О такой любви не пишут

Ло Бинхэ было очень тяжело. По вечерам, когда они ложились спать в грязных деревенских харчевнях или в уголке хлева, Цзю наблюдал, как в детских глазах стоят слезинки счастливых воспоминаний, наверное, ласковый голос матери, ее вкусная стряпня, нежные прикосновения… Впрочем, ничего особенного! Цзю не имеет склонности сопереживать домашним цветочкам, Бинхэ просто-напросто повезло — дуракам всегда дорога, что прачка не сварила его младенцем в котле или не выгнала на улицу. Степень её сострадания удивляет и возмущает несправедливостью — вместо доброй прачки Цзю и Ци-гэ, когда особая нужда гоняла их по сёлам и весям, натолкнулись на сумасшедшую старуху, которая жарила костре котов и давала бесплатные уроки свежевания. — Эй, прекращай и иди сюда! — скомандовал Цзю, мальчик на четвереньках как побитая собака подобрался, опустив взгляд в пол. Тонкие руки и тростиночные ноги, растрепанная голова, несмотря на то, что Цзю наспех обкорнал его и вычесал вшей. — Пока ты решишься, я уже замерзну. — Запричитал он для вида, а то мальчишке только дай повод: лезет обниматься и ласкаться. — Залезай под плащ. — Гэгэ, а ты споешь мне что-нибудь? Ну как в тот раз… — пискнул Бинхэ и стал в нетерпении заламывать руки, а Шэнь Цзю уже пожалел в тысячный раз, что однажды напел тому бледную выцветшую колыбельную из собственного детства. И он запел какой-то бессмысленный повторный, как первый детский слог, мотивчик, Зверь прижался, заворочался всеми складками накидки и затих, тоненько сюрпнув носом. Бинхэ не закрывал глаз, глядя в темноту, а на каждый припев мелодично сопел; он страшно хотел спать и не мог заснуть, боялся, что вновь приснится матушка. Вечером, она всегда подходила к его постели и целовала, а в холодное время согревала сморщенными от постоянной стирки руками его озябшие ножки, напевая при этом песенку. Цзю называет Ло Бинхэ «рохлей», говорит, что глупо вспоминать мертвецов, потому что пользы от них нет и прибавлял ехидно: «только, если они не оставляют солидное наследство». Хотя теперь гэгэ обращается с ним куда ласковее и мягче, чем раньше; казалось, он больше кричит, нежели правда обижает. Больше Бинхэ не чувствовал себя таким одиноким, как прежде, и знал, что Цзю — единственный на свете близкий человек. Проходит весна под восторженные крики Бинхэ о цветах вишни. Цзю не хочет себе признаваться: без мальчишки он бы не заметил смены времён года. Ел бы, когда придётся, спал бы — и того меньше. Он уже достиг того уровня совершенствования, когда потребности беспокоят не так часто. Когда стояла хорошая погода, они давали небольшие представления в селениях, где крестьяне не так подкованы в чудесах, как городские, и не предвзяты к мастерству исполнителей, и, собрав выручку, пускались дальше. К тому же, конкуренции на большой дороге было меньше, чем на городских улицах. После сухих бесснежных заморозков, наступили дожди, потом ветер — мало приятного, когда он дует прямо в лицо, но уж лучше ветер, чем пронизывающая сырость. Просто оставлю его, — уговаривает он себя снова и снова и перекатывает душистый колосок во рту. Зверь роет ямы на берегу реки: глубокие и достаточно большие для детских рук. Цзю понятия не имеет, что это значит, но иногда, хватая зазевавшегося Бинхэ за пальцы в толпе, он чувствует покалывание Ци. Просто уйду, пока он отвлекся. Содержать ребёнка тяжело — он ест за троих, при этом не толстеет и не растёт, только ноет и не умеет добывать деньги, кроме как делать колесо на потеху толпе и фальшиво петь криком. Шэнь Цзю теперь понимает крестьян, которые продают своих детей. Мысль вызывает тошноту. Ещё зверь липкий, как карамельное яблоко; он жаждет объятий, будто от этого зависит жизнь и мир во всём мире. Спать с ребёнком — это значит: боль в спине и хронический недосып. Однажды, перед рассветом, Цзю проснулся от невыносимой духоты — Ло Бинхэ улегся поперек него и раскинул конечности в стороны. Спать со зверем сплошное беспокойство, без него же — скукота. Иногда Цзю не спит, гладит его вихры — лезут в лицо! — и размышляет: что делать? Позже он отчитывает себя за жалкий вид. Он должен делать то же, что и всегда делал один — выживать. Оставить Ло Бинхэ довольно просто. Просто надо единожды решиться. Шэнь Цзю в любом случае злодей. От одного нарушенного обещания чернота не испачкается. Он вспоминает себя, сжимающего клочок письма. Если бы не Ци-гэ, он даже не смог бы прочесть иероглифы на бумаге. Наступали морозы, он сжег бы письмо вместе с сухостоем и так ничего бы и не узнал, что с его родителями, где проживает его родня. Если Шэнь Цзю оставит Ло Бинхэ, сможет ли он убежать от себя? Но наступает утро и он превращается в гэгэ. Его тело дрожит от утреннего воздуха, когда Цзю встаёт, влекомый нуждой. Бинхэ спит — это не его ума дело искать деньги, он и так дурачок. Верхняя накидка не защищает от