О такой любви не пишут

После всех ночных приключений Ло Бинхэ, когда они подошли к дому, на самом деле уже не хотелось спать; можно было просто полежать рядышком с Цзю-гэ и поспрашивать того о чем-нибудь интересном или рассказать ему о своих планах на день. Часто гэгэ спал на левом боку лицом к двери, он назвал это "привычкой", и тогда он дышал не так страшно. Бинхэ порой боялся его красных пятен на щеках, похожих на наливные яблоки и хрипов при этой болезни. Матушка тоже, бывало, страшно сипела. Ну вот, если Гэ спал на левом, тогда Бинхэ перелезал через него, чтобы устроиться с другой стороны и начинал перебирать руками шов его ворота, что-нибудь рассказывая о своих планах, и чем они вместе займутся днем. Гэгэ был очень догадливым, поэтому едва кинув сонный взгляд на оконный проем, негодующе восклицал: — Да ты знаешь которая стража, бестолочь?! Потом он, прокашлявшись, снова закрывал глаза и начинал дремать, подложив локоть под голову. Иногда он бросал: — Тебе нечем заняться? Иди, посмотри в окно! Но Ло Бинхэ уже это сделал, только раньше! Постепенно он отогревался рядом с Гэ и наконец засыпал подле, а просыпался лишь тогда, когда доносился звон котелка на улице — Цзю-гэ варил рисовую кашу. Сон не шел, поэтому Ло Бинхэ тихонечко поднялся с постели, высунул голову наружу — окно выходило на другую сторону, из него открывался вид на лес и горы вдалеке, над верхушками деревьев — и услышал всё, о чем говорили взрослые. Гэгэ в похожих случаях ворчал, что Бинхэ спит, а счастье в головах лежит, по пословице. Но по какой именно, он, хоть убей, всё равно не догадывался. Он долго смотрел, как рассеиваются тени и деревья вдалеке принимают привычные очертания. Между тем Цзю-гэ и Людоед, снова утомительно долго расшаркивались. Занудно прощались. Ло Бинхэ со скуки лег и прикрыл глаза. Гэгэ почему-то всегда слушает болтовню этого Людоеда. Он вообще очень терпелив, терпит всегда до крайности. Он не любит, чтобы к нему приставали с какими-нибудь глупыми вопросами, он тогда очень сердится. Но Людоеда он терпит, говорит, мол, "терпеть ненавижу", а у самого глаза почти всегда насмешливые. Затем Гэ умывается, все время приговаривая — надо же такое предложить? — и кому? — мне. Хмыкает. Так звучит у Цзю-гэ перекошенная улыбочка. Пока другие нахваливают себя на разный манер, Гэ о себе, как о пыли на рукаве — стряхнуть и забыть. Лег спать. Ло Бинхэ поднялся снова, но уже твердо про себя решил — Гэ не беспокоить, он утомился, оттого крепко заснул: его грудь на вдохе и выдохе бурлила как вода в кипящем чайнике. Бинхэ уселся на пол и принялся играть с палочками, шишками и желудями. Казалось, на это ушла целая стража. Потом он еще раз выглянул в окно и глядел вдаль, наверное, еще одну стражу. Вскоре понял, что за нынешней проступок придется так или иначе отвечать, ведь Цзю-гэ не допустит вольностей. Можно было сходить за водой, потом приготовить похлебку из риса и чай. А дальше Ло Бинхэ попросту заболтает гэгэ, и его сначала недоверчивая, сторожкая улыбка смягчится и посветлеет. Бинхэ подошел вплотную к ручью с ведром и смотрел, как он течет. Цзю-гэ показывал ему место с глубокой заводью, где вода не застаивалась, не было мути и тины. Но время от времени, как налетают порывы ветра, к нему возвращалась все та же мысль, вызывающая не то любопытство, не то внутренний трепет: "Получается, Людоед — мой отец". За этими мыслями чай у него сразу не заладился: вышел жидкий, спитой и чуть теплый. Это "пустяковое дело", как называл его Гэ, было таким же сложным как уменье отличать левую руку от правой! В конце концов, Бинхэ вздохнул, поднял взгляд на голубое небо