Высушенная орхидея (полей ее, чтобы сгнила)

Когда он открывает глаза, вокруг темно. Ему требуется несколько секунд, чтобы понять, что он не под горой обезумевших мертвецов, что сейчас попросту ночь. Он был убит в полдень, когда взошло новое солнце взамен старого, сорванного на сырую землю его же руками. Он вернулся к жизни в самый черный час, когда солнце не видит — видит только ее сестра луна, но луна всегда молчит. Вэй Усянь переворачивается на спину. Под ним сырая, колючая трава, над ним огромное голое небо, и ему одновременно и страшно, как в далекие дни промозглого детства, и так спокойно, что он захлебывается ночью, ночным воздухом, ночным небом. Всего так много. Всего слишком много. Он чувствует каждый сантиметр кожи, слышит ток крови в ушах оттого, насколько тихо. (Почему он жив?) Вэй Усянь проверяет свое тело изнутри, неверяще и трепетно прислушивается к тяжелой, давящей массе цзина, переполняющей его, к стуку сердца, запоздалым вдохам. Оно все еще то же, что знакомо ему, ни царапиной больше. Он жив. (Почему?) Рана от меча, вспоровшего ему брюхо, болит. Там, где его разорвало в клочья, все ткани будто сшиты черно-золотыми нитями цзина и темной энергии — сочетанием, неведомым мудрецам и противоречащим природе, так похожим на все его существование. Он чувствует, будто умер и умирает вновь, но он жив. (Почему?!) У него нет ядра, и, как бы хорошо он ни сносил удары, как бы хорошо ни терпел, требуется куда больше времени, чтобы восстановиться от смерти. Вэй Усянь не знает, сколько прошло, но, очевидно, недостаточно. (Почему он не умер?) Он слабыми руками отрывает подол от рассыпающихся лохмотьев, когда-то служивших ему одеждой, и перетягивает рану. Зажмурившись, замирает на несколько секунд, сглатывая крик, когда перед глазами плывут алые пятна от жгучей боли. Завязав узел, он позволяет себе осторожно, поверхностно вдохнуть. (Он должен был умереть.) Вэй Усянь кончиками пальцев касается повязки, смоченной каплями крови, чтобы оценить степень ущерба. Все не так плохо. Может быть, он лежал в забытье дольше, чем предполагал, и рана подсохла. На нем ведь все как на собаке заживает. (Он боится собак. Он одной с ними крови. Они хотят вернуть свою кровь из неправильного, человеческого тела.) Вэй Усянь неподвижно выжидает еще какое-то время, слушая шум листьев на ветру и мерцание звезд. Здесь так тихо, где бы это «здесь» ни было. Он привык к тишине. (Он не хотел привыкать к ней. Он не хотел заполнять ее только своим голосом и не слышать ответа от мертвецов и тех, для кого умер он.) Тихо и прохладно. В степи земля быстро нагревается и быстро остывает, и у Вэй Усяня совсем скоро немеют пальцы — верный признак, что пора выдвигаться. Куда — не важно, но не умирать же от обморожения сразу же, как вырвался из лап смерти, в самом деле? (Возможно, так было бы правильно. Однако он никогда не делал ничего «правильно».) Остаток ночи Вэй Усянь бесцельно бредет в одном направлении; ноги ведут его сами, а разум засыпает в медитации, в блаженном безмыслии, такой пустой, каким не был никогда, и спокойный, как гладь озера. (Он больше не умеет ни летать, ни плавать. Он тонет.) Он не знает, честно говоря, куда идет; может быть, ему и не стоит показываться на свет перед людьми, что совсем недавно всем миром ополчились против него. Но, впрочем, что ему терять? Вэй Усянь уже, считай, умер — хуже не будет, а возвращаться ему некуда. Без оружия он чувствует себя уязвимым и беспомощным против бескрайнего поля и бесконечного неба со звездами, смотрящими на него в ответ. Вэй Усянь останавливается у зарослей бамбука и отламывает тонкий молодой ствол. Напившись воды из родник рядом, он выковыривает из него свисток, грязно ругаясь на отсутствие инструментов, да хотя бы ножа. Он тратит несколько часов, переломав пару веточек и ногти, прежде чем звук начинает напоминать очень плохую флейту, а не скрежет воздуха по трубке. Вэй