холода, Цзю обхватывает себя руками для комфорта — не особо согревает, лучше не становится. Между тем, его разум собирается по частям, лихорадочно выстраивает план на день, потому что они ещё живы — обмануть, раздобыть денег, украсть или найти еду, стирка, заставить зверя читать, лечь спать. На следующий день, как тележное колесо, по кругу. Борьба — всё его умение. Потеря цели не мешает Цзю влачить существование пресмыкающегося, тем меньше падать, и уж лучше бесцельно брести, нежели пятиться. Мир заклинателей навсегда закрыт для него — слишком поздно, ему скоро девятнадцать. Шэнь Цзю убил своего хозяина, связался с мошенником, почти разбойником, У Янцзы — всё, чтобы развить золотое ядро и достичь Двенадцати вершин, куда отправился его дорогой Ци-гэ. Они мечтали стать заклинателями вместе, когда попрошайничали детьми. Теперь же заклинатель среди них один — Юэ Цинъюань. Не всегда можно достичь цели. Цзю бесит пословица «отказаться от сна и забыть о еде» — тот, кто её придумал похоже никогда не голодал. По крайней мере, Ци-гэ жив и здоров. Впрочем, они тоже живут с Бинхэ неплохо: обошли пару городов и деревень, побирались, выманивали, вымогали, побывали ярмарочными заклинателями, певцами и акробатами, мошенниками и воришками. Ребенок так ничего особо и не понял, сколько Цзю ему не вдалбливал в голову, что воруя «мы просто-напросто одалживаем вещь». «Выдающимся певцом» тот тоже не был, зрители очень мало интересовались его талантами и больше милым личиком. Красивому легче зарабатывать деньги. Несколько раз они попадали под холодный весенний дождь в дороге, спали на грязных пригорках, а под их лопатками хрустели серебряные от инея побеги травы. В последней деревне они задержались да так и осели, можно сказать, солнышко заглянуло им в окошечко. Само место было одновременно и унылым и живописным: самая глухомань, не изгвазданная человеческими руками. Зеленые луга, а за ними зелень, сколько хватало глаз: лес как нефритовый браслет, потом высокие изумрудные холмы, недоросшие до гор. На опушке находился полуразвалившийся дом охотника, судя по следам, владельца то ли съел медведь, то ли демоны. Обычное захламленное случайными бродягами жилище, никто не оставался тут подолгу — идеальное место для таких, как они. В деревне сразу поняли из какой глины Цзю и Ло Бинхэ, но упорство вкупе с актерской игрой и слезливыми глазами ребенка сгладили первое впечатление. Парня по прежнему едва пускали на порог постоялого двора, а в случае пропажи домашнего скота находили виноватым. Зверь же полностью влился в общество, его окружили сочувствующими вздохами и лаской. — Гэгэ, ты уже встал? — ребенок, зевая, растирал сияющие глаза. На голове у него царил сущий беспорядок из вьющихся волос. Цзю решил, что если не подстрижет мальчишку снова, даже прибегнув к насилию, то будет в себе разочарован. — Да, пойду в город, — он коротко взглянул на зверя и продолжил приводить себя в порядок. Тот скорчил гримаску — ни умываться, ни причесываться он не любил, что логично, исходя из вида этого заморыша. — Остальное ты знаешь, Бинхэ… — Угу, — уныло пробубнил он и повторил наказ, — иероглифы должны быть написаны, а книга прочитана до отметки. Светило солнце и погода была на редкость приятная, от этого Бинхэ почему-то придумал себе, что Цзю-гэ на сегодня останется дома и проведет целый день с ним. Ему не хочется прощаться, вдруг парень уйдет и не вернется. Или все происходящее окажется дурным сном, Бинхэ вообще часто снятся яркие сны: в них он лежит на остывающем теле матушки, напевая под нос колыбельную, или плутает по городу, а его встречают прохожие без лиц. Так нельзя думать, это плохо, но иногда Ло Бинхэ мечтает проснуться и увидеть вместо Цзю-гэ — матушку. Она как обычно отругает его за приоткрытое — я смотрел на звезды, совсем не холодно! — окно или поцелует в лоб. Это нехорошо. Теперь ему будет грустно весь день: он обязательно заплачет, а подушка отсыреет — Цзю говорит, что из-за такого плаксы, как он, в перьях заведется плесень. Лучше не думать об этом. Но гэгэ так ласков, несмотря на ворчание и угрозы подстричь Бинхэ «однажды вечером, когда ты потеряешь бдительность», что ребенок утыкается ему в бок со всхлипом, выродившимся в вой. Вдох — выдох. Вот что делает Шэнь Цзю в первую очередь. Он не выносит детский рев. Потом утешение и, может быть, он задержится и пойдет в город к обеду. К счастью зверя, он очень миленький ребенок, поэтому не получает взбучку от Цзю, а еще он — привязчивый и ранимый. Полное несоответствие Шэнь Цзю в детстве: какой-то слабак и недотепа. К тому же ужасно добрый, что играет ему на руку: если Цзю подставляет старухе подножку, то Бинхэ непременно помогает ей встать, провожает до дома и приносит еды или денег. Иногда его могут покормить горячим бульоном. Словом, Цзю терпит его характер и, нет, не привлекает детей к мошенничеству.