Z дней до смерти

      Из беспокойной дремы вырвал крик ночной птицы. По железной крыше зацокали когти. Дернувшись, Эйприл проснулась и осоловело заморгала, чтобы быстрее привыкнуть к темноте, задержала дыхание и прислушалась. Холодные, чуть подрагивающие пальцы сжали дробовик, а в горле встал ком.       Тишина была ответом снаружи. Натянутые по периметру веревки с колокольчиками молчали. Птица прошлась по кровле, вякнула что-то в ночь и, захлопав крыльями, улетела.       В животе заурчало, и Эйприл, поморщившись, наощупь полезла в рюкзак за вяленым мясом. Спускаться ночью на первый этаж она не рисковала, опасаясь привлечь шумом бродячих в округе мертвецов. Дом неплохо укреплен, но ремонтировать повреждения было делом затратным — гвоздей оставалось не так много, а стук молотка привлекал новых тварей.       Чем ты тише, чем ты скрытней — тем дольше живешь. Она существовала по этому принципу, сколько… три года? Уже не вспомнить. Вести календарь казалось лишним. Бессмысленным. Она давно потеряла счет дням.       Важно было следить за солнцем и вовремя оказываться в безопасном месте, когда наступал закат.       Снаружи, уже дальше от дома, пронзительное карканье воронья. Хлопот крыльев из чащи. Скрип деревьев.       Вдох ветра с присвистом хлестнул, пригибая ветви, срывая и сметая на землю поздние октябрьские листья, задул сквозняк в щели; их необходимо плотно забить до конца осени до зимы.       По крыше неприятно зашуршало листвой и мелкими камнями.       На улице снова закаркали и взлетели птицы.       Эйприл замерла с куском мяса у рта.       Воронам жилось неплохо.       Воронам, которых раньше гоняли с полей и стреляли. Они первые замечали опасность. Первые давали о ней знать. Иногда пикировали вниз прямо на тварей. Вырывали целые шмоты мяса раньше, чем покойники успевали щелкнуть челюстями. Выклевывали глазные яблоки, щеки, уши, пока нижняя челюсть у мертвеца не отваливалась. Если бы не тупицы, которые в начале принялись стрелять ворон, как разносчиков, может, покойников было бы меньше. Вирус птиц не брал.       Насекомых, к счастью, тоже. Страшно подумать о комарах и мухах, передающих заразу.       Ворон хорошо постреляли в начале. Так хорошо, что около года не было ни одной вороны, и только полтора назад, по ее прикидкам, они появились вновь и начали сбиваться в стаи.       Из мыслей вырвало очередное возмущенное карканье. А за ним — хруст листьев; хруст, который ни с чем не спутаешь.       Шаги.       Эйприл вздрогнула и застыла, ужас приковал ее взгляд к люку, едва различимому во мраке чердака.       Прошла пара секунд, и она подумала уже, что ей померещилось.       Нет.       Хруст. Раз-два, раз-два.       Сердце подпрыгнуло, ухнуло куда-то вниз, а грудь сжало спазмом.       Олени ходят тише. Зомби плетутся, не разбирая дороги, кряхтят, булькают, ноют и рычат. Натыкаются на колья, на веревки, ограждающие дом. Тот, кто шел, шагал осторожно, тяжело, но уверенно. Он шел в ботинках, и подошвы его сминали под собой ветки, сухие листья и траву, отвыкшие от грубой поступи человека. Веревки все еще молчали, а хруст листвы становился громче и ближе. Ладони вспотели, уши заложило. На голову будто опустили чугунный котел. На пару секунд, она, должно быть, отключилась, но когда звуки вновь вернулись, а в глазах прояснилось, снаружи дома уже стояла тишина.       Эйприл не могла нормально поспать шестой день. Всякая херня ей мерещилась даже днем, чего говорить о ночи. Шаги, скрипы. Голоса даже. Иногда она путала реальность и сон, не могла понять, ела или нет. На чердаке, куда свет почти не проникал, невозможно было определить время суток, и она тонула в темноте и безвременьи. Во мраке не хватало стимулов, и мозг принимался выдумывать свой мир. Что такое шаги в этом мире, когда ее сознание выдавало голоса, людей, вкус еды? Могло нарисовать дорогу в солнечный день и звуки музыки из магнитолы? Чувства, когда салон чуть встряхивает на неровности, а ветер задувает в лицо из приспущенного стекла?       