Как девушка

***

Сынмин ухмыляется и вальяжно подходит ближе, медленно облизывая губы. Он смотрит хищно, возбужденно, его и без того нервные пальцы подрагивают, и весь он — предвкушение того, что будет дальше. — Ты ловишь от этого такой кайф, — комментирует Чанбин. — Почему бы и нет? Ты приготовил мне сюрприз? — Да. А ты? Сынмин кивает, проводя рукой по груди, скрытой широкой футболкой. Они спят друг с другом слишком давно, чтобы что-то могло смущать по-настоящему. Чанбин слишком много времени проводит лицом между бедер Сынмина, чтобы в принципе чему-то смущаться. Ему это нравится. Он знает, что и Сынмину тоже. — Кто первый? Сынмин, и так обычно не способный устоять на месте, и сейчас чуть ли не подпрыгивает, дергает ногой и то делает маленький шажок ближе, то отходит в сторону. — Ты, Сынмин-а, — томно выдыхает Чанбин, прекрасно зная, как Сынмин реагирует на его глубокий чувственный голос. Сынмин и сейчас вздрагивает и начинает дышать открытом ртом, сглатывать и дрожать только сильнее, — мой можно показывать только когда ты будешь раздет. — Хм… дело в том, что я не совсем буду раздет. Сынмин тянет вниз спортивные штаны, обнажая полоску тонких трусиков, а еще широкую плотную резинку чулка. Чанбину хочется заскулить и упасть перед ним на колени. Сынмин надел ради него женское белье, и это та вещь, о которой Чанбин никогда не просил, но думал слишком часто. Сынмин красивый до безумия, и он весь такой высокий, стройный, изящный — кружевное белье, подчеркивающее изгибы его тела, должно смотреться на нем просто великолепно. Не потому, что между ног у него не член, а потрясающая вкусная киска. Не потому, что Чанбин хочет сделать из него девушку. Нет, просто Сынмин потрясающий настолько, что любой красивый наряд будет смотреться на нем умопомрачительно. — Ты потрясающий, — шепчет Чанбин, и тянет к нему руки, и стонет, умоляя, — подойди ко мне, прошу тебя, подойди, я хочу прикоснуться, хочу попробовать на вкус. — На вкус? — смеется Сынмин и натягивает штаны обратно. Он поджимает губы, но смотрит самодовольно, будто такой эффект более чем соответствует его ожиданиям. Чанбин слабо понимает, почему Сынмин в нем сомневался, поскольку сам Чанбин, если надо, и в ногах у Сынмина поваляется. Собственно, он так и поступает, сползая коленями на пол и ползя к Сынмину. — Хочу облизать тебя всего, — подтверждает Чанбин, приближаясь и сразу утыкаясь носом Сынмину в промежность. — Твой член мне нравится больше, чем язык, — смеется Сынмин, но Чанбин обиженно ворчит, зарываясь лицом ему между ног, пытаясь хоть что-нибудь прочувствовать. — Звучит обидно, между прочим. Я надеялся, что тебе хоть немного нравится. — Мне нравится, — тут же мягко отвечает Сынмин, понимая, что эта часть разговора приобретает серьезность. Иногда они все еще не знают, как друг с другом себя вести, что правильно говорить, а о чем лучше промолчать. Чанбин замечает, что Сынмин все чаще сдается, уступает и соглашается обсуждать, а не швыряется предметами в стены и злобно выговаривает Чанбину нелицеприятную, но зачастую, правду. Сынмин становится все мягче с ним, ласковее. Не только в постели. Сейчас он напоминает себя в восемнадцать — послушный, улыбчивый и ласковый. Но только для него, для Чанбина. Для остальных он все еще заноза в заднице и причина всех проблем. Чанбину нравится чувствовать и знать, что он особенный для Сынмина. — Разденься для меня, прошу, — шепчет он, поднимая голову и заглядывая Сынмину в глаза. Сынмин ведет пальцами по его губам, погружает