть документы — куча белых листов со сложными, скучными-скучными надписями, что-нибудь про контракты, подрядчиков, контрагентов, отчёты, квитанции и бла-бла-бла.       Но ничего этого нет.       Джонхан видит какие-то странные записки — небрежные, старые, некоторые даже помятые и рваные. Среди них есть немного каких-то вещей, совершенно странно подобранных: красный шарф, коробок неиспользованных спичек, сломанные наручные часы. Там же лежат фотографии — много-много фотографий и самых разных, есть ещё даже совсем устаревшие, плёночные. С них на Джонхана смотрит чьё-то нежное женское лицо — фото на фоне поля подсолнухов, девушка в большой жёлтой шляпе, держит на руках милого мальчика годиков двух от силы. Это явно мама и сын — понимает Джонхан и улыбается, но эта мимолетная улыбка быстро исчезает.       Среди всего этого хаоса он вдруг замечает белый ровный бумажный лист с яркой надписью, выведенной густой чёрной ручкой — «Если вы нашли и открыли этот чемодан, значит, я скоро умру или уже мёртв».       Юн застывает на месте. Хлопает глазами, не понимает, в чём дело. Фраза кажется странной. Сердце сразу стучит быстрее, просыпается от мгновенно нахлынувшей тревоги. Он щурится, вчитываясь вновь и читая дальше:       «Если вы нашли и открыли этот чемодан, значит, я скоро умру или уже мёртв. У меня больше не осталось причин жить. Вся моя жизнь поместилась в этот дипломат. И я больше не хочу её продолжать. Сегодня я убью себя».       Джонхан не верит прочитанному. Он роняет записку из рук, чемодан закрывает с грохотом. Дышать становится тяжело.       — Извините, я пойду, — короткий поклон хозяйке, прощание — а дипломат теперь в руке.       И хотя в чемодане нет бомбы — он будто тикает. Тик-так-тик-так. «Он убьёт себя, если я его не найду» — кричат мысли.

* * *

      Джонхан не знает, как действовать, и должен ли действовать вообще — у него в голове сейчас полный хаос, ураган, сметающий собой всё на своём пути. Нужно успокоиться, выдохнуть и рационально обдумать случившееся. Он выходит из кафе на улицу, садится на ближайшую скамью и, поставив чемодан рядом с собой, долго-долго смотрит на него.       Может, всё это просто какая-то шутка? Социальный эксперимент? И где-нибудь рядом сейчас стоят и злобно хихикают люди с камерами, снимая его со стороны. Юн даже оглядывается, но в ту же секунду злится на себя и встряхивает головой. Глупость какая-то. Нет. Все эти старые фотографии в чемодане, вещи, записки — все они выглядят настоящими и живыми. Человек собирал и хранил их много лет — многие пожелтели, помялись от времени. И написанное в записке — тоже правда. Потому что люди не бросают просто так целый чемодан, в который по крупицам сложили всю свою жизнь — все свои памятные вещи.       А значит, если всё это по-настоящему, не обман и не розыгрыш, значит где-то сейчас в этом городе едет в метро, идёт по улице или уже сидит дома тот самый юноша в чёрном костюме-тройке. Сидит в одиночестве, с ружьём в руке (так Юн утрированно это себе представляет) и собирается в себя выстрелить.       Джонхан моментально принимает решение — быстро, импульсивно, на эмоциях. Он должен найти этого парня. И найти как можно скорее, пока не стало поздно.       Потому что, если Джонхан этого не сделает, а после прочитает в новостях статью о новом самоубийстве — он себе никогда этого не простит. Даже если ничего не получится, даже если конец будет плохим — Юн уже не может просто сдать этот чемодан куда-нибудь в полицию и спокойно поехать домой. Словно теперь чужая судьба, чужая жизнь у него в руках — и это страшно, больно и тяжело, но отказаться от этого уже нельзя.       Джонхан хмурится и тяжело выдыхает, вновь открывает с щелчком дипломат. Нужно осмотреть всё спокойнее и внимательнее. Может где-то здесь есть какие-то зацепки, подсказки, надписи, какие-то знаки, по которым можно будет найти хозяина всех этих вещей. Юн перебирает и просматривает всё максимально тщательно, руки его неприятно трясутся в волнении. Он злится на себя, злится на ситуацию, ему трудно разобрать чужой почерк — какие-то из записок и вовсе будто написаны детской рукой. Нигде нет ни даты, ни адреса, ни даже имён.       Но в один момент Джонхан всё же находит что-то полезное — групповое фото, на нём много людей, все в офисных костюмах и улыбаются неловко и глупо. Так обычно выглядят люди, когда сфотографироваться их вынудили — улыбки искусственные, позы скованные, кто-то моргнул, кто-то просто отвернулся в другую сторону. Но среди всех этих людей Джонхан вдруг замечает знакомое лицо. Это он! Вот, тот самый парень стоит здесь в заднем ряду, улыбается как-то устало. Значит, скорее всего все остальные люди — это его коллеги. Юн устало выдыхает, чувствуя себя в этот момент каким-то детективом-неумехой, рассматривающим улики — не хватает только лупы в руке.       Джонхан просматривает каждый миллиметр фотографии, всматривается в фон. Позади людей какое-то здание — выглядит мало знакомым, да и для Джонхана все офисы одинаково-скучные. Но он вскрикивает от удивления и радости, когда вдруг замечает виднеющуюся вывеску позади — кажется, название бизнес-центра или вроде того. Прочитать полностью трудно, некоторые слоги закрыты чужими головами. Вот же чёрт! – Юн отчаянно пытается понять: «Ind… Ims… Inspre…». Он ударяет себя ладонью по лбу и чуть вскрикивает, когда до него наконец доходит. Это же «Inspire Business Center». Он пару раз проезжал мимо, но уже очень давно. Может быть там и находится компания, где тот парень работает… Вот только здание это огромное, и офисов там — целая куча.

* * *

      Джонхан терпеть не может подобные офисные небоскрёбы. Он вообще не особо любит находиться в толпе людей — сразу чувствует себя некомфортно.       Сейчас он стоит на первом этаже огромного бизнес-центра, его окружают лестницы, вывески, эскалаторы, люди всё ходят и ходят мимо него. А сам Юн чувствует себя крохотной аквариумной рыбкой-клоуном, оказавшейся в море среди акул.       Он стоит на месте и не двигается, судорожно пытается выстроить план действий. Но плана нет. Найти человека в таком огромном городе — вот это он задачу себе поставил, ничего не скажешь. Нужно быть полным глупцом, чтобы отважиться на такое. Сумасшедшим ненормальным идиотом. Надо было просто пойти в полицию — отдать фотографии, объяснить ситуацию, попросить найти этого парня как можно скорее. Но нет никакой гарантии, что полицейские бы вообще зашевелились. При пропаже человека нужно подождать минимум трое суток, нужно то, нужно это, а чемодан с какими-то старыми фотками и записка — не аргумент. Юн знает, что в полиции бы просто над ним посмеялись.       И еще он знает, что времени мало.       Что, если я не успею? Что, если когда я найду его — уже будет поздно? Кто он? Почему он решил так поступить? Почему в этот прекрасный весенний день он собрал все эти фотографии и записки, взял чемодан с собой и, уладив последние дела на работе, оставил всю свою жизнь-дипломат в кафе и уехал? Что, если прямо сейчас, пока я стою в этом здании, напуганный и окруженный суетой офисного планктона, что если прямо в эту секунду он надевает на себя петлю?       Все эти мысли продолжают убивать Джонхана. Они заставляют его дрожать, ощущать в горле чудовищно жуткий ком, в груди — сдавленное желание заплакать и сдаться. Но Юн только выдыхает — глубоко, медленно, и крепче сжимает ручку чемодана в руке.       — Извините, вы не знаете этого человека? — голос у Джонхана тоже дрожит, он ненавидит в себе эту стеснительность. Смущённо он демонстрирует охраннику фотографию и указывает пальцем на лицо того парня. Охранник усмехается, хмурит брови, но всё же всматривается в фото.       — Не-а, тут столько народу каждый день проходит, я уже перестал людей различать, — мужчина пожимает плечами.       Джонхан продолжает спрашивать: милую полную женщину в розовой блузке, что прошла мимо; мужчину с дурацким широким галстуком в клетку; девушку на высоких каблуках, явно уставшую и молчаливую. Он опрашивает местных бариста в кофейнях-островках, спрашивает продавцов на фудкорте, охранников на других этажах. В другой ситуации Джонхан, наверное, уже выдохся бы от усталости — у него всю жизнь социальная батарейка слабая и работает так себе, да и говорить с незнакомцами он всегда стесняется. Но сейчас все эти чувства — усталость, неловкость, смущение — отошли на второй план, потонули в страхе не успеть, упустить время.       