Она мотнула головой, сбрасывая наваждение.       Последний раз она видела живого человека… Боже, когда… Год назад?       Большая часть выживших двинула вглубь страны, в дикую местность и горы, на север, где холода и мертвые становятся медленными, со своей густой, черной кровью, или что там у них вместо нее, или на юг, где сухо и жарко, где солнце превращает покойников в ходячие мумии, которые вспыхивают от огня как факелы и сгорают за минуты.       Миллионы, нет, миллиарды погибли еще в начале пандемии. Оставшиеся так разрежены, так осторожны, так редко бывают в центральной зоне, что встретить их почти невозможно. Точно не ей в ее берлоге. Дорога давно заросла, со всех сторон лес. Чтобы сюда добраться, нужна случайность, или знания, или карта. А вот зомби в округе предостаточно. Но не столько, сколько в больших городах, куда она боялась соваться.       Люди; она боялась их. Опасалась. В отличие от зомби, с живым, изворотливым рассудком. С развязанными беззаконием, безнаказанностью руками. Их так мало, живых, что не должно быть конкуренции, остались ресурсы, еще не все запасы пищи испорчены, где-то сохранился рабочий бензин, есть теплая одежда и вещи, которые можно взять без хрустящей налички и кредиток, и все это для них — уцелевших.       Но людям никогда не нужно было настоящего повода чтобы убивать себе подобных, терзать их, вместо того, чтобы объединяться. Что их привело ко всему этому? Разум? Нет; а сейчас разума стало и того меньше. Многие окончательно потеряли рассудок.       И она скоро его тоже потеряет.       Люди; иногда она принимала мертвецов за них. Она почти готова была выйти к ним. Лишь бы увидеть живого. Услышать человеческий голос.       Но слышала только свой.       Голоса мертвецов не были похожи на людские. Мертвые и неправильные. Их глотки пересохли, связки изменились или были порваны, испорчены. Они звучали даже не как животные. Что-то мертвое и сломанное, не от мира сего, что-то отвратительное. В них не было утешения. Только лютый, первобытный животный ужас.       И движения — такие же ненормальные, искаженные, как звуки, которые они издавали. Она не могла даже притвориться, что видит вдали живых. То, как они двигались, их выдавало. Живые так не двигаются. Будто кто-то натянул на себя шкуру чего-то узнаваемого, и кое-как играл роль, слабо представляя, как работает каждая часть. Словно кукла на нитках, или сломанный аниматроник. Ни одно животное так не двигается, ни один человек — ни под наркозом, ни под градусом.       Их припадочно потряхивало, конечности и голову конвульсивно подергивало, словно то, что давало им энергию двигаться, толкало черную кровь по организму, постоянно запускало внутри реакции, било током, продлевая носителям агонию.       Но что если живой?..       Эйприл считала секунды. Пять. Десять. Двадцать. Тишина. Вдох-выдох, бесшумное проклятье сквозь зубы. Судорожно и беззвучно выдохнув, она облизнула губы и осторожно пошевелилась, как можно медленнее перехватывая дробовик. Прошла минута, и она скользнула к люку, болезненно сморщившись от тянущей боли в затекших конечностях. Замерла и прислушалась.       Еще несколько напряженных минут.       Карканье воронья, хлопанье крыльев, свист осеннего ветра. И — все. Ничего больше.       Сердце дернулось в груди и ухнуло вниз. Внутренности свела внезапная, холодная тоска, и весь адреналин схлынул, сделав тело ватным и слабым. Она выдохнула, разочарованно покачала головой и развернулась обратно к спальнику.       