самый кончик указательного пальца внутрь и сладко выдыхает, когда чувствует прикосновение горячего влажного языка. — Мне нравится твой язык, не обижайся, — примирительно тянет Сынмин, считая нужным проговорить это вслух. Огромный прогресс, раньше он бы эту мысль носил в себе несколько месяцев и обижался бы и на себя, и на Чанбина. — Знаю, чаги-я, — улыбается Чанбин, — знаю. Ну так что насчет сюрприза? — Садись на кровать и закрой глаза. Ты все равно все увидишь, но я хочу, чтобы было эффектно. Чанбин улыбается, встает на ноги и коротко целует Сынмина, прежде чем действительно усесться на кровать и прикрыть глаза. Он всерьез раздумывает, насколько будет уместным начать дрочить прямо так, пока Сынмин раздевается. Стоит ли сообщать Сынмину, что у него стоит только от одного звука сбрасываемой Сынмином на пол одежды? Чанбин решает, что расскажет ему все-все-все, но не сейчас, сейчас он хочет наконец увидеть воплощенную красоту и совершенство своими глазами. — Серьезно? Ты дрочишь на меня с закрытыми глазами, пока я стою в метре от тебя? — Сынмин весело фыркает, но в голосе нет раздражения, только азарт и предвкушение. — Я дрочу на тебя даже когда тебя нет рядом, — доверительно сообщает Чанбин, отбрасывая стеснение. — Не уверен, что хочу об том знать. — Я десять тысяч раз набирал тебе сообщение с просьбой скинуть твою малышку, но стирал, потому что думал, что ты будешь орать и ругаться. — Неужели? А сейчас зачем сказал? Думаешь, не буду орать и ругаться? — Просто решил, что тебе будет интересно узнать, как сильно я тебя хочу и как сильно я скучаю. — Уверен, что по мне? Скучал бы по мне, просил бы селки. — Я и прошу, но ты все равно ничего не скидываешь, — сетует Чанбин, а потом снова задушено шепчет, — можно я уже посмотрю на тебя? — Я удивлен, что ты сдержал обещание и не подглядывал, — фыркает Сынмин, — можно, открывай глаза. И Чанбин открывает и задыхается. Сынмин стоит гордо и прямо, но сложив руки на груди, будто переживает, что что-то не так и он выглядит неидеально. — Ты идеален, — выдыхает Чанбин, — иди ко мне. У Сынмина густые светлые волосы, уложенные на пробор, гордая осанка и широкие плечи. На Сынмине черные капроновые чулки с широкими черными плотными резинками, обхватывавшими каждое бедро. На нем темно-серое белье, тонкие непрозрачные трусики и мягкий топ с треугольными тканевыми чашечками. Наряд выглядит просто, но изысканно, Сынмин не поленился, подобрал аксессуары — черные кольца на пальцах и тонкая нить мелкого молочного жемчуга на шее. Он так красив, что Чанбину хочется от этого плакать. Странное чувство, и Чанбин уже давно знает ему название. — Иди ко мне, — зовет он снова, и Сынмин медленно движется к нему, горделиво вскинув голову, но глядя настороженно, будто все еще полагает, что услышит смешок или осуждение. Он подходит вплотную, и Чанбин утыкается носом в его лобок и выдыхает: — Привет, моя девочка, — он целует твердый низ живота под тихий смешок и продолжает, — знаешь, твой хозяин самый красивый человек в мире. Таких, как он, просто нет, ни среди мужчин, ни среди женщин. Он невероятный, чувственный, нежный и самый желанный. Ничто не сравнится с его красотой и изяществом, с его гордостью и статью. Он бывший спортсмен и действующая модель. У него самый потрясающий голос. Он единственный такой, клянусь тебе. — Ну хватит, — мягко смеется Сынмин, а его голос — сладкая патока от восторга и радости из-за услышанных слов. — Это правда. А еще он охуенно горяч. Он сделал мне такой