О такой любви не пишут

— Если ты хочешь выжить, то идем со мной, — хмыкнул Шэнь Цзю, складывая руки на груди. Нет, его совершенно не волнует, что пацан полулежит мешком риса около стены. Кажется, на его девчоночьем заплаканном лице проступили синеватые пятна, хех, как у трупа. Если этот мелкий намотает сопли на кулак и выбежит просить милостыню, притворяясь тяжело больным, то растроганные прохожие охотно развяжут кошельки. Они с Ци-гэ — теперь-то он важный заклинатель Юэ Ци — частенько так облапошивали мягкосердечных простаков. Шэнь Цзю лил притворные слезы, а Ци-гэ, нет, Юэ Ци, тем временем проворно протягивал под руки холщевый мешок или обшарпанную миску, края которой сгладились подобно слоновой кости. Он никогда не плакал, не мог заставить себя, поэтому и Цзю пообещал себе не делать этого после того, как судьба разлучила их. Но и ненавидеть его не мог. Пошел бы вместе с ним на горный хребет Тяньгун — смертельно невзлюбил бы. Да, Ци-гэ извинился, раскаялся прямо там в лесу, под дубом, - я не успел, раньше не вышло, пришел, а тебя след простыл... Цзю ответил, что понимает, хотя ничуть - нисколечко не мог понять. Случается, что люди говорят как бы одно и тоже, но по-разному. Слова несхожи, а смысл один. В общем, Цзю отказался, ушёл и наказал Юэ Ци не удерживать его. Иначе закричал бы, забился бы в истерике, как тогда, на площади, будучи попрошайкой. Только по-настоящему. Пусть лучше Юэ Ци будет где-нибудь далеко, как солнышко - светит да не греет; и глаза своим раскаивающимся видом не мозолит. Цзю усыпил себя глупыми отговорками, навроде: в шестнадцать совершенствование заканчивается или у журавля и синицы разный полёт — Юэ Ци такой талантливый вот пускай и занимается благородными делишками, а Цзю останется бродяжкой, каким всегда и являлся. — Я с тобой никуда не пойду, я тебя не знаю, — малявка насупилась, икая в нечесаные длинные волосы, но взгляд не отводила. Мелкий зверь. На улице — всё как в природе: надо смотреть в глаза, пусть поджилки трясутся, главное — смотреть. Кое-где на его голове появились колтуны, холщовая одежонка годна на половые тряпки; единственное, что в нем было достойно внимания — его личико белого лотоса. — Так и я тебя, зверь, — тот под оценивающим взглядом сжался, наверно, уличные ребятишки рассказали уже про сутенёров и работорговцев. — Я тоже вырос на улице, зови меня Цзю. Ребёнок сжал нефритовую подвеску на груди и нахохлился, становясь ещё крошечней. Понятно. Сирота. Уличные мальчишки сразу бьют и бегут, ведь никогда не знаешь наверняка есть ли у сутенёров сообщники за углом. А этот беспомощно расселся. — Я-я не уличный, моя мама она… , — по щекам скатилось две слезы, рождённые одним горем, нижняя губа дрогнула. — Понятно, можешь не продолжать, — не хочу промокнуть. Ужасно душещипательно и слезоточиво. Его родные просто оставили Цзю под воротами какого-то города, в соседней провинции гремела война или восстание — короче, что-то серьезное, согнавшее людей с насестов. Важного толка господин впихнул ему клочок письма, не удосужившись спросить умеет ли ребёнок читать. Его просто оставили, как и Ци-гэ. — Ты девятый, а где остальные восемь? — мальчишка судорожно вздохнул, просвистел сквозь слезинки. Где-то были, может, ещё живы. — Понятия не имею, они теперь сами за себя, — хмыкнул он и поторопил: — ну, так ты идешь или как? Мальчишка вздрогнул и прижался к стене плотнее, приготовился либо дать деру, либо