перекрёстки

***

Музыка, разговоры и смех явственно доносятся из-за закрытой двери квартиры и раскатываются по подъезду сверху вниз, истончаясь и обрываясь окончательно только на первом этаже. Глеб курит третью подряд. Собеседники, с которыми он вышел на лестницу, уже ушли, оставив его наедине с никотином, плевком водки в мутном стакане и медленно перекатывающимися мыслями из одной стороны головы в другую. Глеб даже подмечает, что если наклонять попеременно, то вправо, то влево, то можно отчётливо слышать звук падающих букв. За спиной, выше на лестничный пролёт, скрипит дверь, на секунду выпуская чуть больше шума в гулкую подъездную акустику, после слышатся неторопливые шаги, щелчок зажигалки, запах поджигаемого табака. — Давно стоишь? Голос брата не то, чтобы внезапный — Глеб понял, что это Вадик по шагам пару секунд назад — он просто надеялся до последнего, что ошибся. Не ошибся. Молодец, Глеб, угадал. Возьми с полки пирожок или «вальтер» и реши уже этот вопрос в лоб. — Ну… так. — Он не смотрит на Вадика, обещает себе не смотреть. Они оба выпивают. Глеб ощущает эту лёгкую степень нетрезвости, когда в голове всё немного щекотное, хочется смеяться и делать глупости больше, чем жалеть о них. Обычно это чувство проходит спустя еще тройку стаканов, когда всё становится мутным, душным, и нападает такая невообразимая жалость к себе, что хочется врезать отражению. В такой момент приходит злость вместе с хлесткими фразами невпопад. Хорошо, что хоть речь уже такая неровная, что можно запутаться и упасть. Но сейчас Глеб ещё далёк от этого состояния, а до Вадика Глебу близко. Меньше шага до него. А брату к нему так же? — Выпьем? — Вадик поворачивается спиной к улице, облокачивается на подоконник и подливает ему из своего стакана. Водка уже не обжигает горло, хотя, возможно, это всё от того, что воздух и без того раскалённый. По крайней мере, Глеб ощущает его кожей именно так: как будто печку распахнули, и освобождённый жар прямо на щёки падает, трещит изнутри пекла. Он понимает, что дальше будут слова, будет что-то, что можно ещё избежать, замять, сорваться с места, ссылаясь на то, что очень нужно отлить, например. Но с другой стороны, с затылка, наоборот, так хочется наконец открыться или быть раскрытым, уличенным, чтобы уже прояснилось всё. И Вадику, наверное, тоже трудно, потому что он молчит, не начинает ничего, будто ждёт, что Глеб не выдержит такого тяжёлого молчания. Кажется или нет, что все лишние звуки мигом исчезают с лестничной клетки, и эта уже почти невыносимая долгая тишина отдаляет их дальше и дальше от этой компании, от квартиры, от дома и даже от Свердловска, возвращая в момент, когда в детстве они делились друг с другом секретами, накрывшись одеялом с головой. Но, может, только Глеб так чувствует. Или нет? И в поисках то ли подтверждения, то ли поддержки он кидает короткий взгляд на Вадика, но тот смотрит через плечо в окно. И только когда Глеб взволнованно опускает взгляд — смотрит на него. — Поговорим? Это звучит так по-взрослому, даже напыщенно немного, что пережить, конечно, невозможно, и Глеб дёргается в сторону, а Вадик понимает собственную ошибку и мягко перехватывает его за локоть. — Тише. Я не кусаюсь. Глеб замирает, возвращается на прежнее место, и Вадик, убедившись, что никто не собирается сбегать, отпускает. Они оба синхронно вздыхают, как-то очень тяжело и очень громко. Глеб цепляется взглядом за сколотую с подоконника краску, лезет туда пальцами и начинает скрести. Вадик не мешает. Понимает, наверное. — С тобой что-то происходит, но я никак не могу понять, что конкретно. И волнуюсь, понимаешь? — Угу, — не глядя отзывается Глеб, упорно ковыряя подоконник. — Угу, — передразнивает Вадик и снова закуривает. — Ну чего я всё клещами должен тянуть, что ли? Что за секреты, Глебсон? Его голос звучит спокойно, даже слишком. Никаких тебе волнений, подрагиваний, даже возмущения никакого нет. Как с больным разговаривает, в дурке. — Ну может мне нечего сказать, блин, это тебе в голову не приходило? — огрызается Глеб, чуть дергая головой в сторону брата. — Приходило. Но я решил спросить. — Теперь Вадик вздыхает, точнее затягивается и выдыхает. — Ну… как знаешь. Захочешь — расскажешь. Он делает шаг в сторону, и в этот момент в голове Глеба проносится миллион вариантов того, что нужно выкрикнуть, что другого шанса может не быть, что нужно бить сейчас, в упор, иначе самого же изнутри порвёт. Нужно признаться, отпустить и всё. Он хватается за рукав чужой куртки, что-то не членораздельно мычит, внутренне спорит с собой же. Что не нужно, нельзя говорить. О таком же вслух совсем не говорят. — Не уходи. Я просто сам ещё не разобрался. Не знаю, что сказать. Всё непросто, блядь. Хуйня какая-то. Но не уходи, блин. Не надо. Глеб выплескивает весь этот поток слов как из ведра — единым движением, потом умолкает, разглядывает свои пальцы сминающие рукав. Вадик молчит в ответ. Молчит так длинно, что приходится поднять взгляд и посмотреть на него, хотя и страшно напороться на отторжение, непонимание. Но Вадик смотрит спокойно, внимательно, потом слегка