амигдала

«Для животных страх – это неконтролируемая эмоция, направленная на увеличение выживаемости особи. И основан он всегда на предыдущем опыте, несущем негативный характер», — Хёнджин только хмыкает, впиваясь глазами в маленький выпуклый экран. Половицы холодной квартиры скрипят, когда по ним ступает многоногий ветер. Вездесущая пустота разгуливает по комнатам, ласкает висящее пальто, тонет в мягком чистом ковре, выглаживает покрывало на постели и присаживается около парня. Бледный свет падает на грацию точеного профиля, подбирая выпавшие из хвоста тёмные пряди. Хёнджин всегда любил разглядывать старые мамины кассеты, слушая хруст плёнки и набирая полную грудь запаха нагревшейся дешёвой пластмассы. Когда Хёнджин расчёсывал маму и глядел на свои ладони, в которых блёклых русых волос, некогда мягких и роскошных иссиня-чёрных, становилось всё больше, женщина всегда включала записанные на плёнку передачи. Хруст коробки, стук пальцами по кнопкам, видеомагнитофон, проглатывающий кассету за кассетой – необъяснимое чувство дома, которое теперь мужчина повторяет раз за разом, пересматривая выученные наизусть программы. «Страх основан на прошлом» въедается в голову, вжимается под веки, отпечатывается под кадыком и выуживает из гортани злорадный смешок. В мире, где страх выбивает землю из-под ног, рушит целые города, снежной лавиной сходит на подножие спокойствия и, что самое горькое, управляет любовью, слышать такое как минимум странно. Как максимум – точно концертную запись стендапа включить. Пальцы сами нервно пробегают по холодному стакану, обжигаясь о стекающие по стеклу капельки. По комнате разносится сухой глоток. Хёнджин запивает этот день, растворяясь в темноте прикрытых штор, и тянется к деревянному ящику, чтобы достать другую кассету, вслушиваясь в призрак голоса матери за диванной спинкой. Что он вообще может думать о страхе, если ни разу в жизни не боялся?

***

— Суперинтендант Хван Хёнджин, полицейское управление Сеула, — шум приминающейся под подошвой травы прекращается в ту же секунду, когда мужчина вытягивает руку вперёд, удерживая между длинных пальцев небольшой документ. — Не думал, что к нам отправят кого-то из самого Сеула, — незнакомец нервно поправляет форменную рубашку под кадыком и сглатывает. — Я провожу Вас к месту. Поле наполнено отчаянием и запахом чего-то угасшего. Сырая от недавнего дождя земля хлюпает, шепчет и шуршит от высоких ботинок, истаптывающих под собой упавшие закатные лучи. Солнце балуется с розовыми оттенками, раскрашивает лицо полицейского, на которого по ходу к месту Хёнджин кидает косые взгляды, и готовится потонуть за размытым горизонтом до следующего восхода. Подозрительно тёплый для октября ветер разносит их громкие вздохи по бескрайнему полю. Примерно туда, где кучка человек в форме спешно натягивает жёлтую ленту с чёрными буквами, мигает вспышка фотоаппарата, негромкие разговоры путаются друг с другом и оставляют вокруг небольшого квадрата клетку последних воспоминаний. Если раньше тихая небольшая поляна горела жизнью увядающих одуванчиков и жёлтых колосьев, то теперь она пропитана навсегда застывшими улыбками и эхом двух выстрелов. Это минное поле иллюзий, которое питали счастливые влюблённые, чья кровь теперь осколками ненаступившего будущего валяется под ногами. Они останавливаются там, где для них приподнимают ленту. Хёнджин присматривается к примятой траве, в голове дорисовывая силуэты двух тел. Засыхающая кровь пузырится картинками произошедшего, размазываясь и расплёскиваясь по последней ещё не зачерствевшей растительности. Точно красными акварельными карандашами, она разбросана отвратительными пятнами, бьющими по голове пульсацией. Снова мигрень, а Хёнджин опять не взял таблетки. — Пострадавшие? — мужчина рефлекторно морщит нос, разглядывая окровавленный патрон, прошедший навылет. — Двое парней из старшей школы. Найдены держащимися за руки, — полицейский снимает фуражку, пока его постаревшие пальцы прижимают ткань к груди. — Жалко, совсем молодые. — Убийство на почве ненависти? — Хёнджин вглядывается в лежащее рядом ружьё. — Кто знает, у нас такого ещё не было, — полицейский вновь надевает фуражку, выправляя её по прижатой боком к носу ладони. — Сейчас отправим на экспертизу орудие убийства и постараемся связаться с родителями для