Хриплый мужской кашель и звук прочищаемого горла, прорезавшие тишину, ударили по ушам, с такой силой, что она едва не заорала. Почти до крови закусив губу, Эйприл легла на пол и припала ухом к люку. Сердце выскакивало из груди. Глюки обычно звучали иначе. В одной комнате с ней, или снаружи, прямо за стенкой; но на высоте чердака ни шаги, ни хруст травы не могли существовать, и никто не мог оттуда стучать кулаком. Глюки были непоследовательны, как сны. А вот некто действительно целенаправленно приближался к дому. Не менял он ни направления, ни перемещался в пространстве. Звук искажали стены и расстояние, но рос, становился четче, шел снизу. Скрипнули под ногами половицы крыльца. И в дверь постучали.       Сердце пропустило еще удар.       Зомби не умеют стучать. Не так, осознанно, с явной целью — тук, тук, тук. Впустите, я пришел, есть кто дома?       Три года ее спасала осторожность и страх за жизнь, боязнь неведомого, ужас перед живой мертвечиной, быстрые ноги, ловкость и умение вовремя залечь в тень и затеряться.       Тот, кто шел, хотел быть услышанным. Он долго не издавал звуков. Она его слышала раньше — теперь не было сомнений — и решил себя проявить; вот он и кашлял и топал к дому, чтобы не застать обитателей врасплох, чтобы они точно знали, что там снаружи человек, что он есть, и у него так же внутри течет живая кровь.       А если он идет, то в дом попытается попасть в любом случае. Он все уже решил. Вряд ли идет с угрозой, иначе бы не шумел, сделал дело тихо, но…       Паника. В голову ударила жгучая, холодная паника. Паника сковывала сильнее замерзшие руки, паника умоляла спрятаться куда-то, игнорировать, не впускать…       Человек.       С трудом проглотив ком в горле, Эйприл посчитала до пяти и подняла себя на непослушные ноги. Колени дрожали и ходили ходуном, пока она спускалась на первый этаж, избегая скрипучих ступеней — их она выучила еще в первую неделю жизни здесь. Скользнув к окну и припав спиной к стенке, крепко сжимая в вспотевших ладонях дробовик, Эйприл набралась духу и глянула в щель между досками.       Пуля. Ей в лоб полетит пуля.       Не пуля; Эйприл дернулась.       Гость смотрел прямо в окно, в упор, между досок. Мужчина, крупный и крепкий. Лица в темноте не разглядеть. Тело окаменело в новом приступе паники, в горле застрял немой вскрик, а по спине хлынул мороз. Тело отказывалось принимать реальность.       Это как наткнуться на медведя или кабана в лесу, на орду, прущую посреди города. Ты прячешься и молишься, или застываешь, а мозг пытается разогнаться, чтобы снова работать, спасать твою шкуру, подсказывать, что делать дальше.       Он не мог ее видеть. Не важно. Важно то, что он вооружен — луна подсвечивала его с одной стороны, она видела пушку в кобуре на поясе. Кажется, была и вторая. Его ладонь покоилась на рукоятке, но спокойно, уверенно, без угрозы, его поза словно говорила «эй, у меня тоже есть зубы, но мне не обязательно пускать их в ход».       У него была поклажа — сумка и рюкзак поверх плотной кожаной куртки. Из-под темной шапки торчали спутанные патлы волос.       Надо быть очень уверенным в себе или наглухо отбитым, чтобы ходить ночью, когда твари наиболее опасны, еще и в скрипучей куртке.       Желудок издал глухой урчащий звук, и Эйприл беззвучно выругалась сквозь зубы. Облизнув губы она чуть вытянула шею, для храбрости сжав дробовик. — Т-ты один? — она выдавила, и поразилась, как ослаб ее голос. Она говорила только с собой. Редко. Пока еще. Боялась, что если будет делать это слишком часто, свихнется окончательно. После таких разговоров ее всегда съедал стыд, будто она сделала что-то плохое, будто кто-то может ее осудить.       Она все еще не была уверена, что происходящее — не сон и не галлюцинация, что она не бредит от голода и недосыпа.       Ее по-прежнему наполнял ужас, от волнения руки тряслись, возможные ужасные сценарии проносились в голове так быстро, что ни за один не удавалось ухватиться — к счастью — и все же за страхом дергалось легкое, глупое чувство — чувствишко. Едва ли не детский восторг; слепое, жалкое счастье при виде живого человека. Живого. Не смердящей падали, желающей ее разорвать и сожрать.       