О такой любви не пишут

"Делай, что хочешь", — вот что, в конце концов, ответил Цзю. Все эти задушевные разговорчики как рыбья кость, застрявшая в горле. Нужно было сменить тему да побыстрее! Вскорости Цзю пожалел о путешествии вообще и о необдуманных ответах в частности. В течение следующей недели он вообще о многом пожалел. Он привык делать всё сам, таким образом, путешествие проходило без лишних размышлений, какие могли вызвать пустынные поля, бескрайнее небо и однообразные деревья. Очередная дорога, голод — смутное душевное беспокойство — озабоченность — навязчивая идея — и жалобные причитания Зверя. Для ребёнка он был крайне нежен. На этот раз Цзю вовсе не знал за что отвечал — пожалуй, за умывание Зверя и его истерики; демон споро разводил костер, причем руки его двигалась так стремительно, что Цзю понял — это заклинание, и даже немного глубоко внутри позавидовал. У него-то Ло Бинхэ никогда не совал нос в огонь и не донимал вопросом "ого, как это так получилось!?". Готовили они с демоном по очереди — оба, впрочем, сносно. Зверь ел, не жаловался — и хорошо. Ло Бинхэ же, напротив, нравилось путешествовать, несмотря на недовольство со стороны Цзю-гэ. Даже постоянное присутствие этого Людоеда не печалило его. Конечно, частенько ворчал гэгэ, закатывая свои тоскливые — целое, вот такое, зеленое поле тоски! — глаза, Бинхэ только и делал, что ел, нудил и молол вздор. Но он-то как раз по большей части молчал, а вот взрослые то и дело выдумывали без разбора! — …Мне не нужны твои деньги больше того, что я запросил, — со вздохом возразил Цзю. Ему более чем достаточно тех трехсот монет на содержание мальчишки. Одно дело, Тяньлан-Цзюнь раздаривал безделушки, покупал ему веер под предлогом признательности, а другое — оплачивать решительно все, на что бы Цзю не кинул взгляд на городской ярмарке. Это уже превращалось в одолжение, а в долгу — как в болоте: чем дальше, тем глубже. Получается, и не хозяин себе, и в поклоне. — Но почему, Цзю эр? — казалось, он искренне удивился. Он еще спрашивает! Чужая милость для Цзю — та же цепь. Тяньлан-Цзюнь пригласил его однажды отужинать, заверив, что один-де ужин ничего не значит — великодушный жест; но Цзю не дурак: наестся со Зверем в путешествии от пуза, а потом по окончании, конечно, расходы пополам. Как там говорил У Яньцзы? В Поднебесной нет бесплатного обеда. — Я не хочу быть должным, вот и все, — несмотря на то, что демон ступал рядом, ловко обходя людей, Цзю смутился заглядывать ему в лицо. Вместо этого он перевел взгляд на рыночные лотки, в общем сделал вид, что ему совершенно безразлично. Тяньлан-Цзюнь сам завел глупый разговор, просящий искренности, заставляющий открывать душу и впускать ветер. А у Цзю давным-давно в груди проходной двор, так по нему топтались. — Но я и не думал записывать тебя в должники… Сомневаюсь. Счет вообще дружбе не помеха. Тяньлан-Цзюнь добродушно или снисходительно улыбнулся. Цзю упрямо отвернулся к лоткам, делая вид, что поглощен созерцанием рыночной суеты, но колеблющийся, полный подозрений взгляд скрыть не успел. Всегда у него так выходило: искренен — да, по исходе всего, бит будет. — Может, кто-то обидел тебя, Цзю эр, что ты во всем ищешь подвох? — улыбка демона стала мягче, в ней появилось что-то похожее на сочувствие. Цзю выругался про себя: не стоило и сомневаться, что тот, кто видел, как высыхают океаны и рушатся горы, без труда разглядит трещину в стене из грязи. — А почему бы и нет? — усмехнулся Цзю, но было совсем не смешно, он и сам не знал, что изобразить на своем лице, — сам говоришь, союз двух судеб, значит, делим и беды, и счастье поровну, читай, и достаток и убытки?.. И нет, — прибавил он, сложив руки на груди, — никто меня не обидел. И сказал он это так, что, услышав себя со стороны, мгновенно понял: звучит ровно наоборот! Тяньлан-цзюнь приподнял брови в насмешке; кажется, он забавлялся тем, что Цзю оговаривался и сердился. — Я бы составил долговую расписку, — весело хмыкнул демон, разводя руками, — но у меня нет ни кисти, ни