и, помешивая рисовую кашу в котелке, стал представлять из облаков нечто большее, чем они есть на самом деле. Появление отца не очень-то ошарашило его. Дворовые мальчишки, еще, когда он жил с матушкой, разглядывали Ло Бинхэ, словно перед ними стояло невиданное чудище, и в них росло какое-то непонятное презрение — теперь-то, после объяснения Гэ, он знал такое умное слово! Ладно уж с ним, с отцом! Но тот был даже императором, прямехонько как в сказке. У Людоеда была хорошая работа, где не нужно стирать как Гэ. Интересная и почетная. — О Небо! Ты что ли гору передвигаешь, Зверь? — завозился гэгэ и влажно закашлялся, а Ло Бинхэ тем временем, чуть не уронив чайник себе на ногу, с тихим "ой" спешит в дом. — Такой шум стоял, — да вдруг как заперхал, зычно так… — А ты кашлял во сне, Гэ! — в свою очередь отозвался он. Может тут-то Гэ одумается и начнет как следует лечиться! Поначалу-то он оправдывался, мол это "мутная" Ци выходит — то есть, не суй нос, куда собака свой не совала, Зверь; но кашлял он подчас так, что не только Ци и собака должны были бы выйти, но и все кишки. — Ага, — отмахнулся Цзю-гэ, как всегда, когда дело касалось его здоровья. Он поднялся и, закутавшись, выглянул наружу, — а ты, я вижу, рубил дрова! Сколько раз я тебе говорил не делать этого! — сердито воскликнул он. — Но Гэ, — Бинхэ принялся оправдываться, как вор, пойманный с поличным, — я совсем немного, и шумел я очень-очень мало. Бестолковый! Что ни говори, тому — ветер у уха. Вот ведь послали Небеса этакого суету с маленькими исцарапанными корой ручонками, с отчаянной серьезностью да с готовностью взвалить на изломанную спину любую ношу. Что бы ни отражалось на лице Цзю, лохматый мальчишка замер в дверях, глядя на него с настороженностью. — Ладно, — Цзю остервенело трет лицо, чувствуя мертвецкую усталость, будто заездили как осла, — иди садись за стол. Нечего тут ошиваться, на улице еще холодно. А я притащу котелок. Зверь молча кивнул, втянув голову в плечи, что значило: присядет и застынет терракотовой статуей, с напряженно распахнутыми блестящими глазенками, поджатыми губами, плечи два острых холмика от шеи. Не иначе ожидает взбучку за вчерашнее. Вздох Цзю вырождается в волглый кашель, Зверь ощутимо ежится, раскрывает рот, видно, хочет пролепетать что-нибудь зубодробительно заботливое, но молчит. Честно, у Цзю совершенно пропало желание его ругать. Горло дерет; голова болит — самому до себя. К тому же, одолженной одежды наверняка хватились в прачке, значит, Цзю уже указано на дверь, в городе теперь и разговоров, что у него честь-совесть как сито, а руки по локоть в чужом кармане. За Зверя обидно. Цзю-то что? — черного кобеля поздно мыть, вся брань ему давно нипочем, а вот мальчишку с его звездными глазками, которые смиренно переносят издевательства, заклюют. Эх, придется им все-таки сниматься с места. Если уж хозяин прачки не позовет стражу, то люди им точно житья не дадут своими пересудами... — Ешь давай уже, — прикрикнул на мальчишку Цзю, — и не играйся с едой. Он снова было задумался о мальце. Вот ведь как бывает? И предсказание он то, давнишнее, выдумал одним духом. Взял мальчишку, понадеявшись, что тот воровать умеет, а попроси — белая душонка и кошелек обратно вернет, и деньги последние отдаст. Н-да, Цзю и курицу не украл, и горсть риса потерял, которой ее приманивал. — Гэгэ, — Зверь тихо окликнул Цзю. А взгляд-то! Прост как гусь! И — голосом, где дрожат все слёзы сердца: — Я что теперь не ничейный? Ло Бинхэ знал, что матушка никогда больше не вернется, она умерла, как умирают другие люди; а отца просто не было, он, наверное, ушел давно-давно. И всё же Ло