Люди — социальные существа.       Ей хотелось убежать. Ей хотелось открыть дверь, выбежать наружу и броситься ему на шею, визжать и плакать, наплевав на мертвецов.       Она осталась стоять у стенки, подле окна, сжимая дробовик, щурясь и всматриваясь в щель между досками.       Темнота на месте лица незнакомца зашевелилась. — Что насчет тебя, м? — он протянул, и Эйприл сдвинула брови. Глупое счастье, счастьишко, трепыхнулось и сдулось, забито погасло, сколлапсировав в реальность.       Этот тон… Несколько забытый за течением времени… Снисходительная насмешка. Сальность, высокомерие. Мужланы в баре с ней так позволяли себе общаться, в далеком-далеком прошлом, когда она подрабатывала официанткой.       И это первое, что она слышит, просидев в одиночестве черт знает сколько времени. Стоит ей удивляться, что именно этот вид выжил, когда ударил вирус? Этот, не другой, тот, что мыслит, заботится; запах древесины в ноздрях; карты, зарисованные красными и синими полосами маршрутов; фотографии пропавших. Лай собак. Крики. Она отянула одну руку от дробовика, вытерла дрожащей ладонью глаза. Куртка цвета хаки, сливающаяся с листвой, почти выцветшая от солнца. На нее падают лучи.       Гость переступил с ноги на ногу, не получив ответа. — Как есть один, мисси… — он произнес чуть более нейтрально, почти примирительно, и повертел головой. — Должно быть сильно одиноко тут в этой глуши…       Он приподнял сумку.       Бартер предлагает? Быстрый взгляд на пушки; какой бартер? У нее есть дробовик, но…       Быть может, в ее хламе ему что-нибудь и приглянется. — Впустишь? — он убрал ладонь с рукояти оружия и поднял вверх. — Я безобидный… Просто ищу, где переночевать…       Эйприл выдохнула через нос и нервно покусала губу. Доверия чужак не вызывал. От его манеры общаться где-то свербило желание послать его к черту.       Но…       Рано или поздно ей придётся покинуть дом, чтобы добыть еды и питья, а по возвращению, он может быть уже пуст, если чужак сейчас не получит свое. Остается впустить его… или убить его. Она могла бы это сделать. Дробовик пробьет дерево, по голове несложно попасть. Но вот зомби услышат.       И от мысли, что к мертвым присоединиться еще один покойник, еще теплый, у нее кружилась голова. Один человек — минус один зомби.       И голос. Он ей не нравился. Он раздражал, она смутно его ненавидела, но… Она еще не насытилась им. Его было так мало — всего пара фраз. Она хотела его слышать, хотела, чтобы он просто еще что-то сказал.       Чужак молчал; снаружи бродили твари.       Впустить его в дом, человека… вооруженного мужчину. Явно матерого, явно опасного. Что с того, что он сделал свое присутствие явным? Мог выведать сколько их. Их — она одна. Легкая добыча.       «Если есть возможность, то надо держаться вместе», — сказал ей один парень. Тогда она отказалась идти с группой. Позже жалела. В одиночку тяжело. Живы ли те ребята? Кто знает.       И вот на пороге человек. Лучше мертвеца? Мертвецы просто убивают. Жестоко, страшно, зверски. Люди…       Она сглотнула и выдохнула. — Впущу, — губы сами произнесли, и тело сдалось. Она отстранилась от стены. Наступила апатия, мимолетная, какая бывала во время занятых смен. — Но если задумал чего недоброе, клянусь… — она угрожающе замолкла, а снаружи глухо хмыкнули. — Обойди дом слева. Там дверь в подвал, я открою. Смотри под ноги, ловушка стоит.       Чужак поднял руку и сделал шаг назад. — Как скажете, леди.       Застучали шаги по крыльцу и через пару секунд чужак растворился в темноте. Трава и ветки захрустели вокруг дома. Эйприл направилась в подвал, прикидывая планы отхода. Схватится он за пушку, и что тогда? Умолять о пощаде? Стрелять? От волнения руки не слушались; попадет она? А если их там двое, трое? И как спать? А если руки начнет распускать?       