потрясающий подарок, что я безумно рад, что мой подарок позволит ему почувствовать себя еще лучше. Он сделал меня счастливым, а я сделаю счастливым его, слышишь меня, малышка? Чанбин чуть отстраняется и разглядывает Сынмина. Его грудь тяжело вздымается, пресс ходит ходуном, и Чанбин улыбается, отмечая чужой мандраж, а потом смотрит на промежность. На сером белье отчетливо проступает темное пятно. Чанбин прикладывает ладонь к промежности и касается пятна пальцами. — Такой мокрый для меня, — мурчит он довольно и постукивает пальцами, ощущая влагу и размазывая ее дальше, делая беспорядок еще большим. — Бин, — тяжело выдыхает Сынмин, — я хочу тебя. Если ты закончил с разговорами, может мы тогда уже… — Ты даже не слушал, что я говорю? — укол слабый, но ощутимый, но Чанбин все равно улыбается, потому что знает, что никто никому ничего не обязан. — Слушал, конечно. И от этого я хочу тебя еще больше. А вот это укол радости. И предвкушения. — Ложись на живот. Сынмин тут же воодушевленно улыбается, а потом хитро ухмыляется, делает шаг вперед, поднимает одну ногу и ставит ее на кровать. Его промежность оказывается прямо перед лицом Чанбина, он видит мокрую ткань трусиков, нежную розовую кожу складочек на бедрах, он чувствует запах Сынмина, и утыкается в него носом еще до того, как тот приказывает: — Оближи. Чанбин отдвигает ткань в сторону, решив ее не снимать, и проходится языком по мокрым горячим складочкам. Они набухли от прилившей крови, клитор увеличился, и Чанбин, не сдерживаясь, вылизывает Сынмина, нежно покусывая и посасывая, и толкаясь языком внутрь. — Твоя девочка сладкая, как и всегда, — говорит он, погружая два пальца внутрь, а потом вытаскивая и демонстративно слизывая влагу. — На живот, говоришь? — рычит Сынмин и вдруг набрасывается, опрокидывая Чанбина на кровать и жадно целуя. Он трется о Чанбина, бесстыдно задевая его давно возбужденный член и постанывает от удовольствия. — Я хочу тебя, черт возьми, я так хочу тебя, — Сынмин снова буквально рычит, и он такой страстный и взвинченный, что Чанбину почти жаль его обламывать. Страстный секс у них может случиться и в обычные дни, а сегодня они неделикатно выгнали всех из общаги не для того, чтобы просто потрахаться. Чанбин хочет довести красоту Сынмина до совершенства и заставить его чувствовать новые яркие ощущения, чтобы навсегда быть связанным в голове Сынмина с удовольствием. — Сынмин-а, — хрипит он, едва отрываясь от влажных настойчивых губ, — Сынмин-а, сюрприз. Я хочу тебе показать сюрприз. — Потом, — отмахивается Сынмин, — я все равно никуда не собираюсь сегодня уезжать, так что у нас весь вечер и вся ночь впереди, а сейчас будь добр… — Нет, Сынмин, нет. Сначала сюрприз, потом все остальное. Сынмин смотрит на него недобрым взглядом и скатывается, ложась рядом и тяжело вздыхая. Его рука тянется к промежности, и он бездумно гладит себя, глядя в потолок и пытаясь успокоить дыхание. Чанбин с открытым ртом наблюдает, как Сынмин медленно погружает в себя пальцы, а потом вытаскивает. Погружает снова, добавляет еще один. — Боже, хватит, прекрати. Чанбин очень хочет свести Сынмина с ума и утопить в страсти и желании, но понимает, что сам готов утонуть хоть сейчас. Сынмин фыркает, убирает пальцы и, вздохнув, переворачивается на живот. Чанбин подтаскивает сумку и достает из нее нужные предметы и флакон со смазкой. Ему нравится, что Сынмин всегда такой возбужденный и мокрый, что им редко нужна дополнительная смазка. Но для того, что придумал Чанбин, без нее