свитка… О, посмотри, — он остановился около лавки с отрезами шелка, на которых цветы и птицы томились по облакам. Спору нет — красиво, страшно дорого. Не приведись Цзю зажить в долг, будет по такой же нитке ходить, — одно твое слово, Цзю эр, и я осыплю тебя шелками… Цзю одернул его, строго посмотрев, но тому хоть бы что: богачу все праздник! — Прекрати! Мы знакомы не более месяца! — зашептал он озираясь по сторонам, не хватало еще, чтобы Цзю приняли за наложника; он бросил взгляд поверх плеча на Зверя — тот, в глазах цветы распускались, самозабвенно жевал танхулу. Идиотское лицо… — Может, у демонов все иначе? Я не имею понятия. Но ты-то уж должен понимать по своим романам, что ставишь меня в положение… я даже не знаю какое! Надо же додуматься своей пустой головой, чтобы подарить прилюдно отрез шелка! — В двусмысленное? — подсказал Тяньлан-Цзюнь, этого добра в романах встречалось довольно много! Шпильки для волос, ручные зеркальца… не приведи Небо передать их лично в руки… или идти рядом плечом к плечу… А потом героям подсовывают дурнушку под вуалью и оставляют в дураках! Ах, эта тонкая человеческая грань между благородным подарком и позорным содержанием. Людские церемонии, по правде, казались чересчур окольными, а суть одна, — Цзю эр, ты слишком усложняешь. Это же простые знаки внимания. Если они так пугают тебя, почему тогда ты принял кольцо?.. — недоумевал он. — Я…, и ничего я не пугаюсь, — перебил, вспыхнув, Цзю эр, быстро взглядывая на него и опять отводя в сторону зеленые глаза. — Ты дурак или притворяешься?! — пронзание взглядом или закалывание мечом? В любом случае, если бы Цзю эр был достаточно зол, то Тяньлан-Цзюнь умер бы в расцвете лет. — Кольцо ты отдал мне без свидетелей, я ношу его под одеждой, и никто о нём не знает! Это… это был просто уговор между нами! А покупать мне шёлк у всех на виду?! Ты буквально клеймишь меня перед этой толпой как… — что-то надломленное ахнуло и блеснуло в его глазах, но тут же сменилось привычным прищуром, — неважно. Можешь взять кольцо обратно, мне оно не нужно. Он сорвал кольцо с тонкой нитки. Теперь оно, поблескивая, лежало на его ладони. — У меня таких много, — начал было Тяньлан-Цзюнь, — оно, в сущности, ни к чему тебя не обязывает, — Цзю эр гневно раздул ноздри. Тяньлан-Цзюнь вздохнул, искренне удивляясь тому, как сложно устроена человеческая голова. — Да? И что? — подозрительно покосился на него Цзю, вручая кольцо демону. Все равно, когда чужой рис ешь, то чужую песню поешь. — Не думай, что ты имеешь право требовать с меня что-то в любое время, я тебе ничего не должен и подчиняться не намерен. Демон покачал головой, но ничего не ответил. На его лице промелькнуло странное выражение, эта его тихая улыбка, этот снисходительный наклон головы — невыносимая, мягкая прозорливость, от которой Цзю внутри весь передернулся, точно кошка, облитая водой. Ударь его Тяньлан-Цзюнь без овечьей жалости, во всей чудовищной простоте и будничной деловитости, Цзю стерпел бы — все в мире его затрагивало больше, чем собственное тело. Он просто уйдет к себе, в себя, где с ним никто не спорит, где никто его не отталкивает, — в свой разгромленный дом, внутри которого сам себе противен. Зверь, стол рядом с ними и продолжал пережевывать сладкие фрукты; весь перемазался в сиропе, руки, воротник, лицо… Но это идиотское лицо… Хотелось выплюнуть какую-нибудь хлесткую гадость. Мгновение, в течение которого Цзю не сводил с мальчишки глаз, растянулось и застыло. Теперь он ощутил вкус своего ужаса. Тот стоял в глотке как погорклая незрелая шелковица — Ло Бинхэ не должен страдать из-за того, что каждый день у Цзю начинается с миски пороха. Им овладела робость - никак не приходили на ум нужные, важные слова. — Пошли дальше, Бинхэ, чего ты мнешься? — он схватил Зверя за локоть, чтобы ненароком не испачкаться самому, и пошел дальше между лавочек. К сожалению — а Ло Бинхэ на это очень надеялся! — за пять дней путешествия их компания не встретила ни цзянши, ни лесных духов, ни призраков, ни хоть какого-нибудь дракона, который