перекрёстки

***

Если бы Глеб мог курить в зале, где происходит бракосочетание, то он бы курил. Но курить в зале Дворца бракосочетаний №1 города Свердловска нельзя. Глеб стоит бледный. — Бледный, как поганка. — Мама тянется пальцами к его непослушным волосам. Хочется уклониться от руки, огрызнуться и сожрать эту самую поганку, чтобы испортить всем день, но Глеб не хочет огорчать маму. — Ты не заболел, случайно? — Она мягко дотрагивается до его лба. Глеб стоит не дёргаясь. Как вековой дуб стоит. — Всё нормально, мам. Всё хорошо… Но, мама, у Глеба всё совсем-совсем нехорошо. Он стоит бледно-зеленый в этом сраном ЗАГСе, потому что вчера Глеб пил водку, пытаясь смыть копошащийся, переворачивающийся, острый ком в горле. У Глеба красные глаза, потому что он спал от силы часа два, а ревел до этого часов шесть. Стыдно и противно от этого, но ревел. Глеб сжимает пальцы в кулаки, собирает, дёргает край джинсовой куртки в своих пальцах, чтобы не сорваться прямо сейчас на крик, на вой, на смех, от которого противно зацарапает глотку и можно будет законным образом вернуться в кровать. Почему так хочется смеяться, когда невыносимо плохо? Почему так невыносимо плохо. Глеб смотрит на происходящее из бездны и пытается удержаться от порыва надавать себе пощечин. Хочется отвернуться, точнее ему нужно отвернуться, но он смотрит, смотрит, смотрит, как его брата забирают из его жизни. — Объявляю вас мужем и женой. А Вас, Глеб Рудольфович, объявляю полным идиотом. Глеб вздрагивает от громких хлопков и свиста, которыми несколько друзей Вадика сопровождают первый поцелуй молодоженов. Мама вытирает уголки глаз свернутым платком, растроганно улыбается. Конечно, Глеб не смог бы не прийти на свадьбу Вадика без объяснений, а объясняться он не хочет. Не хочет и не может, потому что иначе скажет только запретное, дурное, сладкое. Но если ему грудь разрезать, развести ребра в сторону, то не скрыть сердечную мышцу, что двигается больно, нервно, отчаянно. Или, если вскрыть черепную коробку, то каждый дурак распознает тот клубок извилин, который отказывает, коротит при взгляде на брата. А компот из отрывков снов, жарких вздохов украдкой и фантазий, возникающих на сетчатке глаз, пока смотришь через окно автобуса? Об этом разве можно сказать, мама? Как самому понять? Как объяснить? Теряют люди друг друга, а потом не найдут никогда. Глеб поджимает губы и касается маминого плеча. — Я снаружи жду. Он сбегает на улицу первым. Затягивается сигаретным дымом, как кислородом, и глотает горькую слюну, еле сдерживаясь от желания выблевать лёгкие и следом предательски слабое сердечко. А потом несколько раз ударяет кулаком себе в грудь, чувствуя, что глаза заливает солёной дурацкой водой. Подумаешь, Вадик женился. Ну и пусть. Да? Сказать бы так, да мысль в ту сторону не поворачивается. Стопорится, брыкается, не идёт. Упрямая сука, а. Когда на крыльцо наконец-то выходят Вадик, Таня и гости, Глеб смотрит на них издалека, докуривая третью подряд. Брат красивый, как на концерте, только другой. «Прааавильный», — тянет внутри своей головы Глеб. На концерте Вадик горячий, сумасшедший, близкий, а сейчас далёкий и холодный, как звёзды в космосе. Когда всё успело стать — так. Так тошно-отчаянно, противно-депрессивно. Так безответно. Вернуться бы на несколько месяцев обратно, когда всё происходящее между ними бесило Глеба своей неразобранностью, и хотелось от этого избавиться, снять, как одежду, из которой вырос, и она жмёт в плечах. Сейчас тоже бесит, но другое. Бесит, что Вадик выбрал жениться и больше не обжиматься по углам с младшим братом. Глеб копается в своей голове дотошно, пытается понять, может это он неправильно желание загадывал да нашёптывал в трубу. Да ведь нет, всё так и говорил: хочу, мол, избавиться от этого муторного чувства очень похожего на влюблённость в старшего брата. Заберите, мол, не нуждаюсь в этом абсолютно. А в итоге, что получается: брата забрали, а чувство оказалось не просто влюблённостью, а болотом, и Глеб в нём вязнет, как муха в сиропе. И это всё так сладко, что и прекращать ни капли не хочется. Обвить бы Вадика, оплести по рукам и ногам, и утащить под подушку, спрятать в своей исписанной тетради, между книг сохранить, чтобы никто не нашёл, не отобрал.