За всем этим тревожным пульсировала еще одна мысль — есть ли у типа еда?.. От сухого, соленого мяса у нее сводило язык, болело небо и внутренние стороны щек.       Приблизившись к входу, она втянула ртом воздух, набираясь смелости, и защелкала засовами и замками. Руки тряслись, пальцы срывались. Когда лязгнул последний, Эйприл потянула ручку на себя и отступила, готовая рвануть наутек.       Чужак стоял прямо напротив двери и глядел на нее исподлобья. Одну руку он положил на рукоять. Во второй висела сумка. — Я войду? — после долгих нескольких секунд махнул он на порог; нейтральный тон, почти вежливый, но насмешливые, снисходительные нотки в нем все равно угадывались. В проем дунул легкий порыв ветра, а с ним — запах мертвечины, и Эйприл чуть сморщила нос. — Заходи. И закрой дверь, — она присмотрелась с секунду; незнакомец был здорово заляпан кровью… свежей. Дерьмо. — Ты ранен? — она отступила назад, жестом руки приглашая его внутрь. Он издал короткий смешок и шагнул в подвал. Душок смерти усилился. — Нет, — человек задвинул лязгнувший с мрачной окончательностью засов, и завертел головой, а потом посмотрел на нее сверху вниз. Свет луны падал внутрь через щели, и она увидела, как уголок его рта потянулся вверх. — Мило тут у тебя, — его взгляд задержался на дробовике, скользнул к ножу на бедре. — Часто пускаешь незнакомцев в дом? — Наведываются обычно незванные и мертвые, — Эйприл горько усмехнулась, пожав плечами. — Ты, эм… За этот год первый, кто вошел. — Первый? — его взгляд снова переместился на дробовик. Нервничает? Что ж, не он один. — Ну разве мне не повезло? После тебя, — он указал на темный коридор, ведущий к лестнице наверх. — Не хочу споткнуться об одну из твоих ловушек…       Поворачиваться спиной к чужаку не хотелось. Но он уже в доме. Вздохнув, пытаясь не показывать подступающую панику, Эйприл чуть боком скользнула на первый этаж, стараясь не выпускать пришельца из вида, а у лестницы, остановилась и прислушалась. Тишина снаружи. Только уханье совы и треск ночных насекомых. Чужак дышал шумно, тяжело, скрипел своей курткой. Ей, привыкшей жить в полнейшем беззвучии, обилие посторонних звуков теперь казалось чужеродным и действовало на нервы.       Весь скарб она хранила наверху, куда так просто не добраться, не получив пулю в лоб. Оставить его спать на первом? Он сказал «переночевать». С другой стороны… — Ты знаешь, — протянули за спиной, и она вздрогнула, оборачиваясь на голос; чужак скользил взглядом по покосившейся на стене картине, — мы практически соседи… У меня есть местечко километрах в пятнадцати отсюда…       Эйприл вскинула брови. — Ты шел сюда пешком все эти пятнадцать километров?.. — Я не шел сюда, — последовал отвлеченный ответ.       Она повесила дробовик на плечо и посмотрела на люк в потолке. — В общем, мистер, есть два варианта. Я залезаю и помогаю тебе поднять вещи. Либо первым лезешь ты. Ловушек нет, и мне все равно. Лишь бы тихо. — О, леди, я уверен в ваших чистейших намерениях, — чужак протянул, улыбаясь краем рта. — Полезай. Я передам. Зовут Майка. Майка Белл. — Редкое имя. Хорошее, — она коротко улыбнулась и полезла наверх. — А я, уф, Эйприл. — Мой папочка был большой любитель традиций, — донеслось в спину. — Эйприл. Мне нравится.       Издав тихий смешок, она подтянулась на краю люка и, усевшись на полу, сняла дробовик и отложила его в сторону. Когда знаешь имя человека, пускай не настоящее, становится проще. Чуть-чуть.       Не без опаски высунувшись в проем, Эйприл протянула руку. — Давай быстрее. Наверху слышимость хуже.       Он передал ей вначале сумку, затем тяжёлый рюкзак, пыхтя, влез сам и опустил люк. Эйприл, успев оттащить вещи в сторону, уселась на спальник и прислушалась. В сплошной темноте были слышны теперь только скрип его куртки и участившееся от подъема дыхание. Он фыркнул пару раз и шумно выдохнул. Снова скрипнула куртка. Чиркнуло. Чердак осветил крошечный огонек зажигалки.       