Но сколько бы Юн ни спрашивал, на него смотрят хмуро и непонимающе, бурчат отрицательно или вовсе равнодушно проходят мимо и отказываются говорить. Он знает, что для всех людей выглядит здесь неуместно, нелепо — как зелёный школьник среди серьёзных рабочих людей. Джонхан и сам ощущает себя потерянным ребёнком. Он почти готов сдаться, когда мужчина в смокинге говорит ему, что никогда не видел этого парня с фотографии. Может быть, Юн ошибся, и всё это зря. Нет никакой гарантии, что тот юноша с чемоданом и правда работает здесь, а фотография — так себе зацепка.       Юн устало садится на свободную скамью в холле бизнес-центра, опускает голову, нервно кусает губы. Мозг отказывается соображать. Если не через эту фотографию, то как ещё можно попробовать его найти? И правда ли стоит искать?..       — Эй, ты в «Seventeen Technology»? Чего доставляешь так долго! Мы все уже умираем с голоду, — вдруг слышится чужой крик. Джонхан поднимает голову и не сразу осознает, что это обращаются к нему. Какой-то парень стоит напротив — явно злой, уставший, в какой-то милой вязаной жилетке поверх рубашки.       — Вы это мне? — и Юн удивленно вскидывает брови, когда ему кивают в ответ. Парень вдруг хватает его за руку, чуть выше локтя, и тянет за собой.       — Вечно вы, курьеры, найти наш офис не можете и тупите тут, как бараны, — ворчит по пути незнакомый парень. Джонхан настолько обескуражен, поражен, что не может сопротивляться. Он с трудом понимает ситуацию. Кажется, из-за потерянного вида и рюкзака за спиной, набитого книгами, его приняли за курьера доставки.       — Извините… Вы не так поняли… Я не… Я… — Юн очень отчаянно пытается объясниться, но это бесполезно — его перебивают, парень всю дорогу продолжает что-то злобно бурчать и вести за собой.       Они заходят в какой-то офис — тут все двери и стены стеклянные, только где-то комнаты закрыты жалюзи. Кучу столов с компьютерами разделяют между собой стеклянные перегородки. Джонхан сразу чувствует себя ещё более неуютно и некомфортно, чем прежде — будто ворвался в логово зверя, где быть никогда не должен был. Он выдыхает с чудовищной усталостью, когда на него вдруг смотрит множество глаз — все коллеги этого парня поворачиваются и пялятся пристально, чтобы понять, кого и зачем он привёл.       — Опять в холле стоял и не поднимался, надоело уже за ними спускаться, — слышится чужое нескончаемое ворчание.       — Я же говорю вам, я не…       — Сынкван, замолчи ты уже, — вновь перебивают Джонхана. На этот раз голос женский. К ним подходит милая девушка — маленького роста, в красивом бежевом костюме, с видом очаровательного ангелочка. Но голос у неё строгий и даже немного озлобленный. Юн почти вздрагивает.       — Я не курьер, — наконец твёрдо произносит Джонхан и поджимает губы. Он вдруг чувствует в себе злость — на себя и на всю эту ситуацию.       — Не курьер? А чего пришёл тогда… — и парень, которого назвали Сынкваном, растерянно чешет макушку. Ему, похоже, неловко за свою оплошность.       Теперь все смотрящие глаза глядят ещё более пристально и заинтересованно. Кто-то из людей даже приподнимается со своего места, чтобы лучше вникнуть в происходящее. А Джонхану хочется резко нагрубить и уйти — он ведь не виноват, что пришёл сюда, что этот дурацкий чемодан нашёл, что деться теперь некуда и остаётся только в растерянности сидеть непонятно где и общаться непонятно с кем.       — У тебя что-то случилось? — вновь слышится голос девушки, и интонация неожиданно теплее и мягче, чем прежде. Юн только в этот момент понимает, что слёзы вдруг заблестели в глазах — происходящее слишком его раздосадовало. Эта ситуация с Сынкваном просто последняя капля в череде сегодняшних неприятностей.       Но Юн выдыхает, моргает, упрямо заставляя слёзы не идти — смахивает их быстро-быстро рукавом рубашки и отрицательно машет головой.       — Я ищу своего… знакомого. Не знаю его адреса, но мне очень-очень важно его найти. Вот, — и Юн показывает людям фотографию. — Вот он. Вы его не видели?       К Джонхану подходят поближе, рассматривают фото, щурятся. Сынкван забирает его себе в руки и, присмотревшись, вдруг вскрикивает:       — Так это же Сынчоль! — голос его звучит радостно. — Он из соседнего офиса, мы пару раз вместе ужинали. Хороший парень.       — Сынчоль?.. — тихо повторяет Джонхан. Имя на языке ощущается странным, каким-то вязким и призрачным. Только спустя несколько секунд он осознает, что наконец чего-то добился. Поиск продвинулся, зацепка сработала, всё получается. Юн чувствует странную радость, смешанную с тревогой, его слегка тошнит.       — Да-да, Сынчоль, — подтверждает парень, — а зачем он тебе?       — Да так, нужно вернуть ему одну очень важную вещь, — и Юн чуть приподнимает зажатый в руке черный дипломат, указывает на него.       — А, так оставь здесь? Я ему отдам. Или можешь прямо в его офис отнести, коллеги ему точно отдадут.       Джонхан не двигается и крепче сжимает металлическую ручку чемодана. Он уже не способен никому другому отдать его — только владельцу. И сам не может себе объяснить, почему так. Нельзя, чтобы чемодан кто-то ещё увидел, открыл. Это теперь только их личная тайна — его и этого таинственного Сынчоля. И неважно, что они даже незнакомы.       А чемодан тикает-тикает, время бежит — убегает с невероятной скоростью. Юн потерял уже больше двух часов, учитывая дорогу до этого центра, опрос людей, всю эту беготню и суету.       — Нет, я должен передать сам. Это очень важно, — твёрдо говорит Джонхан. Он по привычке поджимает губы, взгляд его полон решимости и уверенности.       — Ну, тогда можешь в офис его компании заглянуть, там подскажут контакты. Они вот тут, прямо напротив нас, — и Сынкван беззаботно пожимает плечами. Юн кивает в ответ, слегка кланяется, благодарит и медленно уходит.       Сложно поверить, что правда удалось что-то узнать, что весь этот план на самом деле на что-то годится, движется. Это могло бы быть даже весёлым приключением, если бы Джонхан не открывал чемодан, не читал написанные в нём слова, если бы не знал, в чём причина.       Но теперь он знает имя. Сынчоль. Мысленно Юн уже почти сросся с этим парнем в смокинге — столько раз вспоминал его образ, то, как он выглядел тогда, в кафе. Мрачный, равнодушный, поглощенный какими-то переговорами и работой. Что на самом деле было в его мыслях в то время?       Джонхан почти ненавидит себя за то, что тогда, в кафе, так выбесился на этого юношу, на его ноутбук, шум клавиатуры, в целом — на его присутствие. Может, если бы Юн повёл себя иначе — если бы поприветствовал, захотел познакомиться — всё сложилось бы иначе.       Юн нерешительно входит в соседний офис, стоит неловко на месте, смотрит по сторонам. На него даже не сразу обращают внимание — все пялятся в свои компьютеры. Только один парень поднимает голову и вопросительно изгибает левую бровь.       — Извините, вы что-то хотели?       — Здравствуйте. Да, я… Я ищу Сынчоля. Мне сказали, что он здесь работает.       Снова эти возмущенные чужие взгляды, непонимающие, изучающие. Снова хочется извиниться, уйти, исчезнуть. Но Юн стоит, дожидаясь ответа, пока тот парень подходит к нему поближе.       — Больше не работает, — вдруг отвечают ему строго. — Буквально пару часов назад подал заявление на увольнение, собрал все вещи и уехал.       — Что? Сынчоль уволился? Ты уверен?       — Сынчоль? Да не-е-ет, я его сегодня утром ещё видел. Такие как он не увольняются без причины.       — Я говорю вам, он уволился. Директор уже велел мне искать замену.       Люди в этом офисе начинают обсуждать сказанное, уход этого парня, похоже, новость для всех. Джонхан уже не слушает, чужие голоса на фоне превращаются для него в возмущенный шум, пока он мучительно старается придумать, как теперь быть.       — Кхм, извините, — и Джонхан очень старается прозвучать громко, врываясь в чужой диалог. Люди снова обращают на него внимание. — Вы знаете его адрес? Мне нужно передать ему очень важную вещь.       — Адрес? — и в вопросе слышится ядовитое недоверие. — Мы не раздаём адреса наших сотрудников.       — Пожалуйста. Это буквально вопрос жизни и смерти! Я… Я… Это очень важно, я очень прошу, — и Юн и правда готов умолять, у него в глазах снова блестят дурацкие глупые слёзы, но быстро исчезают.       — Да брось ты, что в этом милом мальчике опасного, — говорит какая-то женщина, сидевшая всё эта время сбоку.       — А если он маньяк какой и ему бомбу подложит?       Джонхан истерично, коротко посмеивается с этих слов. Потому что «бомбу» он скорее вернёт назад, хозяину в руки.       И адрес Хану, всё же, дают.