Бинхэ никак не мог уяснить себе, отчего это случилось. Так как Гэ всегда хмурился, когда он заговаривал о родителях, то он решил про себя, что лучше не упоминать о них слишком часто. Но сегодня-то особый день, пусть Цзю-гэ закатывал глаза и немного шумел — это у него, признаться, в порядке вещей. — Все услышал, — Цзю издал звук, похожий на начало смеха, неловкий и нервный, словно его выбили из него кулаком. Оно и лучше, что у Зверя проснулось гадкое любопытство, того рода, что заставляет подглядывать сквозь пальцы в самых страшных случаях. — Да, теперь можешь не ныть мне, что ты ничейный: есть у тебя отец. Хотел прибавить: "Не ждали, не гадали", но смолчал. Зверь кивнул рассеянно и совершенно равнодушно. Неудивительно, названная мать да и отец незнамо-неведомо. Прочистив горло Цзю, хмыкнул: — И ты, стало быть, тоже полудемон. Мальчишка вскинул на него вопросительный взгляд. Казалось, этого он еще не успел охватить своим умишком или, во что больше верится, прозевал. А, может, чего его детское сердце не вынесет, того и глаз не видит? Зверь не вернулся к каше, а, подвинувшись вместе со стулом к Цзю, стал с ужасом в глазах и в голосе спрашивать: — Я теперь буду есть людей, да? У меня вырастут рога, Гэ?! — каждый вопрос при этом был громче предыдущего, — гэгэ, я не хочу! — выкрикнул он наконец и, вопреки страху быть обруганным, вскочил и упал ниц, прижавшись лбом к коленям Цзю. А ловко сработано! — Цзю даже ничего и не понял, задумавшись над плошкой риса. Но движение, несомненно, вышло блестяще драматичным. И — на притворство Зверь не наторел — искренним. Зрителей отбоя не было бы. Так больно да жалко — сердце болит — на него смотреть. Шэнь Цзю мог бы пнуть мальчишку и наблюдать, как гаснет свет детского лица; вся эта доморощенная наивность и глуповатая доброта ко всем и каждому. — Вставай! — приказал он. Цзю не герой романа, чтобы, как рыба из пруда в пруд, перескакивать между театральными сценами. К тому же такая рань! Но тут Зверь разразился слезами: такими большими, крупнее глаз. — Вот ведь! Мягкое сердце, — бормотал он себе под нос и тянул мальчишку на колени. Тот, дурень, упирался. По полу дуют страшные сквозняки; еще лечить мальца не доставало — хватит и того, что Цзю спас его от демонов, а не то бы пойти Зверю на жареху! После окрика мальчишка немедленно заткнулся, ссутулившись на коленях Цзю от неожиданного испуга. Тошнотворная поза — ладони промеж ног, голову в плечи. Не сечь же его собираются в конце-то концов, а навел шороху! — Ну, прости-и, — впервые в Цзю-гэ таится неизвестность. Невозможно понять, что сулит этот сумрачный взгляд для Ло Бинхэ. — Пожалуйста, Гэ! Не выгоняй меня! Я не буду демоном, я исправлюсь, прости меня! — всхлипывает он, но дыханье ему захватывает, и слова криками вырываются из его стесненной груди. Ло Бинхэ знает: Гэ не любит слезы — даже ненавидит. Представив явное выражение неприязни во всем лице Цзю-гэ и в особенности в грозных зеленых глазах, Бинхэ, как будто совсем не по своей воле, вдруг закрыл лицо обеими руками и снова горько, навзрыд, заплакал. — От этого ты не перестанешь быть демоном, Зверь, — раздраженно бросил Цзю. Кого не взбесит, когда дело понятно и без наивных вопросов и когда решено, что уж нечего говорить. — Прекрати немедленно, — Цзю морщится, от каждого всхлипа Зверя в его собственном горле вскипает новый приступ кашля, — своими слезами ты разводишь сырость, а её здесь и так в избытке! Посмотри на меня, — приказывает он, и мальчишка преданно задирает заплаканное лицо, — демоны не всегда злые. Все монстры — это люди. — А твой папаша... — Цзю запинается, слово "отец" горчит на