кусаться. Скорее всего последнее. — Если сомневаешься, зверёк, то я скажу это. Просто так, забесплатно, — он наклонился к нему, заглянул в детское лицо и продолжил, — вдвоём выживать намного проще и сытнее. А еще с такими честными и наивными глазенками, ему будет неимоверно тяжело — легче перевернуть небо — обманывать в одиночку. По улицам бродит много подонков, ищущих такие прелестные лики с мягким детским жирком, которые чем больше истязаешь, тем душе приятней. Цю Цзяньло тому подтверждение — наверняка, Цзю был не первым. Но уж точно последним. — Н-не знаю, Цзю. — Глаза мальчишки метнулись вверх — ударит не ударит? — Мне страшно. Нет, Цзю думает, зверь сейчас пребывает в ужасе: это заметно по тени, пробежавшей в его карих зрачках, по беспомощной одичалости лица — он навидался ветра и инея. Несомненно с возрастом он озлобится, а сердце его обрастет щетиной. — Я понимаю, — с этими словами безнадёжность прошла по Цзю победным строем. Второй раз за жизнь. — Скажи, у тебя есть родня? Тихое шуршание одежды, робко-птичье покачивание головой. Нет. Ци-гэ умел читать. Он встретился ему у дорожной колеи, склоненный на поклон ветрам: обычный аккуратно одетый мальчишка — Цзю к такому бы ни ногой. В их руках по письму, их взгляды пересеклись. Совершенно неслучайная случайность. Вместе они были вынуждены пуститься на поиски родни куда-то далеко, но встретили на пути лишь плакун-траву. Их бросили на произвол, оставили одних в этом проклятом мире взрослых. И всегда этот злой холодок в гортани. Цзю продолжает любить их пустые фигуры, как Юэ Ци — негодует, злится, но и разлюбить не может. — Неважно, — вздохнул парень, потирая висок. — Так ты со мной? Мы не можем играть в гляделки весь день, тебе, в конце концов, придётся на что-то решиться! Прикрикнуть на пацана было ошибкой, тот сразу заплакал бабьей слезой и принял — насколько это возможно для избитого бродяжки — оскорблённый вид. Цзю рос среди буйной компании уличных беспризорников, почти разбойников, и рано приспособился к оскорблениям и тумакам. Звереныш из иного теста. Избалованный материнскими грудями ребёночек — бескорыстный и нежный, чистый как воздух. Его на площадь с протянутой рукой за счастьем — не поставишь. — Чего ты ревёшь, ну? — встряхнул он мальчишку за тонкие локти. — Решайся, а потом можешь кричать день и ночь. Оставить его и дело с концом — пропащий. Такой же добродушный как и Ци-гэ. Цзю сжал губы, сглотнул солёную влагу на языке: ну его, к демонам! Он вы тосковал тоску за годы в рабстве — хватит уже вспоминать и видеть сны наяву. Зверь смотрел с недоверием. Вложил тонкую ладонь в мозолистую руку Цзю с тем же колеблющимся выражением. Он оказался цепким: смотрел большими, слишком много сидевшими глазами, не поспевал в такт шагам, но не ныл и не выпускал руки. Постоялый двор — из самых дешевых — был далековато. На середине пути зверёк стал спотыкаться о комья грязи, заплетаться в ногах. Цзю наблюдал со злорадством за потугами мальчишки: пусть немного пострадает за его потерянное время. Потом подхватил на руки, посадил в сгиб локтя. — Ты медленный как черепаха. Быстрее придём — быстрее сядешь есть. Внутри их встретила ленивая тишина: в такое время буянить ещё не начали, завсегдатаи только собирались за столами. За еду в комнату пришлось доплатить, за ванну тоже, хоть и вёдра нужно таскать самому. Владелец посчитал монеты, бросил быстрый взгляд на зверя, перевёл на Цзю. Достаточно