случайно заблудился. Гэ рассказывал, что они говорят исключительно загадками и очень богаты — но, скорее всего, не богаче твоего отца, Зверь. Даже Людоед подтвердил, что легенды не врали! Однако Гэ и его отбрил хорошенько: — Ты прекрасно знаешь, что это — выдумки. На вопрос: исполняют ли они желания? — гэгэ, сверкнув глазами, отчитал Бинхэ, мол, это ему не пурпурно-золотая тыква-горлянка, а живое существо, чтобы так к нему бесчеловечно относиться! — А разве это плохо? — снова вклинился в их, только Бинхэ и Гэ, разговор. К счастью, Цзю-гэ, его са-мо-воль-ность (да, так он как-то говорил) жуть как не понравились. — Если есть кто-то, способный исполнить мечту? Вот и Бинхэ думает, ничего плохого нет здесь: дракон даже не человек, может быть он поплачет, ну так можно принести ему конфет или чего еще вкусненькое. Гэ прямо так и остановился около переулка. — Никого нельзя заставлять, — вспыхнул он и ответил с непритворной горечью, — это рабство! Ты замучишь его своими глупыми, пустыми просьбами, которые и сам в состоянии выполнить, если не будешь лениться, Бинхэ! Слышишь, ну? Ладонями, ставшими жесткими и тяжелыми, Гэ отвернул его лицо от лавочки с игрушечными зверями, и тихо, яростно отчеканил. — Заруби себе на носу: всякий, кто пользуется чужой слабостью и смеется над бедой другого — дурак или негодяй. Чаще всего — и то, и другое. Когда человек оказывается в жалком, беспомощном положении, — когда гэгэ замолкал, нижняя челюсть у него немножко прыгала, будто он замерз , — это не весело. А когда бьют по лицу, пользуясь тем, что сдачи дать не могут, — это подло. Понял меня? Бинхэ так и не понял, к кому именно относилось это гневное замечание — к драконам или к каким-то людям, которых Гэ знал — говорил он как будто не обо всех подряд. Сам Гэ, бывало, воровал пирожки с ослиным мясом, обчищал карманы третьей рукой и гадал неправильно. Но по лицу он точно никого никогда не бил. И над чужой бедой не смеялся. Потом Гэ поднялся, глядя на Людоеда и продолжил куда холоднее. Очень Гэ был к этому всему восприимчив душою — два новых слова — спешил мимо зверинцев на рынке, не смеялся над пайю, а, увидев купленного слугу, так зло ощерился и процедил, вмиг потемнев лицом, бедлам нелюдей, — Бинхэ знал эти слова по рознь, но не вместе. Такой он странный. — Ни одно чудо не рождается из пустоты. Смертный или дракон — неважно, но когда кого-то заставляют исполнять чужие прихоти, он чувствует себя лишь грязной вещью, которую используют и выбрасывают. А другой забирает его свободу ради глупости, которую вполне мог бы сделать сам! Еще хуже — каприза… Людоеду птицы в голове Гэ похоже нравились, потому как после гневной отповеди Цзю-гэ о драконах — демон взглянул на него как-то по-новому пристально, будто со сна глаза протер. — А если существо исполняет желание по своей воле, то что тогда, Цзю эр? — задал вопрос он. Там уже Ло Бинхэ все-таки отвлекся от взрослых и подошел поглядеть на лавку, где торговали игрушками; она вся блистала стекляшками, мишурой и красивыми поделками из дерева и шелка. На самом видном месте торговец поместил тигра из яркой ткани, набитого опилками и травами так плотно, что Цзю-гэ, проходя мимо лавки в первый раз, обозвал его перекормленной собакой. Весь день это чудо поражало прохожих не старше десяти лет, но во всем городе, в праздник Становления лета, не нашлось ни одного столь расточительного — это когда у тебя есть целая гора свежих, горячих пирожков с мясом, а ты откусываешь от каждого только по половинке, потому что тебе скучно, а остальное просто бросаешь — или богатого родителя. Кажется, Гэ на вопрос Людоеда не нашелся с ответом, оттого смутился и гневно сверкнул глазами. Но, говоря о драконах, Ло Бинхэ, честно, остался при своем — у каждого дракона обязательно за пазухой была пылающая жемчужина желаний! Сказкам откуда-то надо появляться?! Весенний вечер подошел тихо, незаметно, звуки и краски смягчились. Цзю закашлялся. Потянуло холодком. В небе от заката оставался бледный след, когда они дошли до постоялого