* * *

      Когда Джонхан выходит из метро, его встречает дождь. Мелкие капли падают ему на макушку, заставляют невольно вздрогнуть. Юн смотрит на небо, подставляет дождю лицо, вода стекает по его щекам. Тучи напоминают пепел, весеннее солнце сегодня сгорело.       Юн устал, немного выдохся, его тело изнуренно ноет, спина болит от тяжести книг. В это время он обычно уже возвращается домой. После пар и долгой прогулки приходит, закрывается в своей комнате, надевает любимую пижаму, прячется в мягкой кровати. В его комнате много мягких игрушек, рамок с фотографиями, цветов, плакатов и картинок, расклеенных на стенах. Где-то на столе стоит бережно собранный недавно набор лего — звездолёт из «Звёздных войн», полки заставлены книгами, в каждой из них торчат цветные закладки и стикеры. Юн из тех, кто читает медленно, вдумчиво, делает заметки, расклеивает полоски-стикеры на любимых моментах, выписывает цитаты. Ему нравится никогда-никогда не включать основной свет в комнате и довольствоваться ночниками и гирляндами; нравится собирать оригами — журавликов и драконов, акул и бабочек. Он коллекционирует к-поп альбомы и карточки, бережно собирает их в своем биндере, красиво выкладывает на полочку над письменным столом и иногда, когда ему особенно грустно — долго листает свои глупенькие картонки и улыбается.       У него милая, безмятежная юность — университет и друзья, конспекты, экзамены, прогулки по вечерам. Всё кажется хорошим, спокойным и тихим.       Но сам Джонхан иногда говорит, что его жизнь — цунами.       Потому что сегодня он чувствует себя хорошо и спокойно, а завтра — разваливается на части.       Ещё в старшей школе местный психиатр, щурясь и поправляя очки, сказал родителям Джонхана, что с их сыном «что-то не так». Юн сидел рядом, кусая губы и яростно ненавидя вокруг всех и вся. Тогда же ему поставили диагноз, прозвучавший, как приговор: биполярное расстройство личности.       Джонхан научился жить с этим: утром и вечером он принимает таблетки, отмечает своё настроение в приложении, через силу посещает врача. Он знает, как быть, когда депрессия вновь проснётся, ломая изнутри рёбра — и знает, как не разрушить свою жизнь, когда мания скажет подняться на крышу дома.       Но иногда это всё ещё ощущается, как цунами. Сегодня ты строил свой дом, оградил его крепким забором, высадил цветы во внутренним дворике, повесил кормушку для птиц. А завтра — мощный поток воды уничтожил всё, что ты так любил. И вот ты снова тонешь.       Юн хорошо умеет плавать: у него всегда наготове номер психолога, рецепт на таблетки (и выученные адреса хороших аптек), на лице — улыбка-спасательный жилет. Он умеет справляться, он знает, как справиться.       Но иногда он всё ещё думает, что позволить цунами себя поглотить — это тоже достойный выбор.       Думает об этом, когда видит, как счастливы люди — как смеются очаровательно Джошуа и Докём, когда они обсуждают преподавателей. Думает, когда по вечерам идёт в одиночестве и не хочет возвращаться домой — каждый мост кажется ему искушением, возможностью для прыжка. Когда милая бабуля в кафе ему улыбается, Джонхан думает, что не хочет дожить до старости — он не видит себя в своём будущем, он давно уже никакого будущего не видит.       Так что, когда Джонхан находит чемодан и слова в нём, содержащие в себе смерть — он боится признать, что и сам не раз был в шаге от подобной записки. Но его всегда окружала любовь — друзья и родители, что поддержат, погладят по голове, послушают, как тебе тяжело, люди, что улыбкой и разговорами невольно поглотят боль. Джонхан был везунчиком, ему в этой жизни чудовищно повезло.       И вот теперь он идёт по улице, пока дождь становится всё сильнее — идёт и промокает до нитки, шлепает с всплеском по лужам, слегка дрожит. Идёт, полный огромной решимости спасти и помочь. Потому что, если у этого Сынчоля нет тех, кто смог бы его поддержать, значит Джонхан готов стать для него таким человеком.       Джонхан плохо ориентируется в этой части города, у него с ориентацией в пространстве дела всегда были так себе. Он оглядывается по сторонам, потерянно рассматривает карту в телефоне. Дождь делает город пустым и будто ненастоящим — серым, словно выстроенным из мутной воды и дыма. Когда Юн наконец находит необходимый дом, дождь уже постепенно заканчивается, а улицы неприятно темнеют.       Джонхан открывает дверь, поднимается к нужной квартире — мокрые следы остаются на кафельной плитке. Он стучится и отчего-то перестаёт дышать. Страшно не услышать шаги за дверью, страшно, что никто не откроет сейчас — или откроют врачи, знакомые и соседи, скажут, что уже поздно. А может прямо сейчас за дверью уже больше нет человека.       Но шаги слышатся — тихие и небыстрые, сомневающиеся, будто напуганные. Конечно, Джонхана никто не ждал. На часах уже близко к двенадцати ночи. Никто не приходит в такое время в гости, не проходит, болтая и рассказывая последние новости. В полночь люди приходят только с плохими известиями.       — Да? — слышится чужой голос за дверью. Джонхан вздрагивает всем телом, приподнимается на носочки.       — Здравствуйте! Извините, у меня ваш чемодан! Могу ли я отдать вам его?       — Чемодан?..       Пауза, молчание, тишина. Джонхану хочется взвыть — он теперь не готов просто взять и уйти, в шаге от цели. Он переминается с ноги на ногу, выдыхает с ужасной тяжестью — дипломат в руке вдруг кажется ему слишком тяжелым. Весь вечер он ходил с ним, таскал за собой по офису, ехал в метро, шагал по улицам — и не замечал веса. А теперь чемодан вдруг отдает в руку тяжестью.       — Хорошо, — вдруг раздается, а после — щелчок открывающейся входной двери. — Входите.       Юн делает неловкие шаги в чужую квартиру. У него мокрая рубашка прилипла к телу, с волос падают капли воды, ноги промокли насквозь. Он улыбается с каким-то смущением, когда наконец видит перед собой того самого парня, которого так долго искал. У Сынчоля волосы чуть взъерошены, он в шелковой чёрной пижаме, в домашних тапочках. Юн зачем-то снова здоровается, ужасно неловко кланяется и протягивает на вытянутой руке дипломат.       Сынчоль здоровается и кланяется с той же неловкостью, забирает чемодан и быстро, не глядя, отставляет его куда-то в сторону. Теперь они оба стоят, поглощенные запредельным смущением. Юн лишь осознает, что совсем не продумал, что делать дальше. Так, чемодан отдал, а что теперь? Неужели просто уйти? Я уйду, а он возьмет — и застрелится. И зачем тогда это всё.       — Я… Эм-м-м, — Джонхан никак не может подобрать слова. Он убирает с лица мокрые волосы, движением руки заправив их назад.       — Как вы меня нашли? — и этот вопрос звучит, как удар грома. Но Сынчоль не выглядит разозленным, строгим и неприветливым. Скорее — просто растерянным.       — Ваши к-к-коллеги подсказали, — тихо и отчего-то виновато отвечает Юн. У него от волнения просыпается в горле легкое заикание — такого уже очень давно не случалось.       Несколько секунд они снова стоят в тишине, Сынчоль хмурится, думает, взгляд у него немного отстраненный, в голове явно медленно-медленно и со скрипом кружатся шестерёнки. Джонхан понимает, что самое логичное и очевидное — теперь уйти, но в то же время просто отдать чемодан, попрощаться и уехать домой ощущается чем-то неправильным.       — Могу я… остаться? — вдруг открыто спрашивает Юн и сам поражается своей храбрости и наглости.       — Что? — полный непонимания голос.       — Я не могу просто уйти, — поясняет Юн, — Что если я уйду, а вы… Вы…       — Вы открывали чемодан, верно? — и Сынчоль уже знает ответ. Он устало выдыхает в ответ на чужой кивок согласия. — Просто забудьте то, что там прочли. Это всё… Глупость. Я пошутил.       — Пошутили? Ха-ха! Так себе у вас шуточки! — и в Джонхане быстро закипает злость. — Уверен, что вы не из тех, кто шутит о таком.       И Сынчоль вдруг как-то довольно усмехается и кивает. Его поняли — просчитали, вычислили — и похоже не собираются отступать.       — Хорошо, проходите, — звучат внезапные слова. А Юн поражено вскидывает брови — он уже был готов ругаться.       Он разувается — ставит свои мокрые-мокрые кеды на полку рядом с чужими чёрными берцами, потом мелкими шагами неловко шагает вглубь квартиры. Это маленькая студия, где почти ничего нет, кроме кровати, кухонного гарнитура, холодильника и пары шкафов. Всё кажется очень пустым — на полках нет вещей, на подоконниках ни одного цветка, никаких украшений на стенах. Пройдя, Джонхан замечает у кровати несколько сумок и, видимо, собранный чемодан.       — Куда-то собираетесь уезжать? — осторожно спрашивает он.       — Да, утром улетаю в Японию, — звучит спокойно ответ.       — В Аокигахару? — и у Джонхана с губ срывается какой-то истеричный смешок. Сынчоль в ответ тоже как-то смущенно посмеивается, но не отвечает.       Юн смущенно садится на пол — сесть на кровать в своих мокрых вещах ему неловко, да и вообще — будто деть себя некуда. Может и правда не стоило приходить, не стоило настаивать остаться — всё как-то не так, неправильно, странно.       — Я думал, вы будете выглядеть… Иначе. Думал приду, а вы тут себе вены режете, — и от собственных слов Джонхану неловко и смешно, но молчать не получается.       — Я боюсь крови.       — Тогда с пистолетом в руке сидите.       — У меня нет оружия.       — Тогда… — Юн запинается, раздумывая, но его перебивают:       — Таблеток у меня тоже нет. И верёвку здесь цеплять некуда, — и Сынчоль, посмеиваясь, указывает на люстру на потолке. За такую и правда ничего не зацепишь, да и веса она не выдержит. Джонхан раздраженно пожимает плечами, но этот смешной, нелепый диалог помогает ему почувствовать себя немного комфортнее.       — Вы так промокли. Я принесу вам сухую одежду, — и с этими словами Сынчоль открывает одну из своих сумок, роясь в ней. Все его вещи, видимо, уже сложены в багаж, а шкафы пусты. Спустя время он протягивает Джонхану свою белую футболку, носочки, серые домашние штаны и полотенце.       Юн снова умирает от неловкости.       — Отвернитесь, — просит Джонхан тихо-тихо, прежде чем начать расстегивать свою мокрую насквозь рубашку. Он замёрз и весь дрожит от холода, но отчего-то отчаянно старается это скрывать. Сынчоль с улыбкой отворачивается.       — Всё, — говорит Юн, отмечая, что переоделся. В сухой одежде он, наконец, чувствует себя чуть лучше и теплее, да и футболка Сынчоля приятно и свежо пахнет стиральным порошком. В квартире в целом пахнет так приятно — весенней ночной свежестью, дождём и чужими духами. Сынчоль садится напротив Джонхана, почему-то всё ещё улыбается, но есть в его улыбке что-то отстраненное и пугающее — по крайней мере, так кажется Джонхану, когда он смущённо рассматривает чужие губы. Он улыбается — а глаза у него тоскливые и пустые.       Между ними будто стена — они незнакомы друг другу, не знают, о чём говорить, и вся ситуация обоим кажется какой-то странной, неправильной. Джонхан боится прямо задавать вопросы, Сынчоль будто не хочет говорить вовсе. Но он первым нарушает тишину.       — Как вас зовут?       Юн, опомнившись, что так и не представился, улыбается с легкой виной.       — Джонхан, — говорит он, вытирая полотенцем свои мокрые волосы. От этого они чуть смешно торчат в разные стороны.       — А я Сынчоль.       — Да… Я знаю.       И это чудовищно, до остервенения странно, потому что Сынчоль кажется сейчас Джонхану одновременно и очень чужим, и очень знакомым. За все эти поиски, эти часы в суете и страхе, в размышлениях о чужой жизни, причинах такого поступка, во всех этих мыслях Джонхан будто сроднился с Сынчолем внутри себя. И вместе с тем они ужасно друг от друга далеки.       Сынчоль явно намного старше — и, хотя выглядит хорошо и молодо, но работа, карьера, достаток выдают его. Джонхан всё ещё помнит Сынчоля тогда в кафе, в дорогущем с виду костюме-тройке, с пафосным и занятым работой видом. Джонхан же — весь мокрый, уставший, со своими детскими звенящими брелоками на рюкзаке и дрожащими от холода руками.       Ещё более неловко становится, когда в тишине раздаётся самый стыдный и нелепый звук на свете — у Джонхана предательски урчит живот. Последний раз он ел что-то в том самом кафе, и теперь это кажется чем-то настолько далёким, будто прошла уже целая вечность и ещё немного. Будто тот счастливый весенний день был тысячу лет назад. Юн краснеет, смущенно скрещивая руки на груди, и прячет взгляд.       — Давайте поужинаем, и вы расскажете поподробнее, как нашли чемодан и как вообще всё произошло. Хорошо? — и это предложение Сынчоля кажется сейчас очень правильным.

* * *

      Джонхан неловко сидит за барным столиком, наблюдая, как у плиты Сынчоль готовит рамен. Он, на самом деле, не привык к такому позднему ужину, а ещё ему приходится написать родителям и соврать о ночевке у Джошуа, чтобы они не беспокоились. Но в целом, всё ощущается немного более уютным. Сынчоль даже милый — ведь он мог уже сто раз выгнать Джонхана на улицу, наругать, разозлиться. Но нет. Вместо этого дал свою одежду, готов поговорить и вот, стоит варит им на двоих рамен. Это очаровательно — и совсем не то, что Джонхан ожидал.       Они мягко говорят друг с другом — уважительно, тихо, со спокойствием и пониманием в глазах. Юн чуть расслабляется, постепенно рассказывая Сынчолю всё-всё, что с ним сегодня приключилось, и Сынчоль кивает, слушает, иногда что-то отвечает коротко или посмеивается. Он пока никак не объясняет ни своих собственных действий, ни того, зачем оставил чемодан в кафе. Оба они аккуратно избегают того, что написано в записке в том самом чемодане — и, хотя Джонхану очень хочется прямо это обсудить, он сдерживает себя.       — …И вот тогда тот парень, Сынкван, наконец узнал ваше фото и подсказал мне, где найти ваших коллег. А те дали адрес. Ну, как. Поначалу они, конечно, не хотели его давать, особенно тот парень с китайским акцентом очень упрямился. Но какая-то женщина его уговорила, — болтает Юн немного спутанно и с паузами, во время которых жует еду. Рамен кажется ему божественно-вкусным, и он не особо понимает, дело в сильном голоде и усталости или просто Сынчоль умеет хорошо готовить.       — Хорошо, я понял. Вы прямо как детектив меня искали, — вновь звучит добрая усмешка. Сынчоль тоже ест, но гораздо медленнее и спокойнее. Они сидят напротив друг друга — узкая барная стойка разделяет их, Юн качает ногами в воздухе, они не достают до пола.       — Ага, — бурчит Джонхан с набитым ртом. — Всё время переживал, что зря это начал, что не успею, что…       — Как видите, успели. Я ещё живой, — Сынчоль снова как-то неприятно и грустно посмеивается.       — Что значит «ещё»?       — А? Да нет, ничего. Я просто шучу.       Они снова молчат, но теперь в воздухе ощущается напряжение. Неловкость становится почти ощутимой, болезненной — у Джонхана будто сердце трещит внутри, ему неожиданно больно становится смотреть Сынчолю в глаза. Юн не любит шутки о смерти — особенно потому что понимает, что это всегда не «просто шутки».       — Я не уйду, пока не удостоверюсь, что вы ничего с собой не сделаете, — эти слова звучат как решение, факт, который будет бесполезно пытаться оспорить.       Сынчоль смеется. В тишине пустой квартиры этот смех отзывается эхом от стен. У Джонхана мурашки бегут по коже, он сжимается, убирает в сторону палочки для еды, смотрит на собеседника упрямо и злобно. Глаза — оружие, пуля. Взгляд, пронзающий грудь. Он не отступит, не сдастся и не уйдет.       — Почему вы вообще пришли? — спрашивает Сынчоль, всё ещё посмеиваясь. Он не выглядит больше мягким и понимающим, какой-то мерзкий яд теперь слышится в его словах. Но, может, это просто защита.       Стены вокруг себя хочется сделать крепче, у двери удалить замок, закрыться на все замки внутри себя самого. Тонуть в одиночестве. Это то, к чему Сынчоль уже давно привык — день за днём захлёбываться в своём цунами, в кричащих мыслях, тоске и отчаянии. Но привыкнуть — не значит чувствовать себя хорошо, не значит смириться.       — Знаете, как пишет Кэндзабуро Оэ, существует два типа самоубийства. Первый тип — «помогите мне» и второй тип — «я отвратителен», — медленно начинает объяснять Джонхан. — И в вашем случае это — призыв о помощи. Вы оставили записку, дали лазейки и фотографии. Неосознанно, но вы оставили себе шанс на помощь. Может, быть спасённым — это единственное, что вы на самом деле хотите.       Сынчоль не отвечает, отводит взгляд, смотрит в сторону. От чужих слов ему тяжело дышать, улыбка больше не защищает, не украшает лицо. Дурацкие нервные смешки не рвутся из груди, вместо них вдруг хочется расплакаться — громко и в голос. Этот милый парень ему нравится — неутомимый, немного яростный и такой живой. Сынчоль тоже когда-то был таким. Он встает, убирает пустую посуду, моет — руки приятно мокнут в прохладной воде. Чувствует на себе чужой взгляд — Юн продолжает сидеть на месте и рассматривать чужую спину.       — Значит, вы любите литературу? Раз упоминаете Кэндзабуро, — Сынчоль переводит тему.       — А? — Юн слегка удивляется такой неожиданной перемене в разговоре, но соглашается ответить. — Да. Изучаю зарубежную литературу в университете.       — На каком вы курсе?       — На третьем.       — Интересно. А я учился на экономическом, но до сих пор в этом ничего не смыслю, если честно.       — Зато зарабатываете явно больше, чем я когда-либо смогу в будущем, — и Юн тихонько хихикает. — Чёрный костюм вам, кстати, очень идёт.       Сынчоль улыбается, чуть теплее и мягче прежнего.       — Терпеть не могу весь этот офисный дресс-код, но работа обязывает.       Они уходят с кухни, и Сынчоль садится на край кровати, взглядом предлагая Джонхану сесть рядом. Юн чертовски устал, а потому быстро соглашается — теперь они сидят плечом к плечу, неловко глядя друг на друга.       — А почему вы всё же приходили в то кафе? Оно ведь очень далеко от вашего офиса, да и явно не с шикарной и дорогой едой.       — Мне нравится вид из окна и то, как по вечерам туда падают лучи закатного солнца. И ещё там всегда очень спокойно и тихо, — поясняет Сынчоль и падает на спину, теперь глядя в потолок. Джонхан поступает так же.       — Так неловко, но я всё время сидел и бесился на вас за то, что вы с ноутбуком и шумите клавиатурой, — и коротко Юн усмехается с самого себя.       — Правда?       — Да. Вы что, тогда не чувствовали, что я вечно на вас смотрю?       — Может, в какой-то момент я и заметил, но мне было не до того. Нужно было уладить последние дела перед увольнением. А потом я поехал в офис, подал заявление и вернулся домой. Как дурак сидел тут в пустой квартире, мыслей было так много, казалось, голова вот-вот разорвётся.       Джонхан внутренне жутко радуется, что Сынчоль, наконец, начал говорить о себе. Понемногу рассказывать что-то в ответ, говорить чуть громче и мягче, делиться чувствами. Это ощущается как маленький прорыв между ними — крохотные частички искренности и близости, заблестевшие в неловком диалоге.              — И, видимо, тогда мы и разминулись. Потому что я увидел чемодан и уехал из кафе только спустя полчаса после вашего ухода, — размышляет Юн вслух. Его волосы уже немного подсохли, спутались, а тело согрелось, руки больше не терзает холодная дрожь и мурашки. Он медленно выдыхает и позволяет себе повернуться набок, чтобы теперь смотреть на своего собеседника. В комнате включена только настольная лампа на прикроватной тумбочке, свет приглушенный, желтый, дождь на улице совсем стих, легкий ветер колышет шторы из приоткрытого окна. Пахнет мокрым асфальтом, свежестью, ночью.       — И о чём вы думали? — осторожно спрашивает Юн.       Сынчоль тоже поворачивается набок — теперь они смотрят друг другу в глаза.       — О том, правильно ли я поступаю. О своей жизни, о прошлом.       — И что было в вашем прошлом? — Джонхан говорит отчего-то шёпотом. Он знает, что рискует с каждым своим вопросом — лезет не в своё дело, царапает любопытством чужую душу. Знает, что этот диалог в любой момент может резко прекратиться чужим возмущением, отрицанием и закрытостью. Ведь, по правде говоря, Сынчолю всё ещё ничего не стоит заставить Джонхана уйти, вышвырнуть из своей квартиры такого бесцеремонного и назойливого мальчишку. И Юн чувствует себя странно из-за того, что Сынчоль этого не делает.       Вместо этого Чхве недолго молчит — он рассматривает радужку чужих глаз, будто видит в них что-то новое для себя, что-то поразительное. Ему вдруг хочется прикоснуться к чужой щеке — чтобы ощутить мягкость чужой кожи, будто чтобы проверить — не галлюцинация ли Джонхан, не какой-то бред помутненного мраком сознания. Потому что ему слишком сложно, тяжело осознать, принять мысль о том, что всё происходящее реально. Вместо щеки Сынчоль позволяет себе дотронуться до чужого плеча, провести по нему, мягко поднимая руку к шее и убирая. Джонхан почти никак не реагирует на это прикосновение, будто делает вид, что не замечает его, но в сердце в этот момент клокочет какое-то новое чувство.       — Я намного старше вас и в прошлом у меня были не только университет и школа. Было много всего, и плохого, и хорошего. У меня была семья, у меня есть дочь…       — Была? — невольно перебивает Джонхан, и он уже готов соболезновать.       — Нет-нет, никто не умер. Это не та банальная печальная история, — Сынчоль улыбается с горечью. — Мы с женой просто развелись. Меньше года назад. Теперь у неё новый муж, новая семья. Она уехала в Японию и не позволяет мне видеться с дочерью, мы судимся за права опеки, всё это… Неприятная часть моей жизни.       — Ох, мне так жаль, — и Джонхан мучительно долго подбирает слова. — Думаю, я не смогу понять в точности, что вы чувствуете, я не был в браке и даже в отношениях не был. Но мне искренне жаль.       Сынчоль улыбается.       — Не был в отношениях? — задаёт он неожиданный вопрос.       — Что? Ну да, не был. Мне всего двадцать! — Юн пытается оправдаться. Ему неловко, совсем легкий, почти незаметный румянец смущения украшает его щеки. Джонхан глупо хихикает, он терпеть не может говорить об отношениях, о любви. Ему всегда даже затрагивать эту тему жутко неловко и некомфортно. Стыдно. Да и девушки его никогда не интересовали по-настоящему, и он смущается признать это открыто.       — Надеюсь, вы хотя бы целовались, — Сынчоль сдерживает в себе короткий смешок умиления.       — Да, но… Это было довольно бесчувственно.       Юн вспоминает свой первый поцелуй — одноклассница поцеловала его на какой-то шумной школьной вечеринке. Просто наклонилась и вдруг первая коснулась его губ. Джонхан ответил тогда, неуклюже и жутко неловко, не совсем понимая, что вообще должен делать и ощущать. Это было очень по-детски — как-то мокро, взволнованно и нелепо.       Другие свои поцелуи Джонхан помнит плохо — потому что либо был пьян, либо сами поцелуи не значили для него ничего, а чаще — одновременно и то, и другое. Он всегда нравился девочкам (да и мальчикам, по правде говоря, тоже), просто все эти чужие симпатии нисколько его не трогали, не цепляли. Вся романтика проходила мимо, раздражающе шумела где-то на фоне. Пока другие подростки целовались, занимались сексом, как слепые котята учились строить свои первые отношения — Джонхан зарывался в книги. И строки «Ромео и Джульетты» казались ему интереснее и лучше любой реальной любви.       — Ты ещё обязательно влюбишься, — шепчет Сынчоль. Это внезапное «ты» и неформальный тон ощущаются комфортно и приятно. Чхве будто снова делает шаг навстречу, приоткрывает окно в стене между ними.       — Но я не хочу, — Юн звучит, как вредный и недовольный ребёнок, и забавно надувает щёки. Он, на самом деле, ещё не совсем понимает, что такое вообще — любовь, и даже не желает думать об этом.       Сынчоль умиляется — ему становится очень тепло, в мыслях проносится предсказуемое «и я был таким же когда-то». Они снова молчат, Джонхан прикрывает глаза в усталости — на часах уже давно за полночь, в это время он всегда спит.       — Ты устал? Можешь лечь спать, если хочешь.       — А? Нет-нет, всё в порядке, — и Юн в легком волнении разлепляет сонные веки. — Я лягу, только если ты будешь рядом. Чтобы я знал, что пока я сплю, ты там не прыгаешь из окна.       Сынчоль тепло смеется, Джонхан тоже посмеивается. Все эти слова хоть и звучат немного комично, в них всё ещё слышится искреннее волнение.       — Здесь всего четвёртый этаж. Я не умру, если прыгну, — поясняет Сынчоль. — Но хорошо, я могу лечь рядом.       Они оба встают, чтобы расправить плед и лечь по-нормальному, спрятавшись под тяжёлым пуховым одеялом. Кровать у Сынчоля большая и мягкая, с кучей подушек. Джонхан тайно радуется этому и ещё тому, что здесь нет никакого дивана, на который Чхве мог бы уйти. Они неловко лежат, никак не соприкасаясь друг с другом, только отчего-то нелепо и как-то смущенно улыбаясь.       — Если тебе некомфортно, я могу уйти спать на пол, — тихо произносит Сынчоль.       — Нет-нет, останься. И вообще, это тебе должно быть некомфортно, а не мне. Почему ты всё ещё меня не выгнал?       Сынчоль снова улыбается с нежностью.       — Не знаю. Уже ночь, как ты поедешь домой один, вдруг с тобой что-то случится. И… Ты забавный. С тобой мои мысли тише.       — Правда?       — Ага.       Джонхан впервые за весь день чувствует себя таким довольным, он почти сияет. Потягивается в кровати и сопротивляется сну — ему хочется продолжать говорить, ещё и ещё, пока не заболит челюсть. Понимает, что с наступлением утра вся эта интимность, открытость между ними разрушится — так всегда происходит. Стоит только солнечным лучам осветить лица — и люди меняются, надевают назад своим маски, защиты, прячутся назад в панцири. А Джонхану не хочется, чтобы Сынчоль снова уходил в свою раковину — они ведь только-только разговорились.       — Когда мрачные мысли одолевают меня, я называю это «цунами». Вода сносит собой всё хорошее — как потоп уничтожает дома, — вдруг шепотом рассказывает Юн и задумчиво смотрит в сторону. — И иногда лучший способ пережить цунами — это забраться на этаж повыше, закрыть крепко все окна и просто переждать. И лучше всего не в одиночестве, чтобы не свихнуться.       — И вода обязательно уйдёт? — тихо спрашивает Сынчоль с какой-то несвойственной себе, почти детской надеждой.       — Конечно. Но важно научиться плавать.       Сынчоль кивает, прикрывает глаза. С щелчком он выключает настольную лампу, теперь они лежат в полумраке. Комната лишь немного освещена голубым светом ночных фонарей. И это тоже немного странно и вместе с тем запредельно интимно — быть в такой темноте и тишине с новым человеком.       Подушки пахнут Сынчолем — Джонхан уже запомнил его запах, он сам насквозь пропитался им. Это приятно, незнакомо и кружит голову. Прежде Юн никогда не наслаждался чужим запахом так сильно. Его беспокоят какие-то неловкие, детские и глупые мысли, и он смущается их, сжимая в руках край одеяла.       — А твоя жена тоже спала в этой кровати, с тобой, да? — тихо-тихо спрашивает он.       — Ну, да.       Юн в ответ на это глупо-глупо пищит, ему ужасно неловко.       — Почему ты спросил? — Сынчоль правда не понимает.       — Мне неловко говорить, — и Джонхан смущенно хихикает. — Просто подумал о том, что раньше ты спал здесь с ней, вы занимались в этой постели сексом и всё такое. А теперь здесь лежу я. Это немного… Смешно и смущает.       — Я понимаю. Но на самом деле она спала здесь не только со мной, но и со своими любовниками, — Сынчоль говорит это как-то спокойно и отстраненно, будто давно уже принял сказанное, как данность.       — Ох, какой кошмар. Мне жаль, извини.       — Ничего, всё в порядке.       И снова молчание в тишине. Сынчоль поворачивается набок, лицом к Джонхану, и его глаза уже достаточно привыкли к темноте, чтобы хорошо видеть чужой облик. Юн выглядит таким спокойным — его грудь медленно и размеренно вздымается и опускается, тело расслабленно, а глаза прикрыты. В какой-то момент Чхве даже начинает задумываться, не уснул ли Джонхан, но вдруг снова раздаётся его голос.       — Можно ещё спрошу кое-что?       — Спрашивай.       — В том чемодане… Там был красный шарф, сломанные часы и коробок спичек. Почему ты положил именно эти вещи?       Джонхан и сам прекрасно понимает, что, наверное, все эти безделушки значат для Сынчоля что-то важное, но ему хочется услышать полноценное объяснение. Потому что, если человек кладёт в чемодан фотографии, письма и всего три каких-то вещи и говорит, что в нём теперь вся его жизнь — значит за каждой вещью лежит какая-то история.       — Шарф… Это шарф моей бабушки. Родители много работали, так что я постоянно оставался с ней. Думаю, бабушка воспитала меня, научила меня жизни. Мы с ней часто читали книги, она обожала смотреть футбол, научила меня готовить. Её уже давно нет со мной рядом, но я всё ещё храню этот шарф. Иногда мне кажется, что он до сих пор пахнет её духами, — Сынчоль говорит это шёпотом, медленно и спокойно, только в конце его глаза немного застилает пелена слёз, но он быстро смахивает их тыльной стороной ладони.       — Это очень мило, я понимаю тебя. Все мои бабушки и дедушки, к сожалению, умерли ещё до того, как я родился, — Юн выдыхает с лёгкой грустью и отчего-то двигается к Сынчолю чуть ближе.       — Часы…       — Папины? — перебивает Джонхан вновь, ему трудно сдерживать своё любопытство.       — Да. Он не был хорошим отцом. Если честно, он вообще никаким не был. Когда мне было восемь, он расстался с мамой и ушёл из семьи. Просто пропал, будто его никогда и не было. А когда мне исполнилось шестнадцать, он вдруг объявился. Подарил мне эти часы дурацкие, они почти сразу сломались. Мы поругались тогда и до сих пор толком не общаемся. Но эти часы напоминают мне о том, как важно быть хорошим отцом.       — Уверен, что ты потрясающий папа. Жаль, что твоя жена… Так поступает.       Сынчоль снова посмеивается в ответ и морщится — сейчас его уколола боль.       — Не знаю, что подумает обо мне дочь, когда вырастет. Но надеюсь, у неё будет больше воспоминаний обо мне, а не только травмы и сломанные часы.       Джонхан кивает, смотрит сочувствующе. Он, укрывшись одеялом, вновь двигается к Сынчолю поближе, почти заползая на чужую половину кровати.       — Можно тебя обнять? — шепчет Юн.       — А? Да.       Объятие — как самый лучший способ поддержать, поделиться своим теплом и силой. Джонхан обвивает мощное, крупное тело Сынчоля своей рукой, прижимается к его груди чуть поближе — это немного сильнее, дольше, чем обычно обнимаются друзья, но всё ещё недостаточно, чтобы посчитать чем-то романтическим. По крайней мере, Джонхану хочется так думать, и он старается соблюдать границы. Сынчоль обнимает в ответ — крепко, тепло — в этих объятьях Джонхану вдруг очень хочется жить. Он утыкается носом в чужую шею, прикрывает глаза — сердце, медленное и спокойное, бьется ровно.       — Ты приятно пахнешь, — не сдерживает Юн комплимента, тот будто сам срывается с губ. Сынчоль чувствует кожей чужое дыхание на своей шее и улыбается. Он уже слишком давно не чувствовал вот так тепла чужого тела, этой заботы и нежности. Джонхан ощущается как хрупкая юность, майское яркое утро, запах травы и цветов, как свет и новое начало. И Сынчоль прикрывает глаза, позволяя себе погрузиться в чувства.       Он касается рукой чужих волос — мягкие, уже высохшие, очаровательно спутанные. Утром Джонхан точно будет выглядеть мило и смешно с этим чёрным хаосом запутанных прядей. Сынчоль улыбается. Он проводит кончиками пальцев по левому уху Джонхана — Юн от этого тихо, легко выдыхает, но не отстраняется, а лишь чуть поворачивает голову, сильнее подставляя её чужой руке.       Прикосновение к мочке и за ухом, после плавно спускаясь вниз, проводя по уставшей шее, чуть напряженному плечу. Сынчоль умеет быть ласковым, страстным, изучающим — умеет действовать правильно, постепенно, томно и нежно. Но сейчас он сдерживается, сглатывает слюну и останавливает себя. Эти прикосновения похожи на скольжение по тонкому-тонкому льду — Джонхан слишком юн, неопытен, незнаком, а Сынчоль не хочет рушить момент и пугать напором.       Юн чувствует себя сонной уставшей добычей в руках льва — такой изнеженной, счастливой, не сопротивляющейся. И лев этот терпелив, медлителен, осторожен. Они оба боятся друг друга. Боятся переступить грань, сломать всё, разрушить. Просто две души, в одну секунду вдруг ощутившие что-то друг к другу — когда простое объятие перешло к прикосновениям, а темнота и сокровенность ночи открыла их друг другу. И теперь они оба, ощутив это притяжение, замирают, дышат чуть чаще, с легким волнением. Джонхан поражается сам себе — он впервые в жизни сейчас почувствовал этот странный огонь внутри, скрутившийся в узел где-то внизу живота. Он впервые кого-то по-настоящему захотел, расплылся от таких простых, совсем непошлых прикосновений. И испугался.       Джонхан первым немного отстраняется и смотрит Сынчолю в глаза с немым, пляшущим в медово-карих радужках глаз извинением. Сынчоль всё понимает.       — А что насчёт коробка спичек? — шепотом Юн продолжает диалог, сохраняя вид, что между ними только что не произошло ничего особенного.       — А, да… — Сынчоль будто возвращается из какого-то мутного транса назад, к себе. — В детстве я коллекционировал спичечные коробки. Ты знаешь, что они бывают разные? Есть и очень раритетные, дорогие. Мне очень нравились рисунки на коробках, и я очень люблю запах жжёных спичек. В детстве, когда мне было особенно грустно, я жёг спички. Одну за одной. Не знаю, зачем, это дарило мне спокойствие. А этот коробок… Последний, который подарила мама. Мне было четырнадцать, когда она умерла.       — Кх-х-х, я очень тебе соболезную, — и внутренне Юн чувствует укол вины за то, что вообще затронул подобную тему. — Извини, если было тяжело обо всём этом вспоминать, я зря спросил.       — Нет, всё в порядке. Все эти истории — часть меня.       — И все они прекрасны, — Юн улыбается с теплотой, потому что в этот момент Сынчоль действительно кажется ему необыкновенно прекрасным человеком. Пережившим огромное количество потерь, опыта, перешагнувшим через колоссальные страдания — через боль, что Джонхану совсем незнакома. И эта боль, тоска и мутное, странное счастье в чужих глазах кажутся Джонхану невероятными.       Они снова молчат, Сынчоль закрывает глаза, укрывается одеялом по плечи и тихо-тихо дышит, Джонхан отчаянно сдерживает в себе это пугающее желание прикасаться. Он поворачивается на спину, снова рассматривает потолок — на нём он уже выучил каждую трещину.       — Спасибо, что поделился всем этим со мной, — шепчет Джонхан в тишину, но уже не слышит ответа. Медленное и спокойное дыхание Сынчоля сменяется легким сопением, невольно он погрузился в сон. Его лицо теперь выглядит таким расслабленным, нежным, полным спокойствия, Джонхан немного рассматривает его черты лица, изучает, запоминает зачем-то каждую веснушку и родинку. Но спустя время Юн всё же засыпает и сам, но сон его отчего-то тревожен и полон волнения.