проведения допроса. Хёнджин удовлетворительно кивает и зажимает разболевшуюся переносицу между пальцами, когда полицейский разворачивается, чтобы вернуться к машине. Боль – единственное, что ещё чувствует мужчина в своей вечно холодной голове. Ледяной разум – это полезно. Холодная грудь – это больно. Колени хрустят, когда он присаживается к застывшим в траве силуэтам. Они будут исковерканы следующим бушующим ветром и исчезнут к весне, размываясь под снегом. На их месте вырастет новая молодая зелень, отправляя двух мёртвых подростков растворяться во времени. Но сейчас, распластанные следами своего присутствия, размазанные постепенно увядающими яркими бутонами вытекшей крови, раскинутые кусками отлетевшей одежды и двумя пустыми гильзами, они пишут в сознании Хёнджина историю. Перетерпев приступ наплывшей боли, мужчина снова фокусирует зрение, обводя границы уложенной желтоватой зелени. Два старшеклассника лежали, раскинув руки и выпячивая грудные клетки к белоснежной луне, вверяя утекающие из тел души в руки созвездий. У одного – дырявые рёбра, у второго – зияющая пустота вместо лба. Хёнджин снова разглядывает ружьё, лежащее неподалёку от силуэта руки и осознаёт, сколько подсказок ему дала одна лишь засыхающая трава. И беда в том, что он понимает, что произошло. Вот только признать произошедшее всегда сложнее. Мысли путаются роем пауков в пульсирующих висках, упрямо не собираясь в единую картинку. Холод пробирается сквозь куртку так же резко, как стихает ветер. В Хёнджина словно стреляют – в голову и грудь. Вместо слуха сплошной белый шум, перед глазами медленно затягивается пелена, зарастая белым туманом. Он хватается за сердце, туда, куда предположительно его пронзили, но не обнаруживает ничего. Оно бьётся быстро, с каждым ударом набирая панически пугающий ритм. Колотится о рёбра, отзывается под горлом, пляшет под ощутимо вибрирующей сонной артерией. Хочется вскочить с колен, развернуться, наплевав на скользящие в мокрой траве ноги, и убежать куда-то дальше, где не будет ничего, кроме деревьев, ветра и заката. Желваки ходят ходуном, Хёнджин стискивает ткань одежды, пропуская её между пальцев, постукивает по крепкой груди, готовящейся к разрыву. В огромном поле перестаёт хватать воздуха – он заглатывает его открытым ртом, наплевав на омерзительный тухлый запах у кровавой земли и странный металлический привкус. Дышит и дышит, почти падая спиной вниз. Он знает, он читал книжки, он слышал от знакомых и читал книжки. И это самое ужасное. Хёнджину впервые страшно. Напугаться в первый раз лучше в детстве, это всем известно. Словно переболеть ветрянкой, пока учишься в младшей школе, когда температура не поднимается так высоко, а зуд не мешает работать. Но, к счастью или сожалению, не у всех выходит: некоторые не испытывали страха за всю свою жизнь, потому что их соулмейт затерялся где-то на другом материке или вовсе погиб еще в детстве, и Хёнджин к своим двадцати семи надеялся, что он относится к числу таких людей. В любом случае, погибни он на работе, они бы никогда не встретились, а его соулмейт был бы освобождён. Волен любить того, кого выберет, волен жить без покрасневших глаз и вечного липкого страха, самоистязаний и затворничества, чтобы это побыстрее закончилось. Но не повезло. Сидя на траве, у силуэтов двух мёртвых подростков, Хёнджин понимает, как страшно бояться. Как противно не уметь успокаивать сердце, мучающее тревогой, как мерзко не понимать верх и низ, пока голова кружится и раскалывается, как ужасно не справляться с дыханием и постоянно хотеть пить. В ушах стучит кровь, почти заглушая чужие приближающиеся шаги. — Вы в порядке? — молодой голос сверху заставляет моментально задрать голову. Острые черты лица впиваются во внутреннюю сторону черепа. Они рисуют на амигдале узоры, избивают её ароматом тяжёлого парфюма и дорогих сигарет, заставляют трепетать подобно тому, как трепещет сердце над диафрагмой Хёнджина. Ему хватает сил лишь на сухой кивок. — Старший инспектор Ли Минхо, полицейское управление Седжона. Хёнджин пытается выровнять колышущее колосья дыхание, разглядывая протянутую ему руку. У Ли Минхо, смотрящего сверху вниз, пугающе очаровательные припухлые губы и страшно блестящие глаза. У Ли Минхо, смотрящего на Хёнджина, трясущаяся рука и пот, выступающий на лбу в холодном поле.