двора, переполненного к концу дня. А я говорил! Становление лета в городах праздновалось торжественно. Весна стояла мягкая; не было еще ни нежданных заморозков, ни негаданного града, который побил бы все всходы и тутовые молодые деревца. Понаехавшие паломники, торгаши, мастера призрачных искусств наводнили площадь и улицы, а так как им где-то нужно было жить, то, соответственно, все дворы и трактиры тоже "великодушно извиняемся, местов не имеем-с, чего нет — того нет-с". Постоялый двор ничем не отличался от тех, какие Цзю уже видал: столы, пьяницы, много шума и мало света. Демон тут же достал мошну денег, — всплыло в памяти: по своей воле — хозяин со взглядом хорька и лицом монаха тут же раскланялся и стал беспрестанно приветствовать его, сложив обе руки. Споро отыскались и ужин, и комната, правда, всего одна. Хозяин был пройдоха из породы осторожных — такие обычно улыбаются из предосторожности и бывают вежливыми даже с нищими. Конечно, милостыню они не дают. До Цзю трактирщику дела не было никакого. Их обоих это обстоятельство вполне устраивало. — Может быть, и ты что-нибудь скушаешь, Цзю эр? — Зверь не отличался особой разборчивостью и мел со стола всё, что подавали, а у Цзю аппетит совсем пропал. — Нет, я есть не буду, — ответил он хрипло. Тяньлан-Цзюнь попытался было его поуговаривать, пододвигая ближе тарелку с горячей едой. Разве давеча на рынке Цзю не дал понять, что не желает непрошеной заботы? И снова Тяньлан-Цзюнь втягивает его в долг! Но, если по своей воле, то… Старая истина — на шкуре Цзю обновленная! — у людей ужасно серьезное отношение только к своему. Например: деньгам, времени… Чтобы помогать кому-то от чистого сердца, это надо говорить ровно столько, сколько чувствуешь, и обещать столько же, сколько сдержишь. Цзю отказался от миски супа из зеленого маша и замолчал, молчал и Тяньлан-Цзюнь, но не сводил с него пристального взгляда, с каким-то странным вниманием вглядывался в каждый его жест и вдруг: — А что такое Бездна? — Зверь со своим вопросом. Дурачок прóстый! Лицо мальчишки после нескольких жирных лепешек с капустой блестело, как натертое медное зеркало. Покончив с лапшой, рисом пяти цветов, летними бобами и всем изобилием, он продолжал возиться на лавке, чесаться, ковыряться в носу — короче, был при деле. — Без дна, — ответил Тяньлан-Цзюнь, забавляясь. Какая поразительная, глубокомысленная чушь. Его благосклонная улыбка не дрогнула, но в словах едва ли было тепло. Демоны — не люди, бросил он, как-то вечером, когда Зверь крепко уснул. Слово "семья" в их языке не водилось, как, впрочем, по наблюдениям Цзю, и у большинства взрослых в голове между ушей. Иногда, если внимательно приглядеться, демон смутно напоминал сына, как завершенная картина свой самый первый набросок, но, безусловно, девчоночьими чертами Зверь пошел в мать. У него не было ни заостренных ушей, ни острых зубов, ни алых проницательных, порой смотрящих за ребра, прямо в душу, глаз. — А небо тоже бездна? Оно ведь тоже без дна! — радостно засмеялся Зверь. Да, Зверь, быть может, не похож на отца внешне, но стоит открыть рот — несомненное сходство. Некоторые говорят не потому, что голову распирает от важных мыслей, но потому, что чешется кончик языка. Потом Цзю все-таки подошел к хозяину и начал торговаться из-за несчастной кадки, где стоило вымыть чумазого Зверя да и самому искупаться. Про себя он говорить не стал, потому как трактирщики ставят в счет угол около очага, стул, стол, кресло, охапку соломы, знают сколько прогорит фонарей на одного гостя… Словом, лупят одинаково с мужчин и женщин, сдирают с детей. Тяньлан-Цзюнь — идиот! — подошел и, не дожидаясь конца их торга, положил меж ними, злыми и охрипшими, еще одну связку монет. Тогда трактирщик — это Цзю ясно заприметил — рассмеялся спокойным и холодным смехом, глядя на Цзю, и быстро распорядился подать кадку. — Ты — простодушный глупец, — тихо возмущался Цзю, выливая в кадку ведро воды. За те деньги, а их было уплачено немало, им указали на колодец во внутреннем дворе, выдали ведра и не