не обойтись. Чанбин гладит Сынмина по ягодицам, спускается ниже и массирует бедра, разводит ягодицы в стороны, наблюдая как тонкая полоска ткани натягивается и лишь слегка прикрывает аккуратную розовую дырочку. Он берет один из предметов и наносит на него смазку. Чанбин специально купил самые маленькие, потому что не хочет причинить вред и испугать, а лишь хочет подарить удовольствие и сделать Сынмина еще наряднее. Следом он размазывает влагу по промежности, толкается двумя пальцами в киску и осторожно водит ими внутри, а потом приставляет один скользкий шарик к сжатому анусу и слегка давит. Тяжело дышащий, расслабленный Сынмин если и замечает новые ощущения, то не придает им значения, пока розовая дырочка не растягивается вокруг небольшого шарика и не поглощает его внутрь. Сынмин дергается и пытается встать, но Чанбин тут же давит ему на поясницу, пытаясь успокоить. — Тише, все в порядке, это анальные бусы. Они небольшого диаметра, тебе не будет больно или дискомфортно. — Но я ведь… — Сынмин тушуется и дергает плечами, и Чанбин понимает, о чем он. — Не волнуйся, они нужны только чтобы ввести их в тебя, вытащить сможешь потом сам в душе. Это всего лишь украшение, когда я закончу, ты будешь еще красивее. Он готов к тому, что Сынмин будет возмущаться и спорить, но тот вздыхает и укладывается обратно, снова расслабляясь. — Это твой подарок? — Да, но не только. Сегодня я хорошо постараюсь для тебя, чаги-я. Теперь Чанбин, не боясь, что его отругают, аккуратно вводит один шарик за другим, под тяжелые вздохи и дрожь Сынмина. Чанбин видит, как его трусики мокнут только сильнее, касается иногда киски, чувствуя ее жар и пульсацию. Сынмин возбужден до предела и хочет, чтобы Чанбин наполнил обе его дырочки. — Ты такой невероятный, так хорошо справляешься. Я так рад, что ты позволил позаботиться о себе, сделать тебе приятно. Обещаю, ты не пожалеешь. Чанбин выливает больше смазки на самый крупный последний шарик, а Сынмин дрожит только сильнее и едва шепчет: — Я чувствую, что они так глубоко во мне, Бин. Черт, я хочу кончить. — Знаю, милый, такая стимуляция очень приятна и для мужчин, и для женщин, но ты особенный, так что, наверное, сейчас ты просто сходишь с ума от ощущений. Сынмин согласно скулит и кивает, и сводит ноги, а Чанбин с жадностью разглядывает его круглые ягодицы и торчащий между ними шарик. Остался последний. Чанбин аккуратно проталкивает его, следя за реакцией Сынмина, не желая причинять ему боль, и когда шарик исчезает внутри и остается только небольшой прозрачный ограничитель, Чанбин наконец выдыхает, разглядывая свою работу. К ограничителю крепится длинный хвост из тонких нитей страз, и сейчас они будто выходят между ягодиц Сынмина и поблескивающей волной стекают ему на бедро. Чанбин возвращает трусики на место, и они скрывают часть ограничителья, и теперь действительно кажется, что у Сынмина струящийся, искрящийся стразами хвост. — Это очень красиво, — шепчет он, заводя руку Сынмина назад и предлагая потрогать. — Это во мне? — Сынмин пропускает сквозь пальцы тонкие нити, а потом касается ограничителя и давит на него, будто пытаясь протолкнуть дальше, слегка шевелится, а потом высоко стонет и скулит. — Нравится? — улыбается Чанбин, следя за тем, как трясутся чужие бедра, — тебе хорошо, Сынмин-а? — Да, — шепчет Сынмин, всхлипывая, — Бин-и, пожалуйста, мне очень нужно. — Знаю, но… это еще не все. Встань на четвереньки, хочу сфотографировать тебя. Сынмин скулит и хнычет, но слушается, и Чанбин задыхается