языке, — он не ест людей. Может быть, весенние книжки и мое терпение. И, как видишь, рога у него не выросли. Понял? Ему наплевать, если у Зверя вырастут ослиные уши или пара лишних зубов. Насчет лишних ртов Цзю, конечно, не так уверен. Зверь кивает, шмыгая, Цзю со вздохом вытирает рукавом его сопливый нос, высовывающийся из-под густой челки, пятнистые от соли щеки и дрожащие губы. Он старается не смотреть в глаза, так похожие на бездонные омуты Тяньлан-Цзюня, — а то еще не удержится и утопится в этих озерах, полных немого обожания. По правде, Цзю не знал, что утешало его самого в детстве, а оттого озадачился, глядя на ревущего мальца. Помнит, когда родители оставили его, — что-то оборвалось. Он потом пытался вызвать в себе это ощущение, оно утратилось. Ци-гэ обыкновенно садился рядом и смотрел. Взгляд — смел и светел; все беды Цзю тотчас же принимал в себя, впрягался в эту упряжку. И потом выдавал: — Я буду тебя защищать. Когда Ци-гэ так клялся — без толики здравого смысла, будто на века, — так и хотелось его обнять. И задушить. — Ешь, — повторил Цзю тише, пододвигая Зверю плошку, — пока каша не превратилась в клей, и я не выбросил ее в ручей. Потом не канючь, что голодный. Уж лучше так, чем наобещать Зверю про одну лодку и в ветер, и в дождь. Каждое обещание — предвестие пустоты. — Не буду, Гэ, — доверчиво кивает он, ярко улыбаясь, и лезет обниматься, приговаривая, какой Цзю-гэ у него добрый да хороший. На следующий день, когда сентиментальная бережливость друг другом сошла на нет, Цзю, конечно же, вздул Зверя. Все как положено: оттаскал за уши, заставил корпеть над чтением и чистописанием. Тот пыхтел, снова ронял слезы и всем видом показывал, как безвинно страдает — судьба обошлась с ним жестоко — мучения возлежат тяжким роком на плечах — и так далее и тому подобное. На деле, единственное, что от него требовалось, — сесть и вывести пару десятков иероглифов! — Ты локтями что ли стол кормишь? — бранился на его осанку Цзю. Зверь принял это к сведению, выправился, но рот, несомненно, так и продолжал разевать на все четыре стороны. Та самая пора детства, когда, обжегшись, не дуешь на воду. Ло Бинхэ очень рад, что так все обернулось. Теперь Цзю-гэ не называл его "жалкой пиявкой", а, наоборот, охотно взял с собой в город на работу и доверил нести странный узелок, полный красивой одежды — получше, чем переписывать книгу 299 путей достижения мудрости и пересказывать отрывки вслух. Все равно Бинхэ думает, что на большинство из них у него просто не хватит времени. Но Цзю-гэ, закатив глаза, лишь пробормотал: — Некоторым людям трудно открыться, а тебе же, Зверь, наоборот, не помешало бы недолго помолчать..., — странная, конечно, мудрость. Гэ, скорее всего, тоже в этой книжке не разобрался как следует, хотя корпел над ней неделю кряду до полуночи, а то и дольше. Правда, сегодня со стиркой что-то сразу не заладилось: Гэ расшумелся. Это значит, что он не просто ворчит "на невкусный чай", а по-настоящему зол. Чтобы так раздраконить Цзю-гэ нужно хорошенько постараться: гэгэ имеет бесконечное терпение, но ему нравится повторять всем обратное. Наконец, с громким хлопком двери Гэ спешно выходит и хватает Бинхэ за руку: — Жадные ублюдки! — он выкрикнул еще какое-то довольно страшное ругательство, отчего проходившая госпожа Чжу Яо — изредка она подавала Ло Бинхэ из окна блинчики с луком — ахнула и покраснела. Гэ скорчил гримасу и дернул его за руку, мол, двигай ногами, и отрывисто произнес: — Пора уходить отсюда. В этом городе, даже птицы не гадят. Раз Цзю-гэ сказал много нехороших слов, то Ло Бинхэ глубокомысленно согласился. В этом городе его угощали