Невозможно забыть

I get sick when I get stoned Everything we do, we do it alone I get sick when I get stoned Everything we do, we do it alone *** Мысли, ощущения, чувства, осознание. Всё это сливается в одну огромную кашу. Это произошло за секунду. За пару секунд до я отбивался от неугомонного мужчины с красным крестом на кофте. За секуду до я искал глазами его фиолетовые короткие волосы. А затем. Затем я опустил взгляд и увидел. Мир остановился и медленно начал плыть. Меня уже никто не трогал. Краем уха, совершенно тихо и будто далеко от меня, я слышал чьи-то крики, слышал, как кто-то продолжает мутозить кого-то в кабинке. Некоторые люди перестали набрасываться друг на друга, словно понимая, что они натворили. Но все звуки отошли на второй план. Я смотрел и не мог поверить. Подбегаю и тормошу его. Танос, мой танос, лежит на полу в луже крови. Я не знаю чья она. В ужасе пытаюсь понять дышит он или нет, приговаривая: «давай, давай, пожалуйста!» Пожалуйста. — Всё, всё, мужик, отходи от него. Умер, — я чувствую, как чья-то рука опускается мне на плечо. — Не умер! Давай, очнись, ну же! У меня нет слез. Нет полного и четкого осознания, что это — конец. Мужчина, все еще держащий меня за плечо, делает еще пару попыток вразумить и объяснить, что тормошить мертвеца не нужно, но я не слышу его. Я ничего не слышу кроме биения собственного сердца. «Пожалуйста, пожалуйста, прошу!» Я вижу его горло. Подсознательно уже понимаю, что шансов нет. И все равно подношу два пальца к шее, пачкаясь в крови, кладу голову на грудь, пытаясь прислушаться. Пульса нет. Дыхания тоже. На моем лице неподдельный ужас. Словно только сейчас до моего разума дошло, что люди здесь правда гибнут. Раньше всё это обходило меня стороной. Мне была безразлична судьба «глупых» людишек, которые не умеют играть в детские игры. Я видел много смертей. Я видел, как тут умирают те, с кем я общался, на свободе я частенько видел, как умирают мои друзья и как текут их бурлящие слюни, в перемешку с таблетками. Я видел людей с перерезанными венами, которых выносили из ванной врачи. Я видел много смертей. Но ни одна из них не сравнится с этой. Эта отразилась на мне меткой, оставила свой след, оставила след невыносимого горя. Это ужас и страх, это непринятие и непонимание. Не может быть. Я застыл, словно статуя и время для меня потеряло счет. Дрожащими руками забираю единственное, что могу оставить себе от него — крестик. Он весь в крови. В крови Субона. Изо рта вырывается хрип и ноги не держат. Ложусь рядом с ним, измазывая все вещи и даже волосы в темно-красной, уже наполовину засохшей, жидкости. Я смотрю на него непозволительно долго, смотрю на него не так, как на мертвого. Я пытаюсь запомнить его. Отложить в памяти, как частичку себя. Внутри словно что-то медленно отмирает. По своему опыту знаю, как легко забываются черты и голос покойных людей. Я жадно вглядываюсь в его лицо, запоминая каждую неровность, каждую родинку. Тянусь к нему, вдыхаю запах волос. Пахнет кровью и чем-то жженым. Чем-то, что я запомню навсегда. Я хочу запомнить всё. Самое страшное для меня — забыть его. Забыть его руки, его фразы, его выражение лица. Сжимаю в руке крестик. Не верю в происходящее и горько усмехаюсь. Я думал он никогда не умрет. Будто мы главные герои какого-то фильма, не можем погибнуть, потому что без первостепенных персонажей прололжать смотреть фильм бессмыслено. Даже если я мог бы представить его смерть, я представлял следом и свою. Потому что мы всегда были рядом, я всегда шел за ним, а он всегда оборачивался проверить, иду ли я. Почему тогда он оставил меня здесь одного? Что мне делать в этих стенах, с этими скучными людьми без него? Зачем мне эта жизнь без него? Воспоминания селятся в голову и не хотят отпускать