предложили подогреть воду, — будь покоен, завтра этот хлюст посчитает мух, которые проглотит твоя собака. — Уверен, императорская казна не пострадает от такой мелочи, — равнодушно отвечал Тяньлан-Цзюнь и плеснул воды из ведра. — Это все равно деньги! — И очередной мой долг, не плащ, а на плечах висит! Цзю так резко приклеил согревающий талисман к кадке, что Зверь, он сидел на кровати и болтал ногами, подпрыгнул. — Люди запоминают такие вещи, понимаешь ты?! Кто платит слишком легко — того либо считают дураком, либо используют… — он сдул со лба прилипшие волосы; несносный кашель и жар, — зачем ты вообще за меня заплатил?! Я же говорил днем… Цзю болезненно закашлялся, посматривая сквозь выступившие на глазах слёзы в черно-алые сухо блестящие глаза демона. Которые кстати выглядели совершенно невинно! Тяньлан-Цзюнь даже хватило наглости удивиться: — Разве мы говорили об этом? По-моему, мы обсуждали исключительно шёлк. Про постоялый двор не было ни слова, Цзю-эр! Цзю смотрел на него несколько времени пристально, раздувая ноздри. Он чувствовал, как после кашля горели его щеки и нос резким, сухим румянцем. — …ладно, думаю, еще одно ведро и будет достаточно, — Цзю было разогнулся, чтобы встать и схватить ведро, но Тяньлан-Цзюнь опередил его. По своей воле? так что ли? Но сначала ты делаешь по своей, а потом на тебе просто внаглую ездят… такое же рабство только из глупости и доверчивости! Не может же он быть так туп и беспечен!? А, может, слишком умен: долги они же как веревка — мягонько на шею ложатся. Какое-то время Гэ смотрел на дверь, будто искал слов. Нашел: — Ну, пора бы тебе искупаться. Начнем, пожалуй, — он оборотился к Бинхэ, придирчиво оглядывая с ног до головы. Взгляд у Цзю-гэ был беспощаден. Во время купания гэгэ был мрачен и не издавал ни звука. Сдерживаемое задыхание. Когда Цзю-гэ злился или вспоминал что-то дурное, он доказывал всем вокруг, что ему совсем не больно. Глядя на него, Бинхэ тоже молчал. Наконец он промолвил после довольно продолжительной тишины, когда одевал Бинхэ ко сну. Руки у него были немного даже ласковыми: — Наелся хоть? — сам он ни съел ни крошки, всё ещё, наверное, гневаясь ни с того ни с сего на Людоеда, который кстати не очень-то спешил с ведром. Очень Гэ гордый. Бинхэ кивнул. — Пожалуй, я буду спокоен, — и он продолжил, немного по-доброму ворча, — до следующего утра. Суровые морщинки между тонкими бровями Цзю-гэ наконец разгладились. — Гэ, получается, я исполнил твоё желание? — спросил Бинхэ, ведь гэгэ больше всего на свете хотел, чтобы он был сыт и цел! И раз Бинхэ послушался, теперь Гэ не нужно волноваться и сердиться... — Снова об одном… Знаешь, эти разговоры начали мне надоедать, — сказал он с тихим смехом, полным непереболевшего гнева и грусти, но больше, конечно грусти. Гневаясь, глаза у Гэ сверкали холодными нефритовыми звездами, а, грустя, они тлели под золой как прогоревший к утру костер. — Нет, это не желание, а требование. Если бы ты мало ел, я затолкал бы в тебя эту еду силой. Вовсе Гэ не был плохим, просто ну очень старался, чтобы никто вокруг об этом не догадался. Иногда, правда, перебарщивал. Бинхэ насупился и стал перебирать край одеяла на кровати. Ничего ему непонятно. И надо же взрослым так усложнять?! — А что тогда такое… желание по своей воле, Гэ? — его лица Бинхэ толком не разглядел. Однако Цзю-гэ, стоявший к нему полубоком, вдруг перестал что-то искать в мешочке цянькунь, резко вздохнул, кратко поднял голову и, прикинув в уме, что ответить, сказал: — Я думаю… это когда от тебя ничего не требуют взамен. Просто дают, и всё, — он замолчал, казалось, на целую стражу! В духе Гэ: чаще всего гораздо проще никому не рассказывать, что у тебя беда. — Но я никогда в жизни такого не встречал. Ло Бинхэ не видел выражения его лица: Цзю-гэ, достав гребень для волос, развернул Бинхэ спиной к себе. Наблюдение осложнилось. Проделал он все это точно специально, Ло Бинхэ уверен! В грусти Гэ становился непомерно гордыми — это, когда на тебя замахиваются, а ты не плачешь и не сжимаешься