лепешкой с ослиным мясом два раза в неделю, тогда как в предыдущем, где гэгэ гадал по руке богачам, — каждый день. Хотя, думает Бинхэ, до всего этого плохого, очень неудачного случая разбогатеть, который он самолично учинил, Гэ ни с кем так уж яростно не ругался. Он и не скрывал от Ло Бинхэ, что одному гораздо легче прожить сытым... — Прекрати сейчас же, — отрезал Цзю, меж тем что-то решительное появилось в его лице, в плотно сжатых губах, в изгибе озабоченно нахмуренных бровей, — хватит додумывать то, чего на самом деле нет. По блестевшим темным глазенкам глупого Зверя было понятно, какие ужасы одинокой жизни он успел себе нафантазировать — этот простофиля легко поверит, что призракополох на призраках растёт. — Но тебя же не выгоняли в других местах, и ты так не ругался, — губы Зверя опасно задрожали. Тут-то Цзю осознал, если быстро не оправдаться всеми правдами и неправдами, то не миновать слезного паводка. А ему вполне достаточно предстоящего весеннего сезона дождей, спасибо! Он присел перед мальчишкой на корточки, схватил крепко за плечи и немного встряхнул. На улице это всегда помогало младшим очнуться от глупых истерик, а они были куда серьезнее пустопорожнего нытья Зверя. — Слушай: не зря этот город прозывается Пасущаяся корова. А мы травяные разбойники, и не зря говорят: попадет трава корове в рот — конец траве, — Зверь открыл рот, чтобы наверняка спросить, кто такие "травяные разбойники", но Цзю его ловко перебил, неся чушь по восьми путям, — в общем, ничего страшного, что нам немного не везёт, — Цзю так уж и быть срежет мясо с ноги цапли и на плевках раздует лампу, — судьба… — Переменчива. Я знаю, Гэ, — кивнул Зверь и вытер хлюпающий нос. Цзю на мгновение замешкался: — Погоди-ка, откуда ты это узнал, ну? — если Цзю не ошибается, эта цитата из "Танца чего-то-там с как-тебя-там". Пьеса от первой до последней строчки, как и все, что читал Тяньлан-Цзюнь, — звенящая пошлость! — Так из твоей же книжки, Гэ, — похлопал глазами мальчишка, — ну как же: "О несчастье! Оно является опорой счастья. О счастье! В нем притаилось несчастье. Кто знает их границы? Они не имеют постоянства...". — Ну да, может быть, — пробормотал Цзю, осекся и замолчал. У Зверя было странное лицо, подающее надежды. — Ладно, — встал он, — пошли. Нам ещё собираться в путь, не хотелось бы проторчать здесь больше необходимого. Хватит с Цзю любопытных! Можно подумать, у людей в этом сраном городе только и дел, что тыкать в него пальцем да судачить. Пока Зверь мотает его руку из стороны в сторону и лепечет что-то о предстоящем — непременно большом — путешествии, он позволяет себе отвлечься. Накануне Цзю не дал ответа Тяньлан-Цзюню, трусливо отмолчавшись. Демон, видимо, был чем-то доволен. Он часто улыбался — будто бы всё шуточки! На самом деле, когда делают предложение — не спрашивают. Цзю, по крайней мере, упустил эти моменты. На прощание он подарил Цзю кольцо, кстати, совершенно нелепое с несоразмерно большим круглым изумрудом — очередное барахло — продать. В любом случае, им со Зверем полезно иметь запасной план: пришлось повесить кольцо, чтобы не потерять, на сплетённые нитки, которые он вытянул из одежды. Металл был теплый. У Цзю была дурная привычка в случае волнения либо обкусывать ногти, либо сжимать что-то в ладони. Очевидно, это приманка, красивая и "под стать твоим бездонным глазам, Цзю эр". Цзецзе в борделе говорили, мол, невероятная удача — быть выбранной. Цзю себе такой удачи не желал и не хотел. Когда Тяньлан-Цзюнь при знакомстве, озорно улыбаясь, спросил, не падают ли при виде Цю эр гуси, Цзю снисходительно хмыкнул — мужчина чудак. Потом Тяньлан-Цзюнь