от его вида, от черных чулок на бедрах, от смуглых сжатых ягодиц, от струящегося хвоста между ними. Сынмин выпячивает задницу, а Чанбин делает, фото и, не сдержавшись, касается себя. Он быстро стягивает штаны и белье и откидывает в сторону. Желание трахнуть Сынмина прямо так, невыносимо, но он помнит, что есть еще кое-что. Он знает, что Сынмина вряд ли хватит надолго, так что приказывает себе терпеть и уделять внимание только своему возлюбленному. Чанбин вздрагивает от того, что в своей голове называет Сынмина теперь так. Он ничего не может поделать с тем, что именно так он и чувствует, поэтому выдыхает и старается не загоняться. Сейчас не время и не место. Он делает еще несколько фото, сжимает и играет ягодицами, вырывая из Сынмина задушенные стоны, а потом просит перевернуться спину. — Надеюсь, теперь ты меня трахнешь, потому что иначе я свихнусь и буду у тебя тут слюни пускать. — О, ты будешь пускать слюни, Сынмин-а, и будешь умолять. Чанбин достает плотную повязку и тянет ее Сынмину. — Зачем? — Не хочу, чтобы ты смотрел. Ты сможешь сорвать ее в любой момент, я не стану запрещать, но я хочу, чтобы ты полностью отдался ощущениям, поэтому, пожалуйста, надень ее. Сынмин хмурится, но дрожащими пальцами натягивает повязку на глаза. Чанбин снова отодвигает ткань трусиков, обнажая киску, и снова влажно лижет, наслаждаясь вкусом. Сынмин весь восхитительно мокрый, возбужденный и доведенный почти до отчаяния. Чанбин знает, что сведет его с ума, потому что он хочет быть единственным человеком, о котором думает Сынмин. И он знает, что лучше делать это так, а не постоянно устраивать скандалы — лучше доводить Сынмина до блаженства и неконтролируемой дрожи, чем пытаться что-то выяснить и всех от него отгонять. Чанбин ревнует и не собирается это скрывать. Но теперь он умнее и знает, что Сынмин от ласки и нежности становится совсем ручным, смотрит своими невероятными глазами, доверчиво льнет и по сторонам вообще не оглядывается. Чанбин готов кончить от одной мысли, что Сынмин принадлежит ему и открывается так только перед ним. Чанбин играет языком со складочками еще пару минут, а потом отстраняется, сыто облизываясь, и достает наконец третий предмет. Он включает его на самую маленькую мощность, слыша тихое мерное жужжание, и подносит к промежности Сынмина, поглаживает его по бедру и просит: — Доверься мне. Он прикладывает раструб к головке клитора и Сынмин замирает, дышит приоткрытым ртом, а потом взвизгивает и сводит колени вместе, уходя от прикосновения. — Что это? — едва шепчет он, дергая головой, будто пытаясь посмотреть по сторонам, забыв, что на нем повязка. — Вакуумный вибратор, — Чанбин не видит смысла скрывать, тем более, он надеется, что эта штука задержится в их постели подольше, — не бойся, дай прикоснуться к тебе. — Это так странно, это как будто… — Сынмин послушно разводит ноги в стороны и удивленно мычит, — как ты ласкаешь языком, но ощущение, что эта штука мне до мозга достает. — Так и должно быть. Нужно привыкнуть, потому что организм должен понять и приспособиться, но потом ты сможешь получать оргазм за пару минут. — О, правда? — Сынмин издает нервный смешок, — твой сюрприз состоит в том, что ты нашел себе замену и собираешься уйти? — Не говори ерунды, Сынмин-а, я никуда от тебя не уйду. И я собираюсь дать тебе свой член, так что представь, что с тобой будет, когда я закончу. Сынмин откидывается назад и прикрывает руками глаза, и так скрытые повязкой, и просто бессильно воет. — Я хочу