говорящий. — Я приду за водой, — отрезал Цзю. — Всё на ваше усмотрение, господин, — равнодушно ответил хозяин, не имея особого желания вдаваться в детали. Коморка оказалась опрятной, слегка воняющей затхлой плесенью. — Проверь постель, если заметишь жуков — скажешь мне, — распорядился он, ставя ребёнка на пол, — я за водой. Тот покорно кивнул и принялся исполнять распоряжение. Хм, может быть он не безнадёжен. Эта эгоистичная мысль успокоила тёмное нутро Цзю, которое более всего боялось размякнуть и посереть. В ванне зверь тоже купался вполне прилично и, пока Цзю распихивал по углам комнаты душистые травы от клопов, протёр пол вокруг своим же тряпьём, не оставив капель воды. Он сел на полу, завернувшись в дырявый плащ своего спутника Цзю, и ожидал чего-то неведомого и страшного. Того, чего сулил блеснувший взгляд владельца постоялого двора. Ло Бинхэ боялся темноты. После смерти матушки он понял, что боялся многого, невидимого за родительской фигурой. Травы дурно пахли, кружилась голова и зуб на зуб не попадал. — Ложись на пол, я тебе постелил, — приказал Цзю. Он говорил отрывисто и, казалось, всегда дерзко, как те уличные мальчишки, которые избили Ло Бинхэ за кусок хлеба. Послышался плеск воды и довольный вздох. Зверь наблюдал за купанием, Цзю это знал: чувствовал на правом плече горящее клеймо. Он завернулся с головой в походный спальник, но не спал — неусыпно следил за каждым движением и сопел. — Как тебя зовут, а? — Ло Бинхэ, господин… — тот вскочил на колени и изготовился кланяться, вытаращив блюдца-глаза. Цзю не выдержал и хохотнул: — Оставь это для уличных представлений, — затем добавил, — зови меня как хочешь, но только не господином, понял? Тот угукнул и скрылся в свой кокон. Он так и не уснул в течение часа, продолжал возиться, к великому раздражению, Цзю, и иногда сверкать то одним, то вторым глазком из-под покрывала. Цзю не умел читать детские мысли, а загадки он не переносил после того, как родители бросили его. Он уже было собирался прикрикнуть на зверька, чтобы тот укладывался на боковую, но тот сам издал неясного толка звуки и объявился пред ним. Конечно, его стошнило! Стоило ожидать, ворчал Цзю, вытирая рвоту — скорее одну воду — и слушая сбивчивый лепет: прости — Цзю-гэ, я не нарочно — прости, случайно — нечаянно. — Знаешь, за нечаянно бьют отчаянно, — вздохнул он. Мальчишка побледнел ещё больше: — Ладно, это я так сказал. Не бери в голову — тебя стошнило из-за волнения. Пришлось гладить того по голове. Пришлось снова укутывать эти сутулые плечи. Пришлось вставать на поиски кипятка и чайной чашки. Пришлось целую ночь прогонять из головы вид двух складок вдоль груди, прошедших от худобы. Неудивительно, что на утро предсказатель судьбы Сяо Цзю выглядел слегка невыспавшимся под повязкой слепца. Это даже играло на руку: к поддельному несчастью всегда можно добавить красного словца. Зверь, Ло Бинхэ, праздно ошивался неподалёку от ярмарочных лотков, потому что «я не умею воровать Цзю-гэ и мошенничать тоже». Да и глаза у него слишком сияли, так и не скажешь, что тяжёлая жизнь. А немного впалые щеки не портили свежести лица. Что и говорить, совсем не шло жить на улицах, как взрослому — платье младенца. Цзю хмыкнул, надеясь, что это решение не скинет его в ещё большую нищету: на гадательстве два рта не прокормишь, особенно, когда работает один. Однажды, когда они с Ци-гэ побирались на улицах зимнего города и искали укрытие, они