Усянь встречает рассвет, привалившись к толстым стеблям бамбука. Солнце разливается по горизонту сладким, нежным золотом, смущенно розовеют облака, и все такое… живое, мягкое, ласковое, умиротворенное так, как Вэй Усянь не ощущал себя давно. Он вдруг особенно ощущает, как внутри пусто, когда в пустоту наливается мирное утро, и первые лучи обжигают промерзшую кожу. Вэй Усянь легко смеется, с удивительной ясностью понимая, что больше ничего не держит его. У него ничего нет, и его тоже нет! Теперь все, что связывало его по рукам, обрывается свисающими нитями, ведущими в никуда. Это больно, невероятно больно, и сводит скулы от горечи и железного привкуса, зато он свободен. Он зажимает рану, чувствуя только, как ткань под пальцами становится влажной и теплой от крови, и ничего больше. И ему вдруг так легко. Он мог бы пойти куда угодно. Он мог бы стать теперь кем угодно. Проблема, правда, в том, что его такого, грязного, в крови, со спутанными волосами и безумным взглядом, писанного неупокоенного призрака, дай бог, в чайной примут. (Может быть, он и есть призрак. Может быть, он все-таки умер.) А у него нет денег, их нужно бы достать, и Вэй Усянь, грубо говоря, ничего полезного в этом случае не умеет — разве что охотиться да в темное заклинательство, но разве таким талантом похвастаешь? Не выглядит он как саньжэнь или ходящий по миру с проповедями даочжан, чтобы к нему за помощью обращались — скорее как тот, кому помощь нужна самому. (Он не признает этого, даже если это правда.) Он дожидается, когда солнце отталкивается от горизонта в небо, прежде чем продолжить путь. Пространную пустошь, высушенную солнцем и шелушащуюся блеклой травой, сменяют благородные леса. Леса, отчаянно знакомые ему, как охотничьи угодья, как кристальные лотосовые пруды с зеркальными карпами, как суп со свиными ребрышками, арбузы и личи, как мокрые волосы и вода в носу и ушах, как пузатые фазаны и воздушные змеи высоко в небе. Как детство на вкус. Вэй Усянь встряхивает головой. Перед глазами плывет, и ноги будто набиты сеном. Он выжидает несколько секунд, надеясь на лучшее, и обреченно сползает на землю. Сил нет. Будто тихо догорает свеча, и фитиль окунается в расплавленный воск. В тусклых утренних лучах его глаза, привыкшие к темноте больше, чем к свету, различают у тропы белую россыпь цветов. Вэй Усянь тянется к ним, чувствуя, как вместе тем натягивается и повязка, срывает чуть выше корня. Растирает в ладонях, роняя крохотные цветки. Пальцами в соке он забирается под ткань к ране, нащупывает мягкие в жестких крошках края, защипывает их и прижимает травяную массу, шипит. Это должно помочь. Вэй Усянь не пробовал, но верит Вэнь Цин и благодарным взглядам Вэней. Верит, ведь сам собирал эти безымянные цветы в лесах, потому что у него не было ничего, кроме искаженной свободы и глупого, но единственного собственного выбора за спиной, и были люди, которых он обязался спасти. Когда боль отступает, Вэй Усянь проваливается в дрему. Ему вновь снятся Могильные Курганы и рыбьи глаза мертвецов со впалыми щеками. Ему снится, что они тянут к нему свои черные, гниющие руки и зовут за собой. Он просыпается, стоит холодным пальцам добраться до него. Вэй Усяню требуется достаточно времени, чтобы выровнять дыхание и понять, что он все еще чувствует руку на плече. Крупно вздрогнув, он вскидывает голову. Старческое лицо прямо перед ним; утонувшие в морщинах глаза обеспокоенно разглядывают его. Вэй Усянь прекрасно может представить, что они видят, и в этом нет ничего приятного. — Живой, что ль? — спрашивает старик, и Вэй Усянь не знает, что ответить. Только он открывает рот, как разрождается кашлем. Он вытирает губы, и на рукаве остается темное пятно. Тело ощущается легким и тяжелым одновременно. Вэй Усянь кажется себе пустым и не чувствует ничего ниже пояса. Это не может быть хорошим знаком. Он не думает об этом долго, проваливаясь в темноту.