меня. Лежу рядом с его мертвым телом и не хочу верить в это. Не хочу верить в то, что больше не услышу его голос, больше он никогда не потрепает мои волосы, никогда больше не перепутает мое имя. Больше никогда не подмигнет какой-то девушке, игнорируя мое существование, больше никогда. Никогда. Мне страшно. Внутри — каша, я даже не могу разобрать точно, что чувствую. Тугой узел стягивается в районе живота, тормошит органы. Будто сейчас что-то оторвалось от моего сердца, часть его, а может и оно всё. Я не верил. Смириться с тем, что его больше нет, было невозможно. Я не считал его своим близким другом. Мы общались из-за вынужденных обстоятельств, но я привык. Я привык к его манерности, к фразам на английском и вечной, напускной беззаботности. Он был единственным с кем мне хотелось разговаривать. И я до сих пор помню наш с ним разговор ночью. Я помню, как он говорил. Говорил на удивление много и внятно, без действующих на него наркотиков. Он рассказывал о мосте, о том, как хотел прыгнуть просто потому что не для чего жить. Как ему тяжело с отцом, как ему сложно вечно строить рожу и говорить, что все в порядке. Он говорил обо всем: о детстве, о мировоззрении, о том есть ли ад и рай. Я хлопал его по плечу, говоря, что все будет нормально. — Сколько мы хуйни натворим, как выйдем! — улыбаюсь, а потом заверяю, что мы выберемся живыми. Он смотрит на меня, устало потирая веки. Даже зная исход я бы все равно говорил ему, что все будет хорошо. Просто зная, что ему так спокойнее. Ему было спокойнее, когда я дотрагивался до него, когда я вкрадчиво говорил с ним, будто с малым дитем. А мне было спокойнее зная, что с ним все в порядке. Да и общаться после игр я особо не надеялся. Зная, что как только он выйдет, сразу найдет себе развлечение и забудет про меня. Я мог бы просто как раньше смотреть на его страничку в Инстаграмме и радоваться, что все у него нормально. Мне достаточно было даже просто смотреть на него. Я привык к нему настолько, что его потеря стала для меня самым неожиданным и отвратительным ударом. Стала сквозной раной в сердце, которую никак не заклеешь, которая ноет каждую секунду, которую видно за километр по потухшим глазам и дезориентации. Горе откладывает на тебе свой собственный, авторский след, который ты никак не сотрешь. После потери человека, которого ты любишь, все перестает быть значимым. А еще все напоминает тебе о нем. Я вспоминал Субона не когда мне становилось скучно, я вспоминал его всегда. Когда разговаривал с кем-то, когда я ел, когда ложился спать или когда смеялся с чего-то. Всегда. Я пытался отговорить себя. Я пытался заставить себя возненавидеть его , чтобы было легче отпустить. Я говорил, что он никогда не был для меня чем-то важным, сидя на его кровати и в руках сжимая его крестик. Я не заслуживал носить его, так что просто держал в кармане. Я просто хотел, чтобы у меня осталось что-то кроме воспоминаний о нем. Что-то, что никто не носил кроме него, что-то, чего касались его руки и что-то, где остался его запах. Я пытался отнекиваться от этого чувства. Я пытался вглядываться в других и хотел найти в них что-то похожее, но не мог. Они все были серым пятном по сравнению с ним. С ним, который остался только в моей голове. Они убили его. Я держался с ним рядом потому что мне было удобно. Потому что я не уверен в себе настолько, что хочется выть. Он был моей единственной поддержкой тут, с ним я был куда смелее. Я не был глупым, нисколько. Просто самого себя мне недостаточно. Мне важно, чтобы рядом был кто-то сильный, кто-то, кто послужит моей опорой. Танос ею был. Был. Мне было нужно чье-то одобрение. Растерянность и неуверенность преследовали меня. И только с Субоном я мог спокойно вздохнуть и говорить всё, что придет на ум. Я