встретили старушку по имени, впрочем они и не запомнили — не до того было. Она преподала им уроки нищенской жизни: как носить одежду, чтоб та меньше изнашивалась; как ходить босиком в сильный мороз и беречь башмаки; как растянуть одну рисовую лепешку на три дня или есть, чтоб не резало живот. Эти советы — не были спасением, но они отодвигали насколько можно гибель. Жизнь нищих имела свое «завтра». Со вздохом он взял протянутую руку следующего человека — и чего им так неймётся знать свою судьбу? Ладно бы в их головах «судьба» была таинственный неизвестной, вечностью, пугающей неотвратимостью, как ведро воды на двери. Нет, они наоборот преувеличивают настоящее. Распространенный вопрос: что я ел вчера на завтрак и что буду есть сегодня на обед? Пойдет ли такая-то за меня замуж? Удачно ли пройдет мой доклад чиновникам? Ничто из этого не относилось к гаданию по Ци, остальное — импровизация. Шэнь Цзю мог увидеть застой крови, наконец, каменные залежи в желчном, но, когда дело касалось выбора обеда или любви, тут он был бессилен. По Ци он мог бы ответить каждому, что человек одновременно способен на малое и на великое, на все и ни на что — и вот он весь погружен раздумье о шарлатанских словах Цзю. В руку ему легла мелкая ладошка, поводила по холмам планет, поиграла с пальцами: — Цзю-гэ, а мне погадаешь? — Ло Бинхэ сама непосредственность, часть Цзю уже собиралась вздуть этого бездельника, но тот продолжил, при этом болтая ногами и пиная колени парня: — Я принёс немного поесть, мне дали два яблока и паровую булочку. Брови Цзю вскинулись под повязкой слепого, губы растянулись в ехидной усмешке — весь вид выражал сомнение. — Не пинай меня, зверь, иначе к концу дня я заработаю вместо денег боль в коленях, — прошипел он, — а ты вечером получишь хорошую взбучку. Доволен предсказанием? Ребёнок тихо рассмеялся, Цзю не видел из-за ткани на глазах, но, наверняка, еще и сдержал слезы. В следующем городе, он обязательно даст ему роль несчастной плаксы. — Ты что всех обманываешь, гэ? — прошептал Ло Бинхэ, придав голосу таинственное звучание. — Мелкая бестолочь, такое не спрашивают на улице. — Он подтянул ребёнка за тонкую руку к себе поближе. Какой же дурачок! Это ошибка Цзю: надо было перед выходом объяснить лучше. Хорошо, что ребёнок додумался спросить об этом на полтора тише. — Всё равно, что вора спросить, крадет ли он. Давай сюда яблоко и проваливай попрошайничать к лоткам торговцев, туда, где продают булки с ослиным мясом, и не забудь навернуть слезы на глаза. Бинхэ растерянно поглядел на булочку в руке. Гэгэ, наверно, забыл о ней: — А маньтоу? На что тот буркнул, оттесняя от столика предсказателя: — Сам ешь свою булку! После твоих тупых вопросов, она мне в горло не полезет! Такой смешной гэгэ! И чего Бинхэ испугался его, он ещё ни разу не толкнул его, как те уличные мальчишки и не избил. В благодарность Бинхэ подметет их комнату и постирает одежду Цзю-гэ — матушка всегда учила его быть благодарным и отплачивать добротой на доброту. Вечером, когда ночные тени под фонарями стали принимать невообразимые очертания, а летучая тьма обозначалась в ветре, Цзю взял его за руку и повёл обратно в комнату. По правде, Бинхэ забыл дорогу и очень боялся, что о нём забудут, как забыли хозяева после смерти матушки. Но Цзю-гэ подошёл к нему, опираясь на палочку и кряхтя как старик, ухватил цепко за руку и вывел из толпы. Локоть Бинхэ болел, но иначе бы они