улыбается, хмыкает, как будто по щелчку пальцев из гипноза выходит. — Ну… а я точно не помогу разобраться? — Проникновенный такой, что сразу хочется оттолкнуть его, послать куда подальше и кувырком с лестницы вниз отсюда. — Да блядь! — Глеб весь целиком отшатывается сам, нервным жестом подхватывает пустой стакан и ладонью волосы себе треплет, оттягивает. — Неважно, ну! — Хорошо, да, принято, ладно. — Вадик показывает свои линии жизни в примиряющем жесте. — Чо нервничать-то так сразу. Он снова делится водкой из своего стакана с Глебом, призывно чокается, и они снова выпивают. Потом закуривают — тоже оба, только вот Глебу внезапно никотин так в голову вдаряет, в несколько раз ускоряет спирт по венам, и он после пары затяжек аж слегка координацию теряет, приваливается как-то неловко к Вадику. Тот не комментирует, только руку отводит, чтобы брата за плечо приобнять поудобнее, голову к себе на грудь уложить, прижать потеплее. У Глеба в голове оглушительно трещат балки, которыми он всё пытался подоткнуть, удержать расползающееся манящее болото чего-то одновременно незнакомого и близкого, отталкивающего и привлекательного. Сейчас дамбы трещат по швам, сейчас этот вязкий эфир уже дурманит голову так, что ничего не стоит повернуть её и ткнуться носом куда-то в футболку. Пахнет резко табаком и одеколоном. И ещё совсем слегка тянет терпким, острым, влажным запахом вспотевшей кожи. В этом аккуратном, еле заметном шлейфе внезапно обнаруживается такая дикая, исступленная потребность, что Глеб не сопротивляется, хватается за нить и поднимается выше и выше, ныряя носом с края футболки прямо на тёплую липкую шею. Здесь он замирает, ожидает, что Вадик сейчас оттолкнет, но этого не происходит. Почему-то не происходит. И тогда в голову приходит мысль, что всё это не просто так. Этот подъезд, эта компания. Как они здесь оказались? Вадик же настаивал, хотя Глеб и ехать особо не хотел. Потом что… Пили. Водку. Вадик водку ему наливал. Ну пару раз точно он. Мысль цепляется за другую, и внезапно в голове выстраивается такая длинная цепь логичных, последовательных действий, которые вроде как организовывал Вадик. Потом подловил же момент, когда Глеб здесь один. Вышел, прикрыл дверь, хотел поговорить… Так может быть, всё это не просто так, и объятия, и то, что Вадик сейчас совсем не шевелится, хотя близость неловкая, не пацанская какая-то. Всё внутри Глеба стремится в поисках объяснений и удачно хватается за мимолетную надежду, которую он уже размазывает, как сам пожелает, как ему нравится, как хочется, чтобы было. Потому что это придаёт ему сил, смелости, и он, уже совсем окрыленный придуманной теорией, не думает, совсем не думает, когда прижимается губами к коже, ловит ртом пульсацию. И потом вздыхает протяжно. То ли он, то ли брат. То ли оба. А затем снова тишина. Такая, что слышно шум воды в трубах. Или это кровь стремительно бежит по венам, оглушает своим бешеным, горячим течением. Вадик — хочется позвать Глебу, спросить — Вадик, что со мной? Помоги мне. Спаси меня. Я не хочу, я так не хочу падать. Хочу лететь, Вадик. Как же я хочу лететь. Глеб тихо мычит, на что чувствует ласковое, еле заметное поглаживание по плечу. И на это он сдвигает губы по коже выше и выше, отрывается, вздыхает так тяжело, будто десять километров вверх за спиной. — Подожди. — Зачем-то шепчет Глеб, хотя Вадик не двигается с места, ничего не говорит, не останавливает. — Подожди, подожди… Он прихватывает футболку на животе брата пальцами, сминает её. Его движения, взгляд, шёпот — всё однозначное, очевидное. Вадик же всё понимает, потому что у него даже срывается внезапный, почти испуганный шёпот. — Ну ты чего. Ты чего снова… Глеб… И обладатель этого имени пробует рот Вадика уже губами, собирает буквы и проглатывает. Этот поцелуй совершенно, абсолютно другой. Он уже совсем нежный, совсем ласковый. Здесь ни шутки, ни злости, даже страха как будто бы нет. Теперь Глеб аккуратно целует верхнюю губу Вадика, облизывает нижнюю и совершенно беспрепятственно ныряет внутрь, касаясь кончиком языка до другого языка, замирая на секунду, а потом сплетаясь с ним движениями. Они целуются. И они целуются по-настоящему. Совсем. Ни отменить теперь, ни отказаться от этого действия не получится, ни признать, что это было чем-то иным. Нет. Они вплотную. Они настолько вливаются друг в друга движениями губ, языков, головы. Пальцы Глеба почти до треска уже стискивают ткань футболки. Вадик сжимает плечо брата. Они оба шумно вздыхают. Кто-то смеётся возле у закрытой двери, толкает её, но она внезапно не поддаётся, трещит, и в этот момент Глеб отлетает от Вадика, а тот остаётся на месте, только голову отворачивает в сторону, и губы ладонью накрывает. — О, Самойловы, мы потеряли уже вас. Вадик! — Дверь, наконец, открывается, и в ней мельтешат чьи-то фигуры. — Да иду, — добродушно отзывается Вадик. Глеб на секунду ловит его взгляд на себе, но потом брат разворачивается, начинает подниматься наверх и только у самой квартиры оглядывается. — Идёшь? И Глеб снова идёт за ним, ловя в этом какое-то слегка дрожащее, будто со сбитым прицелом дежавю.