Наконец, она смогла увидеть его лицо. Оно показалось знакомым, смутно знакомым, но она не могла связать его с именем.       Усы-подкова, как у байкеров и местных рокеров, заглядывавших в бар. Шрам на подбородке. Кустистые спутанные брови. В грязных патлах угадывались светлые волосы — блондин. Его тяжелый взгляд заскользил по крошечному помещению, ящикам, тумбочке и самодельному луку в углу, растеленных на полу шкурах. В конце-концов остановился на ней, расположившейся на обложенном подушками спальнике, как на гнезде. — Уютно, — он прищурился. — В темнотище тут, что ли, сидишь?       То ли издевается, то ли — нет. — Спасибо… Обычно — да, — обернувшись, она вытянула из-за подушек керосиновую лампу и спички. — В темноте легче прятаться. Даже если и слышат, я затаиваюсь, и через некоторое время они теряют интерес и уходят.       Покрутив вентиль лампы, она зажгла слабый огонек и выдохнула. Зажигалка погасла и исчезла в кармане куртки. — Так-то лучше, — поглядывая время от времени на нее, Майка расстегнул молнию, размял плечи и принялся стягивать обувь. Эйприл, пусть нервно, но не без любопытства наблюдала за ним, вспоминая, каково это, когда рядом живой человек. Он не кидался на нее, не пытался завалить и изнасиловать, не хамил, и вел себя расслабленно, а потому тревожность отступала, и голову начинали наполнять вопросы, которые, она знала, рано ему задавать. Она его не знает, а значит, следует вести себя осторожно.       Она занялась устройством второй лежанки. На нее пошли шкуры и запасное одеяло, которым она накрывала люк во время холодов. — Давно ты здесь? — Майка подтянул к себе сумку. — Чуть больше года, — расстелив покрывало, она кинула быстрый взгляд на гостя, на его штаны, заляпанные кровью, и поджала губы: проще найти новое, чем отстирывать. — А тебя сюда как занесло? — В город ходил, — он расстегнул молнию и вытащил наружу завернутый в непрозрачный пакет сверток с почти стершимся, но узнаваемым логотипом Амазона. — И иду из города. Твой дом есть на карте, — Майка оскалился; все-таки карта, не случайность, — не ожидал, что не пустой.       Пакет оказался на полу, а за ним из сумки появились две мятые банки пива. Эйприл машинально сглотнула. Желудок отозвался порцией утробного ворчания и спазмом.       Человек устроился удобнее на своем месте, подтянул повыше ремень и махнул рукой. — Смелее, можешь глянуть, что там… — забрав одно пиво, Майка протянул и загыкал, а Эйприл дернула плечом: по спине пробежала рябь мурашек. — Можешь даже… попробовать. — Можно, да? — вопрос вышел детским; она понимала, но уже не контролировала себя. Снова чувство восторга. Ощущение сна. Она осторожно опустилась на пол и вытянула шею, нерешительно оттягивая край пакета пальцами. «Рыба-удильщик, ” — мелькнуло в голове. Хлопнула, открываясь, над ухом банка. Угукнули. Помешкав, Эйприл недоверчиво прищурилась. Холодный разум потеснил тупой восторг, грубо оттолкнул плечом в сторону. После начала конца вера в альтруизм, в человечность, рухнула стремительно, как их цивилизация, как убежденность во всесильности и компетентности государства. Всегда есть подвох. — И какая цена за, кхм, «попробовать»?       Взгляд Майки защелкнулся на её лице. Секунду он был пустым, почти стеклянным, и она едва не попятилась — это были глаза человека, давно умершего внутри. Затем взгляд стал колючим и едким. Ее рука сама отстранилась от пакета. «Дробовик, ” — щелкнуло в голове. — А тебе есть, что предложить? — Белл бегло осмотрел её закуток, едва ли не презрительно. — Или за пиво дашь натурой?       