перекрёстки

***

Глеб подхватывает стакан двумя пальцами. Стекло липкое, мутное от отпечатков и пролитых мимо капель. Теплая водка царапает горло и обжигает пищевод. Глеб жмурится, всем лицом морщится, проглатывает внезапную тошноту и через пару секунд выдыхает. Вадик травит очередной анекдот, но Глеб слышит его голос как будто через толщу воды. Какое-то монотонное бормотание, бубнёж, а затем всплеск всеобщего смеха, который волной накатывает, забивается в уши и горло. От этого Глеб неловко отмахивается, как от назойливого комара, внезапно икает и словно от этого поднимается на ватные ноги. Как будто кто-то нажал на рычаг. Вадик, наверное, своей пяткой. Становится безудержно смешно, Глеб кашляет, вылезает из тесного пространства между столиком и диваном на свободу и замирает, стараясь пятками чувствовать пол. Нужно найти дверь в коридор, но та, как назло уплывает из поля зрения. Стоять! Куда? Через пару секунд Глеб фокусируется и, наконец, замечая проём, направляет себя в сторону коридора. Он перебрал настолько, что его действительно подташнивает, но пока недостаточно для того, чтобы избавиться от содержимого. Глеб добирается до раковины, облокачивается на нее руками, а затем и локтями, почти полностью опуская голову в фаянсовое блюдо. В голове мутно, во рту сухо. Надо бы включить воду, но лень двигать руками. — Блядь. Нахуя я это всё, а… Голос собственный — пьяный, скрипучий, ползет каплей вниз, через металлический цветок внутрь канализации. — Потому что он — чёрти что. — Признания стекают внутрь трубы. — Сука… как же заебал. Глеб протяжно и очень горестно вздыхает. От такого себя так невыносимо, но не быть таким не получается совсем. Ватными пальцами он всё-таки нащупывает кран, крутит и на разлохмаченные кудри льётся тонкая струйка воды, которую Глеб ловит губами, чуть поворачивая лицо. — Глебсон, ты что тут, — внезапно подхрюкивает сзади Вадик. — Пал смертью храбрых? Глеб вздыхает еще раз, делает «тс-с» в сторону канализации, чтобы та не смела разглашать его тайны, и совершает успешную попытку выпрямится. — Туалет занят, — зачем-то объясняет ему Вадик, перед тем как дергает свою ширинку, расстегиваясь над ванной. Глеб морщится, но не уходит, облокачивается бедрами о край раковины и смотрит прямо туда, где брат придерживает пальцами член и ссыт прямо в ванную. — Пиздец, — оповещает Глеб, облокачиваясь на собственный кулак щекой. — И нас воспитывала одна женщина… — Не нравится — отвернись, — констатирует Вадик, застегивается и шагает вплотную к Глебу. Брат оказывается рядом так внезапно и настолько близко, что Глеб на секунду другую трезвеет, а потом стремительно пьянеет еще сильнее. Прям голова начинает бешено кружиться в одну сторону, а комната в другую. Да будь проклята эта дурацкая карусель. Ковёр-вертолёт, чтоб его. Глеб животом ощущает тепло другого тела, к его бёдрам прижимаются ноги Вадика, а шея так близко к носу, что невозможно удержаться от того, чтобы ткнуться прямо туда, в этот треугольник, в эту ямку между двумя ключицами. Но Глеб наоборот, даже чуть отшатывается, поднимает лицо и как-то совсем медленно смаргивает. Ему мутно, душно, и лицо начинает неумолимо чесаться и гореть, кажется, еще немного и волдырями вздуется, а потом лопнет. — Ты чего… — сдавленно, довольно испуганно произносит Глеб. Вадик склоняется к нему. И склоняется слишком близко. Кажется, что уже совсем однозначно, нужно только выпрямится и прижаться губами к губам. Глеб зажмуривается, ждёт, ждёт… — Пусти руки помыть. Ай… ладно… И Вадик уже совсем прижимается к нему всем телом, обвивает руками, дышит жарко в висок, пока мочит ладони под водой за Глебом. Тот не дышит, не двигается, ничего такого. А потом всё прекращается. Между ними снова приемлемое расстояние, настолько, что Глебу моментально становится даже холодно. Он смотрит, как Вадик обмывает опороченную ванную из душевой лейки, и ловит ощущение, что вместе со струями воды туда стекает что-то из груди Глеба. Внутрь канализации, к тем секретикам, которые он уже нашептал, хотя и не сказал ничего особенного. — Тебе свет выключить? — оборачивается в дверях Вадик. Глеб морщится, думает, что надо бы пойти следом, не сидеть же здесь в ванной вечность, но когда пытается встать на ноги, то снова чувствует тошноту. — Не. Оставь. Я ща… — Слушай. — В голосе Вадика появляется даже какая-то нотка обеспокоенности. — Ты вообще как? У тебя всё в порядке? Спасибо, что спросил, блядь. А теперь не пошёл бы ты нахуй. — Да. Норм. Перебрал просто. В порядке я. — Лады. Несмазанные петли скрипят, разбухшее от вечного горячего влажного пара дерево не даёт двери захлопнуться до конца, для этого требуется усилие. Сквозь щель сочатся приглушенные голоса, нетрезвый, громкий, всегда