в комок, как делали все побирушки — в общем, показывал, что совсем никто ему не нужен, хоть это и не так. Бинхэ внезапно захотелось его крепко обнять, что он и сделал, обхватывая Гэ руками за шею и утыкаясь носом в его плечо. — Теперь встречал, Гэ, — Цзю гэ как-то странно хлопнул носом, наверное, ещё и насморк подхватил. Он хрипло вздохнул, держа одну руку на груди, потом притянул голову Бинхэ и зарылся носом в волосы, бормоча, что надо бы кое-кого подстричь и как следует вычесать. — Щекотно, Гэ… — рассмеялся Бинхэ, пытаясь увернуться от чужого дыхания. Потом Цзю-гэ резко отстранился от него и, отвернувшись, тут же сильно, надсадно закашлялся, прижимая ко рту ладонь. Багровый уродливый румянец, немного спавший, вновь проступил на его щеках. Притворившись, как ни в чем, он сердито натянул одеяло на Бинхэ до самого подбородка. — Ладно, хватит. Теперь ложись. Если завтра утром я хоть раз услышу, что ты почему-то не выспался…, — ответил он странно дрогнувшим голосом и не стал продолжать. Повернувшись спиной к кровати, Гэ стал раздеваться, готовясь искупаться в ванне. Но тут ему не повезло: без стука в комнату стремительно вошел Людоед. Цзю-гэ мгновенно — весь дуга — запахнул халат, попятился; в зеленых глазах мелькнул неподвижный испуг. Но Гэ виду не подал. Гордость! — Пока тебя дождешься, лилейник остынет, — сказал он, скривив рот в какую-то особую недоумевающую улыбку. Тяньлан-цзюнь принялся что-то со смехом рассказывать Гэ, склонившись к его уху. Посетитель спускался со второго этажа, в руках полное ведро — это важно! — внизу мыла полы то ли кухарка, то ли служанка… так он не нашел ничего лучше, как проехаться на перилах, споткнулся, разумеется о ту, ну и все ведро разлилось по зале. Досталось воды и хозяину... Гэ как будто даже развеселился. Но затем строго приказал Людоеду выйти прочь. Никогда в жизни он такого не встречал... скорее уж не замечал! — вот что подумал Бинхэ, глядя на оставленное ведро воды. И ничего Людоед не попросил взамен: ни медных монет, ни благодарности — бескорыстно. Матушка объясняла Ло Бинхэ, что бескорыстие — это, как в сказке про бедного дровосека и раненую журавушку. Юноша не знал, что журавушка небесная дева, фея-сяньнюй, перевязал ей крыло и отпустил. Вот это и есть чистое сердце без корысти. А тот, кто делает добро и сразу глядит на чужой кошель, никогда не заслужит милости Небес. Цзю тогда сказал ему, мол, глупости и думать забудь. Но он тоже бывал время от времени бескорыстным, например, когда продавал свои снадобья в каком-нибудь городке или деревушке: "Это не какое-то там якобы излечивающее от всего шарлатанство! В моем случае оно "возносит до небес", ни о какой духовной чепухе не идет и речи! А за такую цену — отдаю почти бескорыстно…". Бинхэ не особо хотелось спать, поэтому он вылез из-под одеяла и прошёлся по комнате. В ней была кровать, тусклый фонарь, стоявший на маленьком стуле. В общем, в комнате можно было свободно повернуться, но, как сказал Гэ, места не хватит, чтобы вертеть за хвост кошку. Тут Цзю-гэ круто обернулся в кадке, ловя его посреди комнаты своим строгим, колючим взглядом: — Я кому сказал лечь спать?! Затем вернулся к купанию. Иногда он напевал прямо как матушка — что-то смутное о "где-то там, в саду гуляя, сорвала она ветку чего-то там, а та… как её там". Ло Бинхэ подчас кажется, что взрослые не помнят как следует ни одну песню, но все они жалобные и унылые, точнее — Гэ заставил выучить это слово — чувственные. Песня прервалась. Цзю-гэ несколько раз хрипло кашлянул. Бинхэ ничего не сказал, потому что гэгэ все равно досадливо отмахнулся бы. Даже людоед — и тот! — не заставил бы его лечиться, вот настолько бывал он упрям! Любимая фраза у Гэ была, вроде: ничего ты не понимаешь, я — заклинатель, поэтому в любом случае не помру так просто. Ну, Ло Бинхэ кроме него никого из заклинателей не встречал, значит что-то тут было нечисто. Только Цзю-гэ он этого не высказал, а то того и гляди оттаскает за уши. К тому времени, как Цзю закончил купаться и стирать некоторые вещи — вода от них прямо-таки почернела! — Зверь уже сопел в постели; он все еще пытался держать глаза открытыми, но они закрывались все чаще-чаще. Мальчишка был уже не так худ, как в первую встречу, но в глубоких впадинах над ключицами оставалось что-то трогательное. Тяньлан-Цзюнь вошел в их комнату, когда Цзю вычерпывал воду в ведра. — Цзю эр, давай, я помогу тебе. Иначе ты рискуешь затопить этого радушного хозяина, — как всегда произнес он полушутя, но у Цзю задрожало сердце, наверное, от сквозняка. — Ладно, — тихо согласился он, спорить не хотелось. Почему-то ночью все острые углы — в домах, в характерах, в разговорах — сглаживались, — я буду вычерпывать. Так и пошло: Тяньлан-Цзюнь выносил ведра, а Цзю черпал воду ковшом. Подавая ведра друг другу их пальцы оказывались слишком близко — но не соприкасались. Судьба касается нас прежде, Цзю эр, чем мы осмелимся коснуться друг друга, — и так далее до тошноты. Значит, по своей воле… Ло Бинхэ как раз в то время снова приоткрыл глаза; дверь хлопнула, Гэ вычерпывал воду, напевая о весне, а лицо такое, точно хотел вслед. Затем стали располагаться ко сну; Людоед — важно: бескорыстно! — лег на полу, Гэ — рядом с Бинхэ. Однако они так долго расшаркивались, что Бинхэ растерял весь сон и перелез через него поближе к Людоеду — тот частенько рассказывал ночью интересные сказки, заслушаешься! После них Бинхэ всегда снились приятные сладкие сны… — Снова ты егозишь!.. — недовольно закряхтел Цзю, когда мелкий Зверь, перелезая через него в темноте, навалился острым коленом прямо на грудь. Малец виновато пропищал глупое "нечаянно"! — но продолжил лезть к краю кровати. — Господин? — зашептал он. Имя в упор не произносил, отцом не звал ровным счетом никогда, точно не слышал. — А ты расскажешь сказку, какую обещал вчера? Поначалу Зверь относился к демону осторожно, присматривался; однако его оказалось легко купить! — за пару сластей малец посчитал того запанибрата: нес всякий вздор, а Тяньлан-Цзюнь поневоле слушал, переводя слегка недоуменный взгляд на Цзю. А, когда выяснилось, что Зверь и спать ложиться не охоч, то волей-неволей пришлось отвлекать его всякими сказочками. — Хм, а ты разве не устал? — удивился Тяньлан-Цзюнь и услышал надменную усмешку Цзю "я же говорил". Зверь замотал головой, пришлось соглашаться. Цзю устроил голову на ладони, надеясь, что уснет быстрее под их общий бубнеж. — Есть на свете гора — зовется "Обитель бессмертных", а посреди нее сад Нефритовой феи. Однако не было там ни дерева, ни кустика, а про Обитель бессмертных и говорить нечего. Но вот однажды на большом камне посреди горы выросло персиковое дерево… Мальчишка как полагается восхищенно вздохнул. Быть может, и Цзю рассказывали подобное в раннем детстве, про юношу и небесную деву, которая встретилась ему под персиковой зарей; он решительно забыл эти вечера. Они потерялись под грузом того, с чем он не мог справиться, будучи ребёнком. Он да Ци-гэ встретились чистенькими как блюдца, а через месяц: у одного штаны — рваные, у другого — драные, оба — отборная рвань. Из одной лоханки, как собаки, трескали, где сваливались, там и спали. Почему-то плохое обычно запоминается лучше и вспоминается чаще. —…Сказала так девушка, еще румяней стала, еще ясней глаза глядят, словно цветы персика под росой распускаются, лепестки на закате блестят. Поглядел Ван Да-хэй на ее светлое личико, послушал речи ласковые, уж так у него хорошо на душе, так отрадно, а как сказать про то девушке, не знает…Пошел он на другой день в горы. Только светать стало, а он уже у персикового дерева стоит. Моргнуть не успел, перед ним откуда ни возьмись Нефритовая фея. Покраснел юноша и говорит: "хочу я, чтоб ты мне куртку залатала, за тем и пришел". Ага, а потом он, краснея, попросит зашивать ему туфли еще двадцать лет кряду! Дальше Цзю слушал урывками, но как и во всех слащавых сказках кончилось тем, что Фея спасла этого Вана за просто так: общаться толком не общались, ели персики да штопали одежду и — вот нате! — любовь с первого взгляда, которая проросла