Тишина зазвенела. В ней оглушительно растягивался холодный, затхлый воздух. Эйприл замерла. «Дробовик». Тело сковал паралич, не шевельнуться. Послышалось? Нет. Колючий, злой взгляд режет кожу на лице. Видела, что что-то не так в его лице. Шальная искра в глазах. Нестабильность. — Шучу, — Майка поднял ладонь и сделал глоток, первым отводя быстро остывающий взгляд и уставившись перед собой. — Расслабься.       Его голос звучал невыразительно и выше обычного — он был зол. Еще пару секунд длилось вязкое молчание. Оценив ситуацию, Эйприл оставила мысли о дробовике.       Зашуршал спальник, хлопнула и зашипела вторая банка. Эйприл сделала глоток. Хмель даст в голову быстро на голодный желудок. Резкие слова сверлили виски, щеки пылали, будто ей выдали оплеуху.       Майка сделал еще пару глотков, отставил банку на пол, избавился от куртки и снял с рюкзака тонкий спальник. Расстелив его, он устроился сверху и вытянул ноги. Его обувь, грязные и расквашенные сапоги, стояли у стены. Его носки выглядели почти так же хорошо, как штаны. В помещении было достаточно прохладно, чтобы он не спешил их снимать. Закончив устраиваться, он развернул пакет и снова заозирался. — Воду в чем кипятишь? — голос его звучал уже более нормально. Чуть отлегло. Что бы там его не разозлило, он немного сдал назад. — Ковшик алюминиевый. Кастрюлька еще есть… А чт… — вопрос прервался, когда на свету блеснули цветастые упаковки брикетов лапши. Желудок скрутило, пиво булькнуло где-то внутри. Раздражение, притупленное алкоголем, улетучилось окончательно. Подавшись вперед, она подползла к нему поближе. — Охрене-е-еть. Ты за одну вылазку столько нашел?.. — она подняла на Майку взгляд. Он пару секунд смотрел на нее без выражения, потом колюче, но не без удовлетворения, улыбнулся, показав зубы. — Отсюда не слишком часто выбираешься, да? — он протянул, и Эйприл тихонько кивнула, опустив глаза. Майка шмыгнул носом и наклонил голову, пряча ухмылку в усы. — Люди много после себя оставили, знаешь? — Знаю. Но, кхм, я ссыкло, — горько усмехнувшись, она сделала несколько крупных глотков и подавила отрыжку. — Я предпочитаю их отвлекать шумом подальше, и пока они себе бродят, быстро хватаю все, что нахожу и сваливаю… В основном охочусь. Так и живу, не жирую.       Майка посмотрел на расстеленные шкуры оленей, снова на нее. Несколько мгновений в его глазах читалось недоверие, затем взгляд переменился. В нем не появилось уважения; но убавилось пренебрежения. — Охотишься? — его брови поднялись. — Правда? С чем? И на кого? Думал, все, что бегало на четырех ногах, давно сожрали, — Майка издал невеселый смешок, и Эйприл поджала губы.       Мертвые не нуждались в пище, но их гнал вперед неуемный голод, и все, что не могло дать отпор или убежать было растерзано во время первой волны. Домашние питомцы — кошки, собаки, птицы, даже рыбы. С городов орда перекинулась на дикую местность, и звери почти перевелись. Может, вымерли. Может, ушли в другие края. Может, страшно подумать, изменились. Поначалу вирус животных не трогал.       Но вирус мутировал.       Особенно после бомб.       Кивнув на лук, Эйприл глотнула пива. — Когда-то с ним. Но в последнее время он мне только с мертвяками помогает… Сейчас ставлю мелкие ловушки под птицу и кроликов. За оленем я выбиралась месяца два назад, в лес, на север. Эти вот, — она ткнула банкой в шкуры, — добыты в начале года. Когда я сюда пришла, дичи еще хватало. — Из него, а? — Майка прищурился, глядя на лук. — Неплохо. Мертвые не услышат, — он осекся, будто что-то вспомнив, и посмотрел на нее. — У тебя осталось мясо? — Немного, — поставив банку на пол, Эйприл дотянулась до сумки и выудила две вяленых грудинки. Одна была протянута Майке. — Угощайся. Я все равно собиралась на вылазку завтра.       