***

Стук стрелки настенных часов похож на пульсацию тишины. Каждая секунда точно отчитывает сердцебиение, успокаивая ноющие виски. Хёнджин наконец выдыхает, потирая переносицу, и растекается хлипкой лужицей из смеси усталости и возбуждения по стулу. Колени впиваются в низкий дубовый стол, а под ворот попадает немного прохлады, когда вентилятор оборачивается в сторону мужчины. Листки на столе пытаются разлететься, укрываясь где-то у пола, но Хёнджин ловит их вновь и вновь, находя в этом что-то медитативное. Работа с документами после заката, возможно, и есть лучший путь эскапизма. Пусть кабинет и чужой, а в полицейском участке Хёнджин выучил только расположение кофемашины, здесь так спокойно вытянуть ноги и размять затёкшие плечи. Прохладный воздух опоясывает складки примятой рубашки, а настольная лампа освещает пылинки, носящиеся вдоль воздуха и пускающие вихри от одного лишь выдоха. Незнакомые папки, сложенные в осторожные стопки, убаюкивают разум, когда нужно отвлечься и посмотреть в одну точку. Буквы неизвестных фамилий сшиваются между собой и Хёнджин повторяет их по слогам, точно сингон перед спящим монахом. Он практически сжимает ручку, возвращаясь из мыслей ни о чём к бумажной волоките, когда незнакомое чувство забирается мурашками по лопаткам, скребёт шею и теряется на затылке. Мужчина морщится, пока тело сжимается в одну точку от неприятных ощущений, а затем тянется к вентилятору. Выпуклая кнопка щёлкает – морозный воздух больше не тревожит кожу, но легче не становится ни на долю. Сердце эхом вторит за упрямым тиканьем часов, пока не обгоняет их, замедлившихся где-то на долю секунды, и не начинает стучать под горлом. Воздуха вновь ничтожно мало, он только скребёт гортань, заставляет кашлять и быстрее вдыхать. Папки начинают плыть перед слезящимися глазами, и за размытыми силуэтами Хёнджин не сразу понимает, что дверь перед его столом аккуратно распахивается. Бёдра, которых очень много. Мотающиеся расслабленные кисти, становящиеся ближе, пока вовсе не упадут на стол поверх папок. Голос, который пытается пробиться за дрожащими вдохами и стаккато бедной мышцы. Кажется, крови в теле Хёнджина так много, что она топит уши и мешает слышать хоть что-то, кроме всепоглощающего страха. — Не думаете о настоящей причине? — знакомый голос наконец находит путь к сознанию, так что Хёнджин наконец поднимает глаза к нависающему на расстоянии лицу. Минхо настолько красивый, что грудь Хёнджина одновременно подлетает к небесам и давится хрипом, прижатая под валуном. По острому носу с аккуратной родинкой стекает капелька влаги, которую старший инспектор тут же стирает, отводя взгляд лишь на секунду. И Хёнджин резко осознаёт, что порой секунды достаточно, чтобы разрушиться целому Вавилону. — О чём вы, инспектор Ли? — спотыкаясь на половине фразы, чтобы прочистить пересохшее горло, мужчина даже не осознаёт собственные слова. — Меня зовут Минхо, — голос не менее хриплый, чем у Хёнджина. В кабинете душно, но холод всё равно забирается куда-то под кожу и заставляет тело биться в маленькой ледяной агонии. Пожар, крушащий рёбра, разогревает лоб до пота, а лицо – до красных щёк. Дышать ещё тяжелее, и Хёнджин неосознанно тянется к горлу. Длинные пальцы, скользнувшие под ворот рубашки и освобождающие дёргающийся кадык от верхней пуговицы, покалывает от метнувшегося к ним взгляда. И Минхо улыбается, распаляя искорки на клыках. — Я не… — Хёнджин тушуется, мажется перед маской страха, сотрясается от смелости Минхо, видимо, упивающимся этим чувством как чистой водой в метре от оазиса. — Тогда я Хёнджин. — Ага, — кажется, тени на лице Минхо, натягивающие на него оскал лисицы, играют с воображением Хвана жестокую шутку. — Ты же знаешь, что случилось с ними, Хёнджин-и. Хёнджин оказывается совершенно крошечным, сбившимся в клубочек пушистым зверьком, который прячет