* * *

      Сынчоль просыпается посреди ночи — с ним часто такое уже много лет. Он открывает глаза, когда солнце ещё только едва-едва показалось на горизонте, и просто долго и мучительно лежит, стараясь уснуть назад. Иногда ему везёт и получается задремать вновь, иногда — нет. Сегодня особенно тяжело, потому что впервые за долгое-долгое время Сынчоль ночует не один. Это заставляет пытаться не шевелиться в кровати, дышать как-то тише, слабее, не ворочаться, подавлять в себе кашель.       Джонхан выглядит таким нежным во сне — словно ангел, спустившийся откуда-то с небес. Чхве внутри себя хихикает от мысли о том, что это и правда так — только судьба могла послать ему подобного спасителя, не иначе. Может, без этой встречи Сынчоль бы и правда уже болтался в петле — он сам не знает, как бы всё было.       Медленно и тихо-тихо Сынчоль поднимается с постели, радуется, что половицы под ногами не скрипят, роется в прикроватной тумбочке и, найдя пачку сигарет, отходит к окну. Закуривает, рассматривая ещё полусонный город — небо лишь немного посветлело, но ночь на исходе, и это пугает до ужаса.       — Сынчоль?.. — слышится тихий, охрипший голос. Джонхан приподнимается на локтях, жутко щурится, глядя в сторону окна сонными, немного опухшими глазами. Волосы у него и правда сейчас выглядят забавно, одеяло сползло с груди, простынь вся скомкалась. Сынчоль с легким волнением улыбается.       — Я тебя разбудил? Извини.       — Нет, ты не причём, я всегда очень чутко сплю.       Сынчоль быстро курит, затягивается последний раз и выдыхает дым, после торопливо потушив сигарету об пепельницу на подоконнике. Он курит очень редко, только в слишком волнительные и особенные дни, всё пытается и не может бросить. Джонхану нравится аромат табака — он сам никогда в жизни не курил, даже не пробовал, но никогда не морщится от запаха сигарет.       — Сколько времени? — шепчет Джонхан и несколько раз моргает. Ему ещё немного трудно вспомнить и осознать всё случившееся недавно.       — Четыре тридцать утра.       — Тогда мы можем ещё немного поспать, хорошо? — Юн звучит чудовищно сонным, его слова тонут в ленивой зевоте. Сынчоль только с улыбкой кивает в ответ и ложится назад.       Джонхан первым двигается ближе, как сонный котёнок прижимается крепко к чужой груди, обнимает сонными обессиленными руками. Он почти готов заурчать, когда ощущает чужие прикосновения — медленное поглаживание по голове, спине, плавное и тёплое. Сынчоль обожает Джонхана в этот момент — такого милого, очаровательного, тающего у него в руках. Теплота между ними теперь такая расслабленная, ленивая, полусонная. Юн, не открывая глаз, вдруг смазано целует чужую шею — какое-то совершенно естественное, нежное прикосновение губ остается немного влажным следом на коже. Сынчоль от этого глубоко выдыхает, сглатывает слюну — и вновь осторожность мешает действовать. Юн хрупкий, нежный — словно сломается в любую секунду, исчезнет и растворится.       Но в этот раз Джонхан действует первым — он поднимает голову, несколько секунд они пристально смотрят друг другу в глаза, чтобы после сомкнуть губы в совершенно нежном, сладостном поцелуе. Юн чувствует — страсть, закипающую где-то внутри, нежность, заботу и гигантскую благодарность — чувствует так много, что это мгновенно ломает внутри все оковы и стены. Он слегка стонет, когда поцелуй вдруг становится глубже — Сынчоль приоткрывает рот, давая Джонхану нетерпеливо изучить себя, и они прижимаются друг к другу сильнее, теряют дыхание. Поцелуй прекращается, чтобы быстро начаться снова, вновь вырвать у Джонхана сдавленный, поглощенный стон. Он слегка дрожит, но не от страха — теперь от чувств, от того, что позволил себе действовать, отпустил себя. Может, он ощутил в себе это желание ещё в их первую встречу тогда, в кафе — странную симпатию, наслаждение чужой внешностью, которое Джонхан по неопытности и из страха принял за раздражение — он не знает. Сейчас он понимает только, что наконец согласен на романтику, чувства, влюбленность, страсть — на всё, что его так долго пугало, чего он избегал так сильно. Теперь нетерпение сжигает его, а юношеская неопытность и неловкость обжигает. Он смущенно и невесомо заводит руку под ткань чужой пижамы, гладит Сынчоля по груди, пока продолжаются их глубокие, тягучие поцелуи, и языки танцуют, касаясь друг друга. Джонхан возбуждается слишком быстро, сильно — он почти утыкается своей эрекцией в чужое бедро, и это вдруг заставляет Сынчоля осторожно, медленно отстраниться.       — Тш-ш-ш-ш, спокойнее, Хан, — шепчет он в чужие губы, а у Джонхана взгляд уже затуманенный, опьяненный желанием. Юн выдыхает, хотя бы на пару секунд заставляя себя успокоиться.       — Ты точно уверен, что этого хочешь? — Сынчоль спрашивает с полной серьёзностью и не двигается, дожидаясь ответа.       — Да, — и Юн говорит это абсолютно уверенно, совершенно искренне. И это не неосознанное «да», сказанное лишь в пылу желания и страсти, не глупое несдержанное согласие. Джонхан сейчас действительно ощущает свою полную готовность, желание и необходимость продолжить. Потому что всё, что он узнал о Сынчоле, лишь убедило его в том, насколько он необыкновенный и прекрасный человек. И, черт возьми, больше всего на свете Юн теперь хочет, чтобы его первым мужчиной стал именно он.       — Хорошо, — Сынчоль кивает и выглядит слегка напряженным. Он излучает опыт, уверенность, силу — и вместе с тем легкое волнение плещется в его глазах. — Но мы можем остановиться совершенно в любой момент, только скажи.       Джонхан кивает, после снова сдаваясь чужим поцелуям в шею. Сынчоль стягивает с Джонхана собственную белую футболку, целует его тонкие плечи, острые ключицы, адамово яблоко. Юн выглядит как искусство, как прекрасный юный эфеб с картин по мифам Древней Греции. Его не хочется опошлить, использовать, причинить ему боль, хочется доставлять удовольствие, видеть помутневший, погруженный в ощущения взгляд, хочется бесконечно радовать, ублажать, впитывать в себя его свет и юность, наслаждаться им.       Сынчоль медленно опускает руку, первый раз касаясь чужой эрекции — мягко, пока сквозь ткань серых штанов, которые уже натянулись и стянули Джонхану бёдра. Юн в ответ на это стонет почти жалобно и подаётся вперёд, нетерпеливо снова целует чужие губы, кусает их рвано и ощутимо болезненно. Сынчолю нравится эта легкая боль, нравится видеть, какой Джонхан неутомимый и буйный, пылающий этим убийственно-сладким желанием. Чхве приспускает чужие брюки вместе с бельем, крепко сжимает ладонью чужой твёрдый член — Юн весь прогибается в ответ на это действие, чуть наклоняет назад голову, прикрывает глаза. А бёдра его почти неосознанно движутся навстречу чужой хватке. Свободной рукой он сам с волнением тянется к бедрам Сынчоля — его шелковая пижама легкая, скользкая, и стянуть её вместе с бельем вниз легко. Действия Сынчоля становятся ощутимее — он проводит ладонью по всей длине, ласкает чужую головку, наращивает и сохраняет быстрый, ровный темп. Юн тоже старается действовать, но более легко, неловко, будто смущаясь. Сынчоль помогает ему, двигая бёдрами, их поцелуи теперь напоминают укусы. Шея Джонхана покрывается россыпью мелких засосов-меток, они оба немного краснеют, кожа теперь липкая, покрытая слюной и потом.       Сынчоль знает, что может позволить себе большее — может заставить Джонхана лечь на спину, раздвинуть шире свои тонкие и худые ноги. Он знает, что достаточно только потребовать этого — прикосновением, взглядом, действием, и Джонхан согласится. Но Чхве не хочет себе этого позволять. Чистоту, юношество Джонхана неправильно нарушать какой-то минутной похотью, страстью, этим странным минутным порывом, что снова застал их двоих. Они, может, сделают это позже — а может, эта их встреча сейчас единственная, неважно. Сынчоль лишь понимает, что не может и не хочет торопить события.       А Джонхан весь взрывается от этих новых чувств. Он, наверное, испугался бы, прикоснись Сынчоль неожиданно где-то ещё, и силой воли подавил бы в себе этот страх, после чувствуя себя стыдно и грязно. Сейчас же Джонхан ощущает лишь эту дикую открытость, возбужденную ярость и страсть, блаженство, растекающееся по всему телу. Он первым чувствует конец и утыкается в этот момент Сынчолю в плечо, вдыхает его запах — крепкие сигареты, смешанные с сладковатым ароматом кожи. Юн стонет короткое, громкое «ах», поражаясь тому, что вообще способен издавать такие звуки, и кончает Сынчолю в руку. Лишь несколько секунд он даёт себе, чтобы немного прийти в чувства, а после смотрит Сынчолю в глаза и, получив во взгляде немое разрешение, опускается вниз. Сынчоль поворачивается на спину. Поцелуи скользят — от его живота к внутренней стороне бёдер, к возбужденному до невозможности и боли, покрытому предэякулятом, влажному и горячему члену. В первые секунды Джонхан ощущает легкое волнение — он никогда не делал этого прежде, никогда даже о таком не думал. В его памяти только какие-то обрывочные кадры мерзкого порно и собственные ощущения. Он может полагаться только на эмоции, интуицию, чувства, только поступать и действовать так, как, кажется, было бы приятно ему самому.       С легкой нерешительностью он прячет зубы, погружает головку члена в свой рот, ласкает её языком, берёт глубже. Сынчоль отвечает на это неожиданно громкими стонами, несдержанными и непривычными. Он прогибается в спине, подаётся бёдрами чуть вперёд. Джонхан действует, опираясь на эти стоны — помогает себе рукой, вбирает и выпускает чужой член, хлюпающие мокрые звуки сводят его с ума. Он старается, щеки его слегка краснеют, дыхание вновь сбивается. Сынчоль впивается рукой в простынь, когда чувствует, что уже совсем близок, просит ускорить темп. Живот Сынчоля быстро пачкается спермой, Юн наклоняется, чтобы слегка провести по нему языком, ощутить чужой вкус.       После они оба смущенно лежат, глупо-глупо улыбаются друг другу, Юн неловко хихикает, когда получает тихий, лёгкий поцелуй в лоб. Небо за окном медленно становится по-весеннему ясным и голубым, рассветное солнце заливает лучами комнату.       — Надеюсь, ты не пожалеешь о произошедшем, — неловко бормочет Сынчоль, когда они оба лениво одеваются назад, чтобы не смущать друг друга наготой.       — Нет, нисколько… Мне было хорошо, очень, — и Джонхан мягко целует чужие губы, — Во сколько у тебя самолёт?       — В десять часов, — отвечает Сынчоль с легким сожалением и досадой.       — Тогда мы ещё успеем позавтракать.