Гость сглотнул, подозрительно глянул на нее, забрал мясо и из внутреннего кармана куртки вытащил перочинный нож. — С севера идет буря, — он сказал, отрезая кусок, жадно проглатывая его и запивая пивом. — Она пройдет через Валентайн, где бомбу скинули. Все, что может, повылазит и попрет. Так что ближайшие пару-тройку дней я на твоем месте бы не высовывался, — Майка поерзал на спальнике и кивнул на пакет. — Почему бы тебе не проверить, что там?       Буря. Даже при большой экономии, собственных запасов еды и воды у нее было дня на два, не больше. И если из Валентайна действительно попрет орда…       Липкий страх сжал горло. Пить расхотелось.       Стараясь не выдать медленно подступающую панику, Эйприл почти машинально подтянула к себе пакет, опустила захмелевший взгляд и вздрогнула. В пакете пестрели упаковками шоколадные батончики, чипсы и печенье… От вида их паника отступила, в груди разлилось что-то теплое. Словно детский сладкий подарок на Рождество… Давно позабытая радость. — Любишь сладкое? — слабо улыбнувшись, она вытянула Твикс и погладила пальцами глянец. — Надо же. Когда-то я ела его почти каждый день. — Не особо, — Майка криво улыбнулся, снисходительно наблюдая за ней. — Но они мало весят и быстро заряжают. Неплохо иметь под рукой. — Для меня это блажь, — отложив батончик на пол, Эйприл уставилась на банку и помрачнела. Глотнув еще, она перевела взгляд на Майку. Мужик явно повидал много дерьма. Долго не спал — огромные темные мешки под глазами выдавали усталость. По лицу сложно было сказать, сколько ему лет. Так было у многих. После эпидемии люди старели быстро, двадцатилетние выглядели на тридцать, на сорок, рано седели. Ногти и кожа у них портились, редели волосы. Как же чертовски хорошо они жили раньше. У них было все, не так ли? Все и больше.       Хмель расслабил ее. На языке вертелись вопросы, но Эйприл сдерживалась: Белл мог и послать, она видела. — Ты служил? — глотнув пива, Эйприл все же не выдержала и надкусила мясо, а Майка хрюкнул, подавился и закашлялся. — Я похож на вояку? — он, наконец, выдавил, вытерев лицо ладонью и подняв на нее глаза. — Или идиота? Нет. Не служил. — Ты выглядишь матерым. Не боишься соваться в город, передвигаться по ночам. Мне… до сих пор проще сбежать. Даже от одного.       Гость прочистил горло, почесал подбородок и пару секунд разглядывал ее. — Ну, а как ты тут оказалась? Одна выживаешь? — Теперь — одна, — Эйприл щелкнула ногтем по банке. — Сначала с семьей. Потом с отцом. Потом, — она болезненно скривилась, — одна. Второй… год… я думаю… — Две зимы, значит, — Майка протянул разглядывая помещение. — Н-да, недалече слететь с катушек, дамочка. Как тебя не смели еще… — он прислонился к стене и обвел взглядом помещение. Обжитое, но ветхое, изношенное, маленькое, уязвимое — не препятствие для орды в несколько десятков голов. — Ну, кто я такой, чтобы судить.       Он допил свое пиво, отставил банку, притянул к себе поближе шкуру и одеяло, которые она приготовила, и принялся устраиваться. — Если не возражаешь, — он махнул рукой, не глядя на нее и кряхтя расстилая спальник поверх меха. — Я малость устал. — Отдыхай, — она качнула кистью, и, поползла на свою лежанку, вместе с пивом и Твиксом. Майка улегся, положил в зоне досягаемости нож, оружие и затих.       Ее тоже морило. Снаружи стояла тишина. Даже воронье стихло. Глянув на кусок мяса, она покусала губы и жадно принялась за него. Твикс она припрятала в Закончив, и в несколько крупных глотков опустошив банку, Эйприл довольно выдохнула и, подтянув к себе дробовик, зарылась в покрывало.       Стоило остаться на стреме. Из-за Белла, из-за зомби снаружи. Но сознание играло с ней злые шутки. Оно нашептывало, что рядом человек; а раз рядом человек — она в безопасности. Не помогал и хмель, от которого тело отвыкло, хмель, притупивший чувство опасности, расслабивший мышцы, укутавший уютным теплом.       Мысли постепенно угасали, ее уволакивало куда-то в баюкующую, мягкую темноту, и в какой-то момент Эйприл вырубило.       Впервые за долгое время она уснула быстро, и почти спокойно.