сквозь проклятую гору, как персиковая ветка! — А куда же ушел Ван Да-хэй и Нефритовая фея?! — Зверь от переполнявнего его чувства навис над полом и разбил бы нос, не придержи его Цзю. — Они победили злого чиновника силой любви?! — Скорее всего так и есть… — зевнул демон, — но история об этом умалчивает, говорят, Ван стал бессмертным, а та гора вся густо поросла персиковыми деревьями. Зверя похоже и такой ответ крайне обрадовал; счастливо вздохнув, он привалился к боку Цзю, но любопытных глаз не закрыл. Взгляд блуждал по комнате растерянно в каком-то недоумении счастья. — По крайней мере в этот конец верится охотней, — пробормотал Цзю, — возможно фея была демоницей, которая облапошила деревенского простака... Только без сладких фразочек: "ты мой — навеки твой". Тяньлан-Цзюнь на это усмехнулся. У иных людей глаза никогда не смеются, даже в минуту смеха; у него же губы почти никогда не изменяли своего красивого склада, а глаза улыбались почти постоянно. Цзю приподнялся на локтях, сердито сминая под собой жесткую подушку. — Только не говори, что веришь в эти выдумки… До чего же раздражает! Неужели император демонов купился на такую глупую чушь для детей? Как можно до сих пор верить в чистую любовь из сказок и легенд, да еще время тратить на чтение весенних книжек? — Если история не будет слишком драматичной, то почему бы и нет? — пожал плечами Тяньлан-Цзюнь, глядя на него с мягким, забавляющимся любопытством. — Мне нравятся человеческие истории о чувствах, не потому, что я безусловно верю им. Они развлекают и трогают одновременно. Ваша любовь может быть трусливой, лживой, словом, несовершенной. Но разве это повод отвергать само чувство? Цзю-гэ недоверчиво прищурился, крепче запахивая ворот халата и натягивая одеяло. Да-да, все мы любовь по разному поем; добровольно сунуться в петлю, вывернуться наизнанку и остаться голым как после мытья. А тебе сквозь дверную щель — "непременно отплачу тебе за это в будущем". Ожидание того, кто первым поймет тебя как надо, и согнет. Прости, Ци-гэ подвел тебя. Ручей течет дальше. Отплатил, спасибо! Рыночная сделка, только самая грабительская, и расплачиваются там словами со вкусом подобно пеплу того, чем они были прежде. — Так ты не разочаровался в любви? — растеряно спросил Цзю. Не удивление, а недоумение и печаль. Тяньлан-цзюнь посмотрел на него — открыто, прозорливо; блуждающая в закоулках губ улыбка подернулась рябью и сменилась удивительной серьезностью. Впрочем, Цзю долго на него не засматривался, переведя взгляд на потолок. Вон, по углам паутины, не убираются совсем что ли… а столько денег уплачено и за что? — Разочаровываются в людях. Не в самом чувстве. С тихим сухим смехом, полным застарелой ненависти, отозвался Цзю эр: — Может и так. Какая чушь. Разве можно отделить одно от другого? Они берут твои чувства в руки (в довесок еще наобещают с три короба) как прилюдную лютню в трактире — слово-то какое! при-люд-ную! ни таланта, ни гения, ни мудреца, ни даже подмастерья — ничья. Просто — прилюдная, на какой каждый пьяница, налакавшись, фальшиво щиплет за струны, тянет-потянет, проверяет так и этак и — хрясь! — об корпус хлобыснет. До сих, пока все струны не лопнут. А все таки потолок совсем не мели… даже по углам и то метелкой не прошлись к Становлению лета… — Ладно, — хрипло продолжил он после некоторого молчания, — надо ложиться спать. Толку размусоливать, все равно каждый из нас останется при своем. Цзю помнил, что перевернулся на другой бок и подозрительно быстро уснул — а ведь терпеть не мог спать впритирку с людьми своего пола… — Зверь приналег ему в живот и сонно спросил: — Гэ, если любовь побеждает всё, то и наш конец будет хорошим-прехорошим? И откуда в его детских мозгах берётся этакая дурь? Цзю в таком же полусне ответил, мол, побеждает всё, кроме бедности и зубной боли. Мальчишка лихо причмокнул и засопел как ни в чем. Тяньлан-Цзюнь от души рассмеялся и еще долго смеялся звонко, рассыпчатым смехом. Очень приятным — подметил Цзю в полудреме, поэтому это — демону не в заслугу.