разъединились в плотной толчее поэтому он промолчал и не стал жаловаться гэгэ. — Сегодня спишь на полу, — прервал Цзю, радостные щебетания мальчишки. Воцарилась непродолжительная тишина, зверь отвернулся, смотрел на здания и безмолвно кривил губами. Неужели опять на слезах?! Его на редкость просто обидеть! Как хочет, пусть привыкает. За едой тот сидел поникшим, в комнате принялся за уборку — ну точно сын слуги, наверняка, после смерти родителей его выкинули за дверь, не нуждаясь в лишнем рте. В такой ситуации никакие красивые глазки не помогут. — На, надень сверху, — всучил ему Цзю свою куртку, — и вытри свой сопливый нос. Ло Бинхэ сделал, как сказано, и забился в угол: убираться ему не разрешили, потому что «и так всё чисто, не трать силы». Он смотрел на фигуру гэгэ, склоненную к книге, свет свечи окутывал ее теплым ореолом. Парень то и дело почесывал локоть: как только Бинхэ соскальзывал в дремоту, шуршала ткань, этот шелест снова выдергивал его в явь. — Гэгэ, тебя комар укусил? — наконец спросил он. А что ещё кусается? Бинхэ таких насекомых не знал! — Клопы, — отрезал он. Мальчишка недоуменно вытаращился на него, как сова. Н-да, сыновья слуг теперь совсем невинные лотосы. Куда там до пакостных прислужников Цю Цзяньло… — Именно поэтому ты, плакса, спишь на полу. Или хочешь тоже чесаться? Голос его посуровел, но Бинхэ сам собой улыбнулся — нисколечко не верилось в злого Цзю-гэ! — Нет, гэгэ! — он энергично вывернулся из постели и подскочил к парню, глаза его сияли как звезды и любопытно смотрели на страницы книги. — А что ты делаешь? — Читаю. — Бросил он. — А спать, гэгэ? — поинтересовался Ло Бинхэ. — Позже. — Все также отрезал он, а после обернулся и грозно — Бинхэ совсем не испугался — глянул на него. — Почему ты ещё не спишь, а? — Я ложусь, сейчас-сейчас, Цзю-гэ! — Он вприпрыжку подошёл к куче белья и завернулся. Спина гэгэ снова стала большим оранжевым солнцем из-за света свечи, что никак не верилось в его грубость, — Не хмурься — ты совсем не страшный. Воистину, юная душа поэта — даже в Шэнь Цзю видит хорошее. А он впервые не знает, как с этаким разбухшим от гнили бессердечным сердцем лгать. Как верующий пред статуей Будды, он стоит, закинув в голову и опустив глаза — стыдящийся, но гордый. Цзю фыркнул и отвернулся к руководству по совершенствованию, но не прочитал ни страницы: зверь еще долго лепетал, что-то о жуках, как ловил кузнечиков и наблюдал за шмелями —они такие воздушные, гэгэ, и полосатые! Вот ведь настырный мальчишка! Осмелел и сразу заверещал. В городе они пробыли без малого еще три дня и покинули его на рассвете четвёртого с увесистым мешочком риса и булочек. Кто бы предполагал, что у Зверя есть скрытый талант — жалобить всех, на кого упадёт взгляд. Под его чары попала сначала торговка овощами, следом швея — они тесно общалась и обменивались сплетнями, потом весь базар. Цзю не вдавался в подробности, но всенародная любовь была вызвана слезопрошибательной историей о матушке-прачке. Скорее всего большая часть из неё была правдой — зверь не умел лгать, домыслы лишь вызваны богатым воображением. Сочувствия со стороны Цзю она не прибавила, а фраза «самая лучшая на свете матушка» набила оскомину. Да, он жутко завидовал. Невыносимо смотреть и слушать. Хотелось ударить зверя до крови, как Шиу, из-за которого он стал рабом Цю Цзяньло. Только вот Бинхэ едва был виноват в несчастьях Цзю, для озлобленного сознания он