тебя, Чанбин, мне что серьезно начать умолять, неужели ты… аааа! Сынмин выгибается и гортанно стонет, когда Чанбин прикладывает вибратор к его клитору и переключает мощность, делая стимуляцию чуть сильнее. Сынмин пытается двигать тазом, пытается уйти от этих ощущений, сводит ноги вместе, зажимая руку Чанбина, но тот кладет вторую руку ему на живот и удерживает на месте. — Это не… нет, нет… о боже! Чанбин видит его прокушенную губу, видит мокрое пятно под ним, видит, как покраснела от напряжения шея, как вздулись вены. Если сегодня Сынмин расплачется под ним, то это можно будет записать в личные достижения. Он убирает вибратор, но лишь на секунду, чтобы придвинуться ближе и толкнуться, заполняя Сынмина собой. Тот хрипит и дрожащей рукой и не с первого раза стягивает с себя повязку. — Хочу тебя видеть, — выдыхает Сынмин, и Чанбин действительно видит ползущую по виску слезу. — Просто прочувствуй это. И не сдерживай себя. Чанбин делает несколько толчков, и когда Сынмин в наслаждении прикрывает глаза, вновь касается его клитора вибратором. Сынмин смотрит на него с отчаянием, даже не моргает, а Чанбин впивается взглядом в его лицо, жадно разглядывает, как дергаются мускулы, как кривятся губы в беззвучном шепоте, как Сынмин закатывает глаза и его тело выгибает, а между ними двумя разливается его влага. Сынмин и правда плачет, закрыв рот рукой, а Чанбин, чувствуя, как пульсирует Сынмин внутри, сжимая его сильнее, отбрасывает вибратор в сторону, ложится на Сынмина и быстро двигается в нем, оставляя поцелуи на лице, шее, плечах — везде, куда дотягивается, пока Сынмин извивается под ним, скулит и стонет. Чанбин знает, что он умирает от ощущений, знает, что этого слишком много, но он хочет дать Сынмину еще больше, хочет свести с ума, хочет заполнить собой и никогда не отпускать. И Сынмин вдруг обхватывает его ногами, вплетает пальцы в волосы и тянется поцеловать. На его губах соль, и он даже в поцелуй продолжает тихо мычать и подрагивать. Тональность его голоса меняется, и он сжимает Чанбина только сильнее и снова внутри все пульсирует, а Чанбин улыбается и шепчет ему тихие слова прямо в губы, касаясь пальцам лица. — Я так сознание потеряю, — всхлипывает Сынмин. — Разве плохо? Я бы вот хотел, чтобы меня затрахали до беспамятства, — смеется Чанбин, прикусывая губы Сынмина и касаясь языком маленькой кровящей ранки. Это странно возбуждает, как и то, что пытающийся хоть как-то заземлится Сынмин, впивается ему в бока ногтями уже без всяких шуток — до боли. — Потерпи еще немного, — шепчет Чанбин, — я так близко. Он и правда чувствует, как все горит огнем — от ощущений, от звуков, который заласканный, сходящий с ума Сынмин издает, от вида Сынмина, слепо и послушно прижимающего к нему, доверяющего всегда и во всем. — Я люблю тебя. Ты такой невероятный, ты так мне нужен, — выдыхает Чанбин, не в силах сдержать эти давно желающие сорваться слова. Сынмин распахивает глаза и сжимается снова, и Чанбин кончает в него, тихо рыча и склоняя голову над ключицей, чтобы, немного подумав, туда и укусить. Чанбин хочет пролежать так вечность, но он выходит и отодвигается от тут же начинающего протестовать Сынмина. Ему жизненно необходимо разглядеть его такого. Он видит, как Сынмин все еще дрожит, как ходит ходуном его грудная клетка, какие мокрые его трусики, а под ним растекается большое влажное пятно. Он видит, как Сынмин напрягается, и из киски медленно течет белесая сперма, стекая вниз и капая на постель, делая беспорядок еще большим. — Это