угадываемый смех Вадика. Глеб трёт пальцами глаза, сильно вдавливает их внутрь, до черно-белых кругов. У него не всё в порядке. Совсем, сука, не всё в порядке, но Вадик — последний человек, который об этом узнает. Сука такая. Лампочка под потолком гудит, примерно так же, как собственная тяжелая голова. Глеб запоздало думает о том, что не стоило напиваться так сильно, завтра будет раскалываться башка, но что сделано, то сделано. Он снова включает воду, подставляет под струю рот и хлебает прямо из-под крана. Ему приятно холодит нёбо, становится вроде бы чуть легче дышать. Глеб снова смотрит на отверстие в центре раковины. Хочется опять приникнуть туда губами, да высказать всё, что накрутилось, наболело, настигло, но произнести это вслух, признаться, пускай даже в темноту трубы — крышка, кирдык, каюк. Ему всё ещё кажется, что всё, что он чувствует — злая шутка сознания. Ну не может же он вправду влюбиться, страшно подумать, в Вадика. Ну не может такого быть. Этого точно нет. Абсолютно точно. Это просто… что-то другое. И это — заебало. И анализировать всё это совершенно не хочется. Ни свою тахикардию от прикосновений, ни проседающий голос, как только Вадик оказывается рядом. Черти что. Жили-были не тужили, вдруг откуда-то взялось. И прерывающееся дыхание, когда Вадик перехватывает его руки и сам деловито поправляет Глебу волосы перед их выходом на сцену. Тот оказывается так близко, буквально, как сейчас, только что у раковины. И Глебу ничего не мешает разглядывать его нос, подбородок, чуть поджатые губы, иногда держащие в этот же момент сигарету. Выхватить бы её прямо так, изо рта в рот, словно конфету. А затем пальцем продавить чужую нижнюю, чуть выпяченную губу, ещё сильнее, чтобы Вадик рот приоткрыл, и Глеб снова бы скользнул языком внутрь, а брат откликнулся своим, немедленно захватывая территорию, как он делает, видимо, со всеми, итогдас Глебом не стало исключением. В тот раз для Вадика это было так естественно, как будто он каждый день с парнями сосётся. Как будто это всегда было неважным для Вадика — парень или девчонка. Проиграл желание, значит надо выполнять, а с кем из парней целоваться, если не с братом. Тут всё-таки своё, родное. И пелёнки менял Глебу, и дрочить учил, так что и целовать взасос, если надо мальчика, то пусть его. Всё ещё так быстро случилось, что обкуренный Глеб толком ничего не понял. Сначала он хохотал, как и все вокруг, нахуй Вадика послал, даже больше для проформы, но потом внезапно сдался, как только тот совсем близко оказался. Что, Глеб, слабо — не слабо? Пальцами за подбородок перехватил ещё так ласково, словно девчонку какую-то, бок сжал — у Глеба все силы разом и закончились. Слабо. Он ни отступить, ни оттолкнуть не смог, а когда Вадик к губам прильнул, то Глеб ещё и первым к нему в рот языком толкнулся, натыкаясь на такой же шершавый, тёплый, двигающийся настойчиво навстречу. И глаза сами собой закрылись, захотелось поддаться вперёд, чтобы ещё ближе, чтобы впаяться животом в живот, руками за плечи ухватиться, только бы Вадик не отстранялся, но всё тут же закончилось. Аплодисменты, улюлюканье, свист и весёлое Вадиково «ачотакова». Не слабо. И правда — ничего такого. Только у Глеба теперь мыслей других нет. Никаких. Блядь. У Глеба теперь все сны напропалую только об этом, хоть и не засыпай вовсе. Да он, собственно, и не спит особо. Перебивается вечно где-то на грани, сидит до светлеющего неба, курит до саднящего горла, потом лицом в подушку на несколько часов, в которых Вадик в его подсознании колобродит, нормально выспаться не даёт. А реальный Вадим Самойлов между тем потом ругается на невыспавшегося, взлохмаченного, мрачного Глеба. Иди, говорит, проспись. Пошёл бы, говорит Глеб, проспался. А толку то. Поцелуй меня на ночь, может и высплюсь. Заебало, Вадь. Глеб закручивает кран ровно в тот же момент, когда брат заглядывает в ванную. — Хорош киснуть, идём! И Глеб идёт. Вадик ждёт пока мелкий поравняется с ним, закидывает руку на плечо и притягивает брата к себе. — Что-то ты совсем сам не свой в последнее время. Нос повесил. Я ж вижу, случилось что. Колись. Глебу в бок тычется палец, и обычно он вскрикивает на это, пытается вывернуться, но сейчас тело настолько измотано всем и сразу: концертом, неспущенным должным образом возбуждением, сильным опьянением, невыраженными, даже необдуманными толком чувствами к брату. Сам не свой, потому что твой. Но Вадик этого уже не замечает. Ему не так важен ответ, как-то, что тусовка продолжается. Они возвращаются к ребятам в комнату, и Вадик растворяется среди людей, подсаживается к своей Таньке, поддевает кого-то из бывших однокурсников. А Глеб доходит до подоконника, обмякая на нём всем телом, и прикрывает глаза.