нос в куске облезлого хвоста и зарывается глубже в темноту угла. Собственное имя звучит пугающе верно, но в корне неправильно – но он слишком трясётся, чтобы думать об этом. Страх сковывает по рукам и ногам, но даже осознание того, что вспотевший Минхо, теребящий в руках уголки чистых бумаг, оставляя на них влажные пятна, видит в псевдосмелых хёнджиновых глазах собственное отражение, не отнимает парализующего в грудине кома. — Не могу утверждать, пока нет результатов экспертизы. К тому же, для оснований полагать что-либо и рассматривать выдвинутую гипотезу, нам необходимо провести опрос знакомых и роди… — Хёнджин! Упавшие на стол ладони отрезвляют похлеще сквозняка, ворвавшегося в приоткрытое окно. Хёнджин дёргается и следит за напряжённым телом, рубашка на котором уже взмокла и стала полупрозрачной там, где нагло смеет касаться тела. Минхо потряхивает и кому, как не Хёнджину, знать, насколько мужчине страшно. Даже за хищным оскалом, за напыщенной агрессией и пылающей полярной звезды в зрачках, он видит, как Минхо на самом деле напуган. — Ты знаешь, что произошло с двумя влюблёнными в том поле, — голос скачет от слова к слову, выплёвывая меняющие друг друга интонации. — Что ты хочешь, чтобы я сказал? — Хван медленно отъезжает от стола, чтобы вновь нажать кнопку вентилятора и избавиться от второй по счёту пуговицы. — Что они убили друг друга из любви? — Да, — суперинтендант лишь вскидывает брови, удивляясь наглости младшего по званию. — Закон связи душ работает именно так. Стол скрипит, когда Минхо рывком отскакивает от его поверхности и разминает побелевшие кисти. Жилистые руки наливаются аппетитным алым, снова наполняясь кровью. — В любом случае, набраться смелости, чтобы убить своего соулмейта – это редкое явление, — глаза бегают от пыльных полок архива до приближающейся белизны чужой рубашки. — Я не могу доказать, что… — Что им было так страшно друг друга любить, — кончик языка провожает последнее слово, огибая пухлую нижнюю губу. Она блестит так, что потяжелевшие веки тяжело отвести от розовых искр, — хотеть… Рук слишком много, они сжимаются кольцом, упираясь в поверхности по бокам, и загоняют Хёнджина в ловушку спинки кресла. Кадык дёргается и приковывает взгляд, так что Хван невольно повторяет то же движение. На губах – отпечаток пожара, в глазах плещется нечто, что пугает до тугих канатов в животе. Желудок вот-вот порвёт, гортань вылетит вместе с напряжёнными выдохами, но Минхо всё упрямее становится ближе и ближе, посылая обратно в Сеул бесполезные личные границы. Хёнджину никогда не было так страшно, как сейчас, когда до острого кончика носа остаётся всего пара выдохов. —…у-би-ва-ть, — звучит уже в губы. Хван нарушает расстояние чёртового дыхания первым и пытается потопить ком из горла, врываясь в чужой рот обжигающим языком. За щеками Минхо жарко, камень всё ещё вдавливает грудь в позвоночник, а спина натурально горит, когда чужие ладони хватаются за лопатки. Кажется, что мужчина вырвет их наружу вместе с мышцами и лоскутами кожи в ту же секунду, когда Хёнджин попытается отодвинуться. Поэтому он только льнёт к телу сильнее, сжимает кисти в отчаянии и хрустит собственными рёбрами в жилистых тисках. Дыхание останавливается вместе с попытками притормозить. Если страх не более, чем самозащита, тогда почему руки Минхо ощущаются так правильно на ягодицах, когда пересаживают Хёнджина на стол. Папки под брюками впиваются острыми углами, бумаги мнутся и скручиваются в бесполезные комки, как и остатки сознания. Тело трясёт от адреналинового пика, венозная кровь бурлит и точно норовит выйти через ноздри или прикрытые веки. Хёнджин отдаётся полностью, нарушая режущие стеклянные границы страха только для захватывающих его мышцы волн. Кажется, что каждую клеточку под чужими пальцами сводит. Они трясутся в панике, когда мир из-под ног