Это все для тебя

Некоторые воспоминания стираются из нашей памяти, некоторые стираем мы сами. Не всегда это вопрос выбора, но почти всегда вопрос самосохранения. Чтобы сохранить свой рассудок, человечность, иногда просто необходимо выбросить из головы то, каким зверем ты можешь быть. Чарльз был единственным из всех учеников Престон Холла, с кем мне не хотелось бы встречаться больше никогда в жизни. И дело было даже не в том совершенно идиотском розыгрыше, который мы провернули в попытке отделаться от него. Чарльз был… неприятным. Заискивающим, не гнушающимся ничем, чтобы завоевать чужое внимание — несколько раз, шутки ради, я вскользь обращал его внимание на какую-либо вещицу у кого-то учеников, и через несколько дней, мало часов, эта вещь оказывалась у меня на подушке, в сумке или в столе. Дурачок считал, будто мне действительно нужно было это барахло. Возможно, он лелеял надежды, что его усилия оправдаются, но кто в здравом уме стал бы заводить дружбу с подхалимом и вором? Сперва меня это забавляло, а подобное внимание импонировало, но в конце концов стало просто раздражать. Я не помню, что стало последней соломинкой. Правда, не помню, я не пытаюсь сейчас покрасоваться. Тогда я сказал ему беззаботным тоном, а внутренне едва сдерживаясь, чтобы не наорать на него и не послать к черту, а потом сходить к коменданту общежития и не попросить себе другого соседа — ради этого я готов был придумать тысячу причин, начиная от того, что Пауэлл нарушает режим и заканчивая тем, что он домогается меня, как бы ни смешно это прозвучало… Так вот, я сказал ему, что он доказал свою преданность, и что мы с ребятами подумали, что, возможно, стоит принять его в нашу компанию, если он готов пройти последнее испытание. По его виду было понятно, что он готов с крыши Престон Холл сигануть, сломав обе ноги и свернув себе шею, лишь бы это поскорее сбылось. Парень совершенно не думал о последствиях, когда шел к достижению цели. Такую энергию да в мирное бы русло — он смог бы стать самым молодым сенатором штата, я уверен. Возможно, он что-то заподозрил, когда на его руки полилась жидкость для заправки зажигалок. Но все еще смотрел на нас такими глазами… Знаете, я только сейчас понимаю, что в его взгляде была надежда — что все закончится, не начавшись по-настоящему. Что ему скажут, что он молодец, что стойко выдержал испытание, и что теперь он станет частью нашей компании. Даже когда вспыхнула спичка, он не отвернулся, не пискнул, а только смотрел, и в глазах его плавилась и таяла надежда. Или я придумываю, и это были просто отблески огня? Почему-то пламя охватило не только смоченные сжиженным бутаном руки, а быстро перекинулось на одежду. Наверное, все, кто был там, испугался, их будто ветром сдуло, и как-то так вышло, что мы остались один на один. Или мне так показалось, потому что с того момента, как огонь стал подниматься по рукам Пауэлла и лизать его грудь и живот, для меня пропал весь мир. Все звуки, запахи — все это пропало. Осталось только пламя. И вечность до того момента, как Чарльз начал кричать. Я оставался с ним рядом до того самого момента, как на его крики сбежались люди. Стоял и смотрел на него, не в силах пошевелиться, но уверяю вас, не от страха или ступора, как потом кто-то говорил. Я словно вбирал всю его боль, напитывался чем-то, чего мне так давно не хватало. Тот редкий момент, когда мне было не противно находиться рядом с ним. Потому что это был не заискивающий и лебезящий Чарльз. Это был совершенно иной человек, которого я не видел в нем раньше. Наверное, правду говорят, что, чтобы в полной мере понять, что ты теряешь, это нужно утратить. Я бы сказал: уничтожить своими руками, чтобы стало вдвойне понятнее. Я не видел его много лет, и был бы рад никогда больше не увидеть вообще. Не только потому, что я не хотел бы вспоминать то, каким я был. Скорее, чтобы не увидеть его или то, каким он стал. Я ведь даже не думал, выжил ли он тогда. Просто потому, что понимал — увидеть его таким, каким он был тогда, стоя передо мной, охваченный болью, пламенем, страданием, выжигающими его плоть и душу — я больше не смогу. И боялся признаться себе в этом, став старше. Впрочем, штатные и частные психотерапевты постарались на славу, а так как никто из нашей компании так и не раскрыл все детали, дело списали на несчастный случай. И забыли. Невероятным образом саму историю замяли, она даже не попала в местные газеты. Повторял ли я что-то подобное после? Нет, никогда. Не потому что боялся быть пойманным или что-то такое. Не потому, что понял, что это был «плохой проступок» или «ужасное преступление», как ни назови. Не потому, что мне хотелось стать лучше, что я что-то там осознал. Нет. Это воспоминание стерлось из моей памяти, как только Пауэлла перестали обсуждать в школе. Возможно, это и было механизмом самосохранения: думай я о таком чаще, то точно стал бы каким-нибудь маньяком или сожрал бы себя заживо, прокручивая в голове случившееся и виня себя. Ни периодические встречи с бывшими одноклассниками, ни работа в горячих точках, где люди на моих глазах тоже, бывало, горели — ничего не пробуждало в моей памяти тот самый случай. Только встреча с той странной старухой в Дамаске, заставила меня вспомнить. Потому что тогда, перед тем, как закричать, Чарльз посмотрел мне в глаза и сказал одну короткую фразу, всего пять слов, которые, кажется, снова начинают преследовать меня. «Это все для тебя, Дэмиен».