подарил ему вычурную расшитую золотом накидку со словами "твой плащ представляет собой чудо безобразия". Цзю даже рассмеялся от неожиданности — мужчина идиот. Постепенно в сердце Цзю закралось беспокойство и то, что раньше бывало смешным, теперь вызывало внутри трение. Вовсе не потому, что Тяньлан-Цзюнь — невыносимый — бесстыдный — обходительный — демон. Цзю навидался особ пострашнее. Никто не бывает добрым беспричинно; бывают улыбки, сулящие кое-что хуже слез. Ковырнет — отщипнет, как Цю Цзяньло, и отставит, как Ци-гэ, в сторону. И к чему странные разговоры в том лесу о смерти? Будто бы Тяньлан-Цзюнь — забавно помыслить! — беспокоился о Цзю (если только сяоши не видел тебя, Цю эр). Просто-напросто Тяньлан-Цзюнь перечитал весенних книжек и, стало быть, по всем признакам, поверил в бесконечность неба и долговечность земли. С жалким рабом — каких с десяток на медяк. Небо достоверно — было. Цзю, конечно, не упорствует: как облака оно, может быть, чуть-чуть плыло. И дерево. Отчего бы лбом не стукнуться? — Тебе плохо, Гэ? — встревоженно заглянул ему в лицо Зверь. — Все в порядке, — сглотнул он, смаргивая пелену перед глазами, — голова закружилась. Зверь молчит; глаза красноречивее уст. Одна ладонь у него лежит на груди, в ней мальчишка сжимает — пальцы побелели — подвеску Гуаньинь. Цзю не стал говорить ему, что это подделка, к тому же безыскусная, — сам поймет, когда нужно, или уже понял. Несмотря на туповатый вид, Зверь мог быть смышленым. Не всегда, но в некоторые мгновения. За месяцы, проведённые вместе, с ними приключилось много необычайного, вспомнилось Ло Бинхэ: они ночевали на кладбище, болтали с призраками в лесу и побывали в разных переделках, о которых он привык слушать только сказки. Почему-то со всякой нечистью Цзю-гэ общался куда оживленнее и радушнее, чем с людьми — при виде их он становился нелюдимым и угрюмым. Несмотря на то, что у Гэ делалось на душе, у него доставало присутствия духа, чтобы заниматься своим делом, как то: искать им ночлег и остервенело торговаться за еду. Редко, но бывало, — вот как сейчас! — он смотрел тем особенным взглядом тяжёлого весу, когда взрослые вещи делались важнее всего остального. В общем-то, с Цзю-гэ дело такое, нешуточное. Часто он говорит одно, а главное — остаётся где-то ещё. Бинхэ не всегда понимал где именно. Иногда дело было совсем не в словах, а в том, чего он не мог сказать. Однажды, пока Гэ гадал, а Ло Бинхэ "приносил хоть какую-то пользу", то есть стоял и держал мешок для монет, к нему подошел крестьянин, пригласил к себе взять моченых яблок. Тогда Цзю-гэ, как узнал об этом, смотрел на того мужчину точно так же. Ло Бинхэ не знал почему. Яблоки были сладкими и душистыми. Всё было хорошо. Взгляд у Цзю-гэ был тяжёлый, и продолжался он одно мгновение. Наконец, они вышли из хижины. Полный мешок яблок. Гэ тогда тоже не знал, куда девать руки, поправлял одежду, скрещивал их на груди, наконец, стал одергивать халат Ло Бинхэ, подкатывать ему рукава… На ночь Цзю-гэ устроил спальное место в трактире, под лестницей, — очень похоже на кладовую в хозяйском доме, где служила матушка, — дверь вела в душную кухню, оттого было серó от дыма, потрескивали поленья — самый сонный сон. Гэ лежал очень тихо, он тогда еще вообще не кашлял: только сердце — очень громкое! Вот и сейчас Гэ склонился над ним и зачем-то принялся поправлять ворот халата, подвязывать кушак и по-старушечьи, как лаонян Ли со своими кошками — знай себе мотает их туда-сюда, причитать. В его зеленых тусклых глазах на одно короткое мгновение мелькнуло что-то совсем усталое. Наверное, Гэ уже думал о завтрашнем дне. — Всё