представлялся удобной подушкой, которую колотишь перед сном, выпуская гнев. На улице таких называли «недотепами» — должность, под которую мог попасть любой. Презренный добродушный идиот, на нём вымещали злобу, жестоко шутили и выставляли виноватым, если торговец хватал за руку на горячем. К счастью, Ло Бинхэ при виде Цзю-гэ благоразумно молчал о матушке и семейной любви, как зверь, чующий невидимую угрозу. Они миновали городские ворота рано поутру, когда рассветное небо было еще чистым и ничто не предвещало дождя. Постепенно голубизна замаралась взмыленной серостью, звереныш начал с подсчёта бабочек и зеленых сочных ковылей, а кончил нытьем про усталость и тем, что не знал цифр после двадцати. Цзю крепче сжал его руку, злой на себя и на ребенка, прикрикнул и потащил дальше по пыльной дороге. Цзю-гэ, я хочу есть — я хочу спать — давай, сядем — я писать хочу. Эти хныканья и жалобы выводили из себя! Что заставило Шэнь Цзю взять на себя эту ответственность? Теперь ему нужно было кормить бесполезный рот, который только и делал, что болтал милые и наивные глупости, искать ночлег, побираться и умолять вдвое больше, потому что он не мог призывать из воздуха еду. Накрапывал дождь. Когда Ло Бинхэ решил покапризничать и устроить представление посредине дороги, губы Цзю сами собой растянулись в тёмную усмешку —наконец-то. Он замахнулся и непременно бы ударил — тысячу раз делал это, дрался до крови с другими мальчишками. И не смог. Встретился со звериным ужасом в детских глазах и опустил руку. Отвернулся. Щеки обожгло презрением к себе. Он беглый раб, грязный побирушка, убийца, мошенник, недозаклинатель — было еще куда падать. Столкнув его в канаву, Ло Бинхэ сотворил бы благое дело. Но оставалась черта, которую он не готов был переступить. Дорога без возврата. Часть его, человечная, взращенная Ци-гэ, не позволяла это сделать. Все эти карие дурацкие стеклянные глаза, отражавшие клубы туч. Эти грязные щеки с детским жирком. Эти согбенные по-взрослому плечики. Он закашлялся и осел на землю, схватился за голову и рассмеялся сухим смехом из последних жил. — Посмотри на нас, — он улыбнулся, точно содрали кожу, — два никому ненужных ублюдка, — лицо Ло Бинхэ застыло, затем, как трескается краска на стене, начало дрожать и осыпаться. Слезы градом покатились по нему. Шэнь Цзю — трус. Он кричал навзрыд перед толпой без стыда и совести, но боялся чужих слез. А плакса, Ло Бинхэ, — храбрец. Зверь кинулся ему на шею и, как свиристель, тоненько закричал, что заглушил шелест измороси. Это должно было случиться, конечно, столько раз упомянуть о своей драгоценной матушке без слез — у горя есть своя тарелка для соли. К тому же Бинхэ устал, как бы энергично не болтал, испереживался, извелся, наголодался, бывал бит и унижен — не каждый взрослый выдержит. Даже у Цзю лопнули нервы как струны гуциня. Когтистая лапа сжала сердце Цзю, он поспешно отвернулся от головы мальчишки, но дрожащих рук не разжал. Нет, не все его слезы притворные. Главное — уметь вовремя отвернуться, незаметно стереть следы. Ци-гэ никогда не плакал. Говорил Цзю, что не мог себя заставить и иногда стремительно отворачивался, краснея как девчонка. Ладно. Он глубоко вздохнул, зверь, икая, отстранился и доверчиво заглянул ему в лицо. Наивный. Цзю мог бы оказаться сутенёром или работорговцем. Ладно, придётся позаботиться о Ло Бинхэ до поры. Он ему никто — не член семьи как Юэ Ци — просто прирученный зверёк.