плавится и кипящей лавой уплывает ко всем чертям вместе с летящими со стола вещами. Минхо целует туда, где от испуга пульсирует артерия. Его руки трясутся, когда он проделывает путь вдоль рубашки, разрушая последние стежки пуговиц. Горячий лоб касается обнажённой груди и размазывает родинки по коже. Хёнджин впивается в волосы, нащупывает шею, оттягивает за макушку и в ту же секунду направляет обратно. Стоны вырываются сами куда-то во вспотевшие ладони, отчаянно прикрывающие рот. Минхо много, ужаса много, сущий кошмар, обрушившийся на кабинет, заставляет прикусывать палец. Капелька алого пачкает клык и Хёнджин шипит от нахлынувшей боли, которая рассеивает пелену перед глазами на жалкие секунды, вырванные из оков пульсирующего сердца. От страха всё ещё колотит, а впивающаяся пряжка ремня доводит до хныканья. Минхо трясёт не меньше – Хёнджин чувствует это по стучащим друг о друга зубам, по нервным выдохам, касающимся кожи живота, по распускающимся укусам в районе рёбер. Руки не скользят, они ползают охладевшей кожей, пачкают прикосновениями, убивают мурашки, помещая на их место колючие иглы, дырявящие кожу до костей. Хван всю жизнь считал, что это больно – не испытывать ничего. Это его персональный ад, в котором он, впившись в синий выпуклый экран телевизора, пересматривает одни и те же кассеты по кругу. В котором нет места звукам, эмоциям и клокочущим под грудью ощущениям. Только головная боль и обжигающий щёки алкоголь с острой едой. Оказалось, что чувствовать – вот настоящий Ад на Земле. И его падший ангел сцеловывает собственные засосы с выступающих бедренных косточек. Косая мышца напрягается, вытягивается под кожей и сокращается каждый раз, когда Минхо случайно задевает её изгиб пальцами. В страхе сложно думать, а в панике тяжело замечать. Когда Хёнджин оказался прижатым к холодной поверхности стола, он может догадываться лишь по скорой боли в бьющихся о дерево лопатках. Трясущиеся ноги так отчаянно притягивают мужчину к себе, перекрещиваясь у него за спиной, что тот едва успевает скинуть пряжку ремня. Хёнджину мало. Мало страха, мало его избавления. Хочется наматывать этот ком сильнее, скручивать туже, проглатывать, не запивая водой, в надежде, что это лекарство избавит его от боли с левой стороны. Это невыносимая жажда, которую можно утолить только кипятком, который обжигает глотку и изводит внутренности. Ему больно закрыть глаза и потерять острые черты лица из виду, не заметить хищный взгляд и животную улыбку, которая расползается, точно стайка ужей по лицу, когда Минхо разглядывает обнажённое тело. Он возвращает чужие руки на свою грудь, заставляет касаться и Хёнджин хотел бы этого настолько сильно, если бы пылающая кожа не оставляла ожогов на ладони. Поэтому он лишь неотрывно наблюдает, как отдаёт своё тело в чужую власть и делится пультом с собственным триггером. Лопатки бьются о стол, методично пародируя пульсацию часовой стрелки. Хёнджин извивается, подобно его истекающему кровью сердцу, пока Минхо вновь и вновь проделывает путь к жалкому и бесполезному органу. Страх привязывает их друг к другу, одновременно с этим оттаскивая за волосы и мешая наконец соприкоснуться. Скрип стола – единственное, что удерживает в этом мире, заземляя на время до нового толчка. Кадык чувствует прижатую ладонь и Хёнджин сдаётся, позволяя той сжиматься. Умереть действительно кажется оптимальным выходом, чтобы избежать всего того вороха, который копится внутри и между телами, поэтому Хван лишь хрипло стонет и накрывает чужую кисть своей, заставляя сжиматься сильнее. И от мысли о смерти становится впервые настолько спокойно, что мужчина распахивает глаза, впиваясь в старый потрескавшийся потолок. Будь у него сейчас ружьё, оно бы валялось недалеко от его свободной руки, пока вторая была занята тем, что навечно сплетает окоченевшие пальцы между собой.