нараспашку, если тебя продует, то пеняй на себя, — говорил Цзю-гэ рассеянно, хриплым голосом, будто кость в горле застряла, и как бы не то, о чем думал. — Ну вот, так лучше, — Цзю, опершись в колени, тяжело встал. Зверь какое-то время глядел на него, прикидывал в уме, а потом прижался. Не сильно. Неловко. Чуть сбоку. Маленькие руки обхватили его за талию, щеку Зверь прислонил к животу, так и замер. Всегда он делает сразу всё и продолжения не нужно и точка. Дитя — в отца! Цзю выдохнул — выдох получился длиннее, чем вдох. Словно вместе с воздухом что-то сошло с плеч. Как оползень. Гора осела. Рука Цзю нерешительно поднялась и легла Ло Бинхэ на плечо. — Ну, ладно, хватит. Стоя здесь, мы не соберем вещи в дорогу, — закатил глаза он. Не хватало еще умиляться объятиям длиной в несколько вздохов. Сначала робко, неумело, Зверь продолжил разговор об одних и тех же вещах, которые подслушал в рассказах демона: о горах, вспарывающих облака, о светящемся источнике посреди пустыни. Бессмысленные выдумки. Цзю молча кивал, был не болтливым, но в то же время общительным. Если ровно дышать и спокойно идти, то мысли не растрясутся, как рисовая крупа — врозь и вместе — в супе, или как зубы в озябшем рту. Вокруг расцветала весна, по долам и взгорьям всё зелено, гóлубо, лазорево. И тропы были протоптаны как надо — кто первый по ним ходил, знал куда загнуть, чтобы дать время крови завернуть за угол сердца... К тому времени, когда Цзю кончил сборы, вдоль стволов деревьев протянулись тени, как сказал бы Зверь, до самого края Земли. Кстати, тот копал ямки снаружи и занимался не тем, чем следует заниматься наследному принцу. С виду он казался достаточно жизнерадостным, но, присмотревшись, Цзю заметил, что вид у него напряженный и усталый. — Ложись-ка, ты спать пораньше, Бинхэ, — понуро кивнул, — чистописанием теперь займемся, — Цзю на мгновение прервался, потому что сам не заприметил, куда положил кисть и тушечницу, — когда займемся, — еще один сокрушенный кивок. Тут Цзю все-таки не удержался и добавил мальчишке в чай пару капель укрепляющего снадобья. — Гэ, чай какой-то кислый! Может быть, половину — не велика беда! На его острые плечики, выглядывающие из-под одеяла, без слез не взглянуть и эти рёбра… Тут произошло одновременно несколько событий: Зверь воскликнул, а Тяньлан-Цзюнь переступил через порог дома, полностью восхищенный твоими чертами лица, Цзю эр. А так как у них не имелось притолоки — четыре стены да крыша — то оказался демон, ступая размашистым императорским шагом, прямо посреди комнаты. Вспомнишь Цяо Цяо. — Не выдумывай! — всплеснул руками Шэнь Цзю, отвечая обоим, затем обратился к Зверю, — допивай чай и ложись спать, без возни, блужданий и остального. Я скоро приду. Под "остальным" Цзю подразумевал стояние на голове, кувыркание, хождение на руках, колесо и прочее, приводящее к сломанной шее. — Полностью восхищенный? — передразнил Цзю, облокачиваясь на поваленное дерево, — Ты даже не видел меня сегодня!... — бормотал он, оттянув большим пальцем нитку с кольцом. Чтоб впилась побольнее. — Разве это важно? — Тяньлан-Цзюнь склонил голову. — Если бы я зависел от сегодняшнего взгляда, — он сделал вид, что задумался (улыбка до пуговок, поразительное сходство со Зверем), — мне пришлось бы смотреть на тебя вечно. Цзю закатил глаза, воистину, нужно уметь останавливаться на одной глупости, иначе она привлечет за собою две других, а те – двадцать новых. — Знаешь, мудрец тот, кто может вовремя арестовать себя, — раздраженно, глядя в сторону и вертя верёвочку меж пальцев, ответил Цзю, — к тебе это явно не относится. Ему не столько досаждали фразы Тяньлан-Цзюня, сколько