пиздец, как красиво, — комментирует Чанбин, разглядывая это и чувствуя, как внутренности скручивает от нового возбуждения. — Иди ко мне, — просит Сынмин, — давай полежим немного, ладно? Чанбин тянется за футболкой и просит Сынмина приподнять таз, чтобы постелить ее вниз, избавляя того от дискомфорта и необходимости лежать на мокром. Он хватает салфетки со стола, снимает с Сынмина мокрые трусики и вытирает его и только потом ложится рядом. — Сынмин, я хотел сказать, что ты мне и правда нравишься. Весь ты, именно такой, какой ты есть. Я имею в виду, что все понимаю и твой возможный скептицизм тоже, но я люблю то, что ты парень и считаешь себя парнем. И то, что у тебя при этом вагина, я тоже люблю. Не потому, что это удобно, а потому, что я правда… — Я понял, Бин, я понял, — тяжело вздыхает Сынмин и как будто смущенно дергается. А Чанбин не может остановиться, пытаясь выразить хоть как-то свои чувства, которые он долгое время предпочитал держать в себе. Между ними секс, а то, что он давно в Сынмина влюблен, они не обсуждали. Но он очень хочет рассказать о своих чувствах и где-то в глубине души надеется хоть на какую-то взаимность. — Я понимаю, что члены тебе просто подходят, а в остальном я, может, тебе и не сильно нравлюсь. Как и все другие парни. — Ты мне нравишься, — снова вздыхает Сынмин. — Ты не обязан меня успокаивать, я не обижусь на правду. — Ты у меня признание в любви сейчас выпрашиваешь, что ли? — Сынмин хмурится и поворачивает к нему голову. — Нет, но… — Чанбин тушуется, а потом все же прямо смотрит в глаза и тихо говорит, — было бы неплохо, потому что я — да. — Что ты да? — Люблю тебя. — Меня или мою девочку? — тут же язвит Сынмин. — Ну хватит, Сынмин-а. Ты же знаешь, что я имею в виду. Конечно же, тебя. Сынмин отворачивается, а потом криво улыбается, глядя в никуда. — Я не думал, что между нами когда-нибудь случится этот разговор. Особенно с учетом того, с чего мы начали, — Чанбин дергается, но Сынмин шипит на него, — дай договорю. Так вот, начало было не из лучших, согласись. И я был готов к твоему уходу в любой момент времени. Я знал, что тебе нравится со мной, прекрасно видел, что ты ни с кем больше не встречаешься и не спишь, но я все равно был готов к тому, что однажды ты уйдешь. — Я не хочу уходить, Сынмин, я ведь люблю тебя, — отчаянно шепчет Чанбин. — И ты не представляешь, как я счастлив это слышать, потому что я тоже. Это неизбежно — несмотря на то, что ты меня до депрессии чуть не довел в самом начале, когда стал игнорировать, я не могу не признать, в тебя невозможно не влюбиться. Ты самый лучший на свете, Чанбин, серьезно тебе говорю. Чанбин чувствует окрыленность и то, как огромный груз падает с его плеч, а осознание этого потрясающего факта пьянит его — Сынмин его любит в ответ. — И это не потому, что ты согласен со мной спать, — быстро договаривает Сынмин, а Чанбин фыркает на это. — Я не просто согласен, я хочу этого до дрожи. Как тебе подарок, кстати? — Я чуть не умер, спасибо. — Мне твой тоже понравился, — фыркает Чанбин, — ты очень красивый. И в белье, и без него. Самый красивый. Сынмин игриво улыбается, а потом скашивает глаза на его губы и тянется поцеловать. И Чанбин со стоном тянется в ответ. Все, о чем он мечтал, сбылось в один день, в один миг, и ему кажется, что это лучшее, что с ним случалось — его любимый человек будет рядом с ним, будет его любить и теперь они вместе так, как Чанбин и хотел — открыто признаваясь в своих чувствах и признавая чувства друг друга.

***