***

Любовь как насилие, которое ощущается на языке горьковато-острым лезвием. Оно режет поперёк, вспарывает чувствительную кожу и лопает тонкие капилляры. И всё для того, чтобы успокоить противных бабочек, горящих в желудке. Хёнджин понял, что они не могут быть на расстоянии метра в одной комнате или на расстоянии километров в одном городе – все пешки в этой игре сходятся так, чтобы утопить их королеву в этой крови. Боль от отсутвия глушит только страх от присутствия. И это медленно сводит с ума. Хёнджин чувствует, как пули летят в его грудную клетку, чувствует холод металла, который успокаивает ужасающий жар, чувствует ничего и всё одновременно, когда понимает, что теперь может вздохнуть спокойно. Но выходит лишь разочарованный стон, когда он осознаёт, что выстрел – всего лишь обнадёживающий сон. Руки падают на виски, разминают боль в голове, которая разваривает в себе мысли об одном человеке, подобно мясу в мультиварке. Их не выкинуть с остатками сигарет из пепельницы, не запить холодной водой и не залить американо из местной кофейни. Они носятся целым роем, гудят и жалят так больно и внезапно, что перед глазами плывут звёзды. Закрыть их – под веками профиль Минхо. Посмотреть на своё тело в утреннем душе – на коже его следы и отпечатки. Разум Хёнджина принадлежит Минхо, как Статуе Свободы принадлежит её горящий факел. Они сливаются гранитным монолитом, переплетаются костями до целого утра, а потом завтракают пеплом и гибелью. В чужой квартире пахнет следами его пребывания – терпкий розмарин, чай с бергамотом и зубная паста для чувствительных хищных зубов. В пепельнице на балконе лежат его окурки, которые касались искусанных Хёнджином губ. На коленях Хёнджина синяки – ещё одно напоминание, что и его тело стало чужой собственностью. Переданной добровольно. Потому что с Минхо страшно, а без – в тысячу раз страшнее. Дверь выпускает скопившийся пар от горячей воды в коридор. Хёнджина пошатывает, пальцы цепляются за обои давящих стен, а ноги режутся о мягкий ковёр. Отражение скалится, показывая мужчину таким, какой он стал – серое лицо, без остатков былых розовых щёк, расплывается в тошнотворное пятно. Кровь приступает на губе, когда зубы сдирают кусочек кожи. Мужчина прикасается пальцами, оставляя красную жемчужинку на огрубевшей коже, разглядывает её и размазывает между подушечками. Он всё ещё жив, всё ещё в этом нескончаемом ночном кошмаре прячется от тревоги под кроватью, становясь очередным монстром. Мешки под глазами проглотили глазницы, окрасили бледность оттенками синевы и окрестили Хёнджина живым трупом. Любовь – это страх. Строчки из кассетной передачи про животных бегут субтитрами к отражению. Их мир ужасен, если выжить в нём помогает только что-то настолько разрушающее и гиблое, как любовь. Это смерть при жизни, это синева трупа, который сверкает розовыми пятнами лишь в тех местах, где его касаются губы Минхо. Кровь шипит в ушах и отскакивает пузырьками минералки. Всё те же симптомы, когда Хёнджин не может сделать вдох, подобно рыбе открывая рот на суше. Его перекручивает на волнах, выбрасывает на берег, жарит палящим солнцем и снова проглатывает под воду. Темнота на дне манит своим спокойствием и только мысль о ней помогает держаться, когда сердце снова исходится в приступе страха. Он знает, что это значит, даже до того, как лопаток касаются привычные пальцы. Минхо гладит ладонью вдоль обнажённой спины, поддевает ногтем ключицу и теряется на нижней челюсти. Хватается жадно, будто Хёнджин может ускользнуть вслед за собственной тахикардией, и прижимает поддатливый рот для поцелуя. Язык смакует истерзанную губу с металлическим