помнил, как меня вводило в ужас, что он обращал на меня меньше внимания. Я возненавидел каждого, кто с ним общался. Я хотел, чтобы его взгляд был направлен на меня. Чтобы он был рядом только со мной. Он так и не узнал насколько он действительно нравился мне. Как мне важно было, чтобы он посмотрел на меня, чтобы похвалил и хотя бы улыбнулся. Он так и не узнает и никогда не знал, что я стеснялся и поправлял волосы, боясь, что он посчитает меня уродливым. Я ненавидел стоять между ним и Мин Су, когда он трогает его руки и клянется, что хотел побежать в комнату с ним, не замечая меня. Вечно на второстепенных ролях. Я привык к нему. Привык к теплоте его рук, к игривым глазам, к фиолетовой копне волос. Я привык ходить за ним, наблюдать за его эмоциями, подтрунивать над ним. Привык быть рядом. Я часто машинально оборачивался или смотрел в толпу, стараясь найти его, а после меня пробивало осознание, что его нет. Больше нет. Сижу на его кровати и смотрю, как остальные разговаривают, кто-то смеется. А я ненавижу их всех. За то, что отняли у меня мою единственную поддержку в этом месте. Его смерть стала спусковым крючком. Они убили его, а с ним убили и меня. Во мне с новой силой заиграло то, что я тщательно пытался скрыть. Свои эмоции я мастерски скрывал и подделывал с детства. Но сейчас в моей голове на репите проигрывалось то выражение лица Субона, его холодные руки и кровь. Кровь, кровь, кровь, очень много крови. Вилка, которую я забрал тогда. Я смотрел на нее с осознанием, что они убили его этим. Я не знал кто. Но мне не было важно. Единственное, что я хотел — отмостить за все. За «подстилку репера», за насмешки, за грубый тон. Они все думали, что могут надо мной смеяться. Я чувствовал то, что годами скрывал. То, что отличало меня от других и наделяло неуверенностью и неполноценностью. Животное в обличии человека. Его смерть эхом отзывалась в ушах. Его взгляд. Я видел это везде. В лицах других людей, в собственном отражении, в крови на вилке. Его смерть — означает то, что во мне точно больше не осталось ничего человеческого. То, что я растил рядом с ним, мою заботу и вечное желание дотронуться, искренние чувства и постоянная необходимость быть рядом. Всё это умерло во мне, когда я лежал в луже его собственной крови. Он умер. Его больше нет. А раз нет его, нет и прошлого меня. Глотаю застрявший ком в горле и быстро стираю слёзы, которые не могут остановиться. Я не плакал, когда увидел его мертвым, не плакал, когда лежал рядом, не плакал даже когда кричал, что мой друг погиб. Зато сейчас я не мог прекратить. Мое выражение лица не выражало ничего. Лишь пустота, смешанная с неизбежностью. Ни проблеска надежды. И неподвижные глаза, уставленные в одну точку, из которых текли слезы. Текли и текли. Я тысячу раз пытался уговорить самого себя, что это не должно быть для меня трагедией. Это могло случиться и я должен был это понимать. Пытался заставить себя возненавидеть его, пытался перестать плакать, неловко вытирая ладонями лицо. Пытался говорить себе, что мне все равно. Как же мне хотелось отключить эти чувства. Как же мне хотелось забыть. Самое страшное, что я скучал. До невозможности скучал. В каждом я пытался разглядеть хоть что-то похожее. Я даже надеялся, что это розыгрыш. Но нет. Он правда умер. И я представлял и прокручивал в голове, как его тело кидают в черно-розовую коробку с бантиком. Он не заслуживал этого. Лучше бы умер я. Он заслуживал жить после игр по-настоящему хорошо. Он так и не узнал и не узнает, как я с замиранием сердца слушал его, он даже не замечал, как я на него смотрю. В моем взгляде читалось все мое отношение к нему. Я вспоминал, как увидел его. Я вспоминал его кровь. Вспоминал, каким бледным он был. Они его убили. И настало время платить.