* * *

      У Джонхана от уведомлений трещит телефон, но он только включает беззвучный режим. Вновь сидит за барной стойкой на кухне, сверлит сонно-голодными глазами чужую спину. Сынчоль готовит им завтрак — вернее, его подобие, снова рамен, потому что в пустом доме перед отъездом толком нет никаких продуктов. Юн уже опоздал на первую пару — и ему на это по приятному всё равно       — Можно теперь я задам тебе вопрос? — говорит Сынчоль, на время повернувшись к Джонхану лицом, пока вода на плите ещё не закипела.       — Да, — и Джонхан улыбается.       — Почему вчера ты не поехал домой? Ещё до того, как нашёл чемодан. Почему сидел в том кафе в одиночестве?       — Это два вопроса, — и слышится милое хихиканье. Но Юн вдруг отводит взгляд, кусает нижнюю губу, молчит. Ему нужно немного времени, чтобы осмыслить и сформулировать ответ — прежде он никогда об этом всерьёз не задумывался, просто следовал своим чувствам.       — Мне не очень комфортно дома, — начинает он, размышляя. Сынчоль слушает, одновременно с этим следя за едой и помешивая палочками лапшу. — Родители… Они хорошие и очень меня любят, я безумно им за всё благодарен. Но порой они бывают очень холодными, отстраненными. Их будто интересует только моя учёба, будущая карьера и ничего больше. Иногда мне кажется, что даже если от всех своих чувств и переживаний я загорюсь прямо у них на глазах — они ничего не заметят. Мы вроде живём вместе, но эмоционально каждый сам по себе.       Сынчоль, на самом деле, ожидал услышать примерно подобный ответ. Он понимающе кивает.       — Дома я обычно просто закрываюсь в своей комнате и занимаюсь своими делами. Бывает довольно… тоскливо, — добавляет Джонхан.       Сынчоль раскладывает еду по тарелкам, садится напротив Джонхана, слегка улыбнувшись ему.       — Некоторым родителям тяжело воспринимать чувства своих детей, потому что они сами эмоционально незрелы. Не вини их.       Джонхан в согласии кивает, а внутри него в это время будто чуть облегчается тяжкое, неприятное переживание, которое он так мучительно ото всех скрывал. Он впервые вот так рассказал кому-то о своих переживаниях насчёт родителей и жизни дома — и теперь почувствовал себя немного легче.       Они завтракают, неловко болтая о каких-то глупостях: Юн много рассказывает о том, что пропускает сейчас пару по французскому языку и даже этому рад. Сынчоль не может прекратить в умилении улыбаться.       — От французского у меня язык сворачивается в узел, — шутит Джонхан и смеется с нежным очарованием. Но то и дело он смотрит на экран своего телефона — проверяет время, злится, что числа отвратительно быстро меняются. Как чудовищно, что они не могут весь день просидеть вот так, общаясь друг с другом. Джонхану ещё многое хочется рассказать, и о многом спросить. Он уговаривает Сынчоля сказать свой номер, поделиться соц. сетями, Юн от этого весь по-дурацки счастливо светится, лайкает у Чхве в инстаграме каждую фотографию.       — Ты полетишь в Японию к дочке, да? — тихо интересует Юн в какой-то момент.       Сынчоль кивает.       — Надеюсь уговорить бывшую позволить мне видеть её хотя бы по выходным.       — Пусть всё получится.       Юн вдруг замолкает, снова о чём-то задумывается. Ему хочется аккуратно спросить «ты всё ещё хочешь убить себя?» или «как ты сейчас?», но он сомневается, что стоит затрагивать эту тему, нарушать их общее утро мраком.       Осторожно, с улыбкой он лишь тихо произносит:       — Как там твоё цунами?       Сынчоль улыбается и осторожно берёт свободную руку Джонхана в свою — их пальцы смыкаются в крепкий замок.       — Вода совсем ушла, успокоилась. Но только благодаря тебе, — Сынчоль смотрит в чужие глаза. — Спасибо.       Юн смущается, кивает, улыбается совсем довольно и лучезарно. Он и не думал прежде, совсем не догадывался, что вся эта история с чемоданом приведёт его в итоге к подобным чувствам — клокочущему в груди юношескому желанию и симпатии.       Спустя время Юн всё же вынужден с неловкостью переодеться назад в свои вещи, заботливо высохшие на сушилке, а после потерянно стоять в коридоре. Он улыбается, видя на полке свои нелепые старые кеды — рядом с дорогими берцами и лакированными ботинками Сынчоля они выглядят комично и мило.       Они вместе выходят на улицу. Сынчоль ждёт такси, Джонхан смущенно переминается с ноги на ногу, брелоки на рюкзаке у него громко звенят, белая рубашка совсем помялась.       Когда Юн замечает вдалеке подъезжающую нужную машину, то расстроенно выдыхает. И почему такси приезжает быстро только тогда, когда хочется, чтобы оно не приезжало вовсе? Отвратительно. Джонхан торопится, подходит к Сынчолю поближе — и тает во внезапном, крепком объятье. Руки Чхве смыкаются за чужой спиной.       Джонхан шепчет:       — Когда очередное цунами снова настигнет тебя, напиши мне, хорошо? Я буду рядом.       — Я обещаю, что напишу. Обещаю.       Нежный, одновременно полный благодарности, счастья и боли поцелуй. Юн старается запомнить чужие губы, запах, глаза. Он не уверен, встретятся ли они когда-то вновь. Руки снова слегка дрожат, глаза блестят от слёз.       Такси останавливается рядом, и Сынчоль неохотно, вынужденно отстраняется — загружает свои вещи в багажник, среди них теперь тихо ютится тот самый чёрный дипломат. Взгляд на него заставляет Чхве усмехнуться — позже он обязательно уберёт из него ту глупую предсмертную записку, сожжёт в огне спичек из маминого коробка.       Джонхан стоит рядом — стоит весь сжавшись, неловко сохраняя на лице полную грусти улыбку. Они прощаются — приходится торопиться, таксист явно не хочет ждать. Звучат какие-то нелепые, смазанные, тихие «пока-пока». Сынчоль садится на заднее сидение, машет неловко Джонхану — и машина трогается с места.       Юн готов побежать за такси — ему хочется следовать за Сынчолем, как преданная собака нестись за машиной, пока хватает сил. Но он лишь выдыхает с чудовищной грустью, ненавидит прощаться. Такие расставания всегда напоминают лезвия, вскрывающие грудь — больно, ужасно больно и хочется сжаться, закрыться в себе.       Но Джонхан достаёт телефон из кармана — нужно всё же ответить, наконец, одногруппникам и родителям, которые его потеряли. Тут же Юн замечает в уведомлениях новое сообщение, знакомое нежное лицо Сынчоля на аватарке. Щурясь и не веря своим глазам, Джонхан читает:       «Я вернусь в понедельник. Давай встретимся снова. Хочу видеть тебя как можно чаще. Ты — самое светлое, что случилось в моей жизни за последние несколько лет».       Юн улыбается — счастливо и тепло.