сердило предстоящее путешествие. Придя сюда, они с мальцом в конечном счете не сумели отделаться от невезения. Демон добродушно рассмеялся — Цзю заприметил острые зубы — положив руки на пояс; он стоял спиной к дому, поэтому не видел, как показалось в оконном проеме личико Зверя. Глаза мальчишки были так невинны, как у новорожденного без няньки. А вот нос — некстати длинный. Шэнь Цзю предчувствовал начало разговора всеми костями. — Мы собираемся уходить, — взгляд вдаль, палец тянет цепочку — лево — право, — на рассвете, утром. В общем, как получится. Просто предупреждаю, — отрывисто сказал он, словно бросая вызов — никому конкретно — куда-то, — если нам по пути, я возражать не стану. Ну, сейчас начнется канитель: мол, оставайтесь, тут вас проще навещать, природа дивно хороша и проч. увещевания. А если Цзю не послушается, самое подходящее — это… это задушить его. — Думаю, нам будет по пути. Мне нравится путешествовать и узнавать ваш мир, а с тобой, Цзю эр, это еще и приятно! — Тяньлан-Цзюнь ответил весело, быстро и с особенным блеском в глазах, что окончательно взбесило Цзю. У дурака и счастье дурацкое. — Откуда тебе знать? — вскипел он. — Может я громко храплю или гуляю во сне?.. А в каком-нибудь городе нас арестовала бы стража... Если бы ты меня знал, тебе бы не очень нравилось проводить со мной время. Цзю нисколько не удивило бы их внезапное расставание. В начале знакомства всегда бываешь как-то легкомысленнее и глупее, смотришь ошибочно, видишь не то. Например, что Шэнь Цзю хуже грязи, он — пыль. — Посмотрим, — легкомысленным тоном отвечает демон. Цю Цзяньло говорил так же, когда Цзю проливал суп, опрокидывал тушечницу. Мол, простительно, а чуть погодя ты всем своим существом извиняешься за то, что существуешь. — Я неудобный человек, — Цзю резко сжал кольцо, — у меня непереносимость любезностей, в тяжелых случаях может быть потрясение. — У каждого свои недостатки, Цзю эр, — начал Тяньлан-Цзюнь, — как говорится: один общий недостаток свяжет надёжнее, чем десяток достоинств! А может быть, ты из тех, кто ревностно хранит внутреннюю тайну? — Брови Цзю эр дугою. — С увлечением предаешься всякого рода удовольствиям, а по ночам плачешь и молишься, не находя нигде покою… Глаза: тревожный зеленый шум. — Что за книжные глупости! — сосредоточенность Цзю эр уступила место растерянному, болезненному выражению; он даже всплеснул руками. — Разве тебя не беспокоит, я не знаю, — он нахмурился и глянул в сторону. Постоянство глаз. Они отражали закат, но внутри сохраняли свой собственный мрак. — Потерянное время? Тяньлан-Цзюнь улыбнулся по-мальчишески, императоры — так! — беззаботно не улыбаются, а, может, наоборот, улыбаются — чтобы заставить ломать голову над тем, что же у них на уме. — Нисколько, — уверенный в себе, как в первый момент: та манера держаться, которую несомненно прививают с детства, — каждый по-своему распоряжается отведенным временем. Не будем загадывать, судьба переменчива, а наши слова редко согласны с природой. Порывистый ветер не длится всё утро; ливень не длится весь день. А, если совсем упростить, то "любить всё лето" звучит честнее, чем "всю жизнь". И снова эта смелая — крайне раздражающая! — улыбка, на которую Цзю не знает ответной. Его собственная оказалась на несколько размеров меньше. Веревочка выскользнула у него из пальцев. Кольцо легло на грудь. Глупая безделица. И большие слова, проще которых нет, и которые Цзю, может быть, в первый раз за жизнь слышит. Как это случилось? А как это случается? Что из этого выйдет — Цзю не знает. Небо смеется над людьми и небесными демонами, которые пытаются удержать лето.