***

— В смысле? — Голос Вадика звучит растерянно и раздраженно одновременно. Он смотрит на брата долгим взглядом, как будто не совсем узнаёт того, кто стоит перед ним. — Блядь, — от души кидает Глеб, отворачиваясь на секунду к стене, подставляя щеку под одинокую лампу ДК-шного туалета. — Без смысла. Просто, блядь, просьба. Тусклый блик света скользит по заалевшей коже, потом падает на распушившиеся кудри у лба. Глеб прикусывает губу изнутри и снова смотрит на Вадика. Долгим, проницательным, говорящим взглядом, который черным по белому печатает: «без объяснения причин». — Глеб, ну это знаешь, уже совсем же хуйня… — Знаю, Вадик. Веришь? Знаю. Блядь, — говорит медленно, давится остатками букв. И взгляд уводит вниз, разглядывая облупившиеся квадратики оранжевой плитки под ногами. Вот у него в легких так же — облупилось что-то, крошки в горле стоят, вздохнуть мешают. — Тогда зачем… — Затем! — обрывает брата Глеб. — Пожжжалуйста. Пррросто сделай. И всё. Спустя пару секунд в оглушительной тишине он всё-таки поднимает взгляд на брата. И то ли у него взгляд совсем отчаянный и болезненный, то ли Вадик просто не хочет спорить, но в итоге, в итоге тот делает шаг и прижимается к сухим губам Глеба со злой остервенелостью, видимо ожидая, что сейчас это всё и закончится, и они вдвоём разойдутся в разные стороны, проходя этот момент, как что-то совершенно неважное, мелочное, пустое. И пусть, думает Глеб, пусть. Только он не отпускает брата так просто. Хватается за куртку, держит и тыкается языком в сомкнутые губы. Раз. Второй. И Вадик выдыхает, раскрывает свой рот и откликается уже влажностью. Это всё длится буквально пару мгновений, а потом прекращается, потому что хватка Глеба слабнет, и они, наверное, одновременно прерываются и отшагивают друг от друга. — Ладно, — спустя еще несколько секунд выдаёт Вадик. Возможно, он хочет добавить что-то ещё, но не находит слов, обходит брата и выходит в коридор. Мир вокруг замирает именно сейчас. Не тогда, когда происходит поцелуй, а сейчас — когда Глеб остаётся в одиночестве. Сквозь шум в ушах долетает звук подтекающего бачка, далёких голосов и стучащая в венах кровь. Он протяжно вздыхает, смаргивает и только после этого замечает, что дрожит. Дрожит так, что сигаретную пачку роняет, пока вытягивает её из кармана джинсовки. В целом, он не дал мне по морде, мрачно подытоживает в своей голове Глеб, щелкает зажигалкой и, прищуриваясь, выпускает дым куда-то в сторону открытой форточки. Пульс приходит в норму только после второй сигареты, и тогда, только тогда, он всё-таки выходит из туалета и бредёт в сторону гримёрки. И правда. Зачем всё это? Как объяснить даже не брату, себе самому? Почему и что перещелкнуло так, что оказалось совершенно необходимым снова урвать этот поцелуй, поймать короткое замыкание от соприкосновений губ, языков. Это же всё совсем какой-то бред, хуйня, родившаяся от невинной шутки, дурацкой игры, а теперь ведущая в пропасть, которую Глеб ощущает так явственно у себя под ногами. — Поехали. Вадик коротко хлопает брата по плечу, когда тот появляется там, где толпятся люди. И Глеб опять удивляется его непосредственности, спокойствию, как будто бы ничего «такого» не случилось. Ачотакова. Проехали. — Поехали.