привкусом, пока Хёнджин чувствует, как рассыпается в труху и исчезает в чужих пустых карманах. — Я возвращаюсь в Сеул завтра утром, — Хёнджин еле поднимает свинцовые ресницы, чтобы вглядеться в чужое лицо. — Знаю, милый, — спокойствие Минхо пугает так же сильно, как мысль о том, что, быть может, ему и не так уж и страшно рядом с Хёнджином. — Как и ты знаешь, что долго там не продержишься. Это злит. Ситуация злит. Бессилие перед ситуацией бесит. Ненависть к мужчине напротив, скрестившему руки на груди, разрастается в геометрической прогрессии. Ненависть к мужчине в отражении – от осознания, что Минхо прав. Хёнджин скидывает раскалившийся воздух с кистей, разворачивается на пятках и влетает в комнату. Его движения спокойны, выверены и размерены, когда он ныряет в ворох содержимого верхнего ящика комода. Шаги за спиной не мешают, не распаляют сильнее, а лишь подпитывают увеличивающийся страх и подписывают мужчине приговор. Хёнджину не нужно слушать или видеть – он чувствует приближение Минхо мурашками на коже и сердцем, разгоняющимся подобно спидометру. — Так ты знаешь, что на самом деле произошло с двумя влюблёнными на том поле? — голос такой мелодичный и мягкий, будто уговаривает не покидать одним своим присутствием. И Хёнджин не покинет. Слабость перед одиночеством равна слабости перед страхом – сдвинуть эти чаши тяжелее, чем привести к равновесию. Поэтому в его глазах мерцают искры, когда кисти оборачивают что-то твёрдое в ткань. — Неужели тебе совсем не страшно? — Хёнджин шепчет, чувствуя чужой взгляд холодом на позвонках. — Страшно, — голос Минхо режет по его же натянутым связкам. — Просто я привык к этому чувству так, словно оно и есть любовь. Чертовски больно от чужой правоты, которая бьёт по глазным яблокам косым дождём. — Хёнджин-и, милый, что произошло на поле? Скрип половиц разрезает тишину, когда Минхо пытается стать чуть ближе. — Они уничтожили друг друга. Хёнджин оборачивается одним рывком, вытягивая в прямой руке пистолет. Рукоять сидит крепко во вспотевшей ладони, даже удивительно. Мужчина секунду собирается с силами, чтобы перевести взгляд с оружия на Минхо и осознать, что вместо тёмных пожирающих глаз видит только пистолетное дуло. Часы перестают отсчитывать секунды. В комнате напряжение клубится со страхом, взмывает алыми тучами и выпадает на их головы удивительным спокойствием. Две руки не дрожат, направляя друг на друга оружие. Страх захлестнул разум настолько, что абсурдность и обоюдная предсказуемость больше не пугает, а вплетается в грани нормы. — Убивал только один, — Минхо не давит, понижает голос до разрешённого шёпота и почти умоляет. — Только у одного было ружьё и только один захотел уничтожить их в один день, потому что не мог справиться ни в одиночку, ни вместе с ним. — Какая разница, если в итоге они оба умерли? — щелчок предохранителя срывает покровы напыщенной уверенности. В ответ лишь скрипит второй пистолет, повторяя за первым. — В том, что мы бы могли попытаться не сойти с ума, — кадык Минхо тянется вниз за вязкой слюной. — Мы уже сошли с ума, если наставили друг на друга оружие. Они заблудились в мире, где всё не должно было быть таким. Словно чей-то поломанный конструктор, детальки втиснулись в красивую картинку, разрушая мир до основания и сжигая дотла. В соседней квартире загорается свет, когда над предрассветным Седжоном раздаётся пробуждающий выстрел. Где-то в сеульской квартире белым шумом трещит забытый пузатый телевизор, пока перегоревший проигрыватель жуёт чёрную плёнку на завтрак, обед и ужин. Суприматические тени в маленьком экране вырисовывают зажатый курок и нежно нашёптывают последнее «прости».