***

После того подъезда крышу у Глеба сносит окончательно. Вадик занимает всё мыслимое и немыслимое пространство. Глеб не находит себе места, место Глеба не находит себе Глеба. Всё запутывается окончательно. Он всё помнит. Смакует каждую секунду того, что было: Вадик, который подаётся первым; Вадик, который обнимает его руками и прижимает к себе; Вадик, который уверенно говорит «не спеши»; Вадик, который трогает его так интимно, так жадно, так собственнически. Глеб никак не может заснуть, вертится под тонкой простыней, сгребая подушку руками. Окно распахнуто, в окне летняя ночь рассыпается далёкими звуками. Июль — в солидарность Глебу — тоже сам не свой. Свердловск внезапно накрывает жарой, да такой, что и ночью душно. — Да ну… Глеб выпутывается из простыни, садится на кровати и ерошит волосы. Спать не получается ни в какую. Он тащит из кровати подушку, подхватывает с пола журнал, распахнутый страницами вниз, и садится с ногами на облупленный подоконник. Ещё несколько секунд ёрзает, пяткой аккуратно отодвигает в сторону жестяную банку, которую приспособил для пепельницы, и закуривает, шумно и ярко чиркая спичкой. Этот момент ему нравится больше всего. Всегда нравился: вспыхивающий маленький огонёк, звучно загорающаяся сера, расстилающая вокруг запах своего горения, и сигарета тихо шепчет что-то, выпуская первое облако дыма. И после — тонкая, солоноватая струя от потухшей спички. Так делал отец, не выходя на балкон, а сидя на кухне над газетой и распространяя терпкий табачный запах по всей комнате. Мама ругалась, мол, есть же специально отведённое место, зачем ты детей травишь. А Вадик, потом уже, курил только на балконе. И когда прятался от мамы, и когда было можно. (А разве было?) Всё так же вспыхивала звучно спичка, шептала сигарета, Вадик пах терпким табаком. Глеб укладывался щекой на ладонь брата, когда тот опирался рукой на балконную ограду. Вадик перекладывал сигарету в левую руку, а Глеб с каким-то затаённым наслаждением втягивал этот недостижимо взрослый запах. Теперь настиг их, получается? Фонарь с улицы удачно подсвечивает страницы свежего, но уже истрёпанного номера «Невы», который Глебу передал Саша Козлов, которому в свою очередь передал Саша Понтыкин, который, кажется, взял его у Ильи Кормильцева. Причём номер-то буквально пару недель назад только вышел, а все проглотили его залпом. И немудрено, ведь это тот самый номер «Невы», в котором целиком напечатали роман Стругацких «Град обреченный». Окончательно удобно устроившись, подоткнув подушку под спину и деловито выпуская дым, Глеб ныряет в чтение. Город, павианы, улицы, таинственный Красный дом, наставники и прочее захватывают его полностью, погружая в темный и очевидно жестокий мир, который отзывается Глебу железным привкусом крови на языке. Он прячется в страницы с головой, не замечая ничего вокруг, и не сразу слышит свист откуда-то с улицы. Когда тот призывно повторяется второй или даже третий раз, Глеб цокает и с недовольством смотрит вниз, пытаясь понять, кто нарушает ночную тишину. Под светом фонаря на тротуаре стоит размытая фигура в которой слабо угадывается… как будто бы Вадик. Глеб видит только размытый силуэт, хмурится, потому что, ну, быть такого не может. Свист раздаётся снова, и человек с улицы машет Глебу рукой. И только прищурившись, оттянув пальцем уголок глаза, становится понятно, что это и правда брат. Вадик? «А потом, как известно: «Откуда нам знать, что нужно Эксперименту? Эксперимент есть Эксперимент…» Глеб чуть смещается, откладывает журнал разворотом вниз и снова присматривается. Вадик! Брат показывает что-то руками, что конкретно непонятно, но как будто бы просит, чтобы Глеб пустил внутрь. Сердце отвратительным образом совершает неожиданный вираж, бухается в желудок, и всё тело становится ватным, совершенно неповоротливым. Когда он слезает с подоконника, оказывается, что ещё и нога затекла, и теперь с каждым шагом отзывается неприятным ёжиком. Глеб выглядывает в тёмный коридор, всматриваясь в сторону комнаты, где спит бабушка, а потом, неуклюже переваливаясь с ноги на ногу, стараясь как можно меньше наступать на затёкшую, доходит до входной двери. Он прислушивается к шагам, которые с каждой секундой становятся громче, приближаются, а потом в лестничном пролете и правда показывается сначала башка Вадика, потом плечи, руки, а потом и вот он сам уже доходит до Глеба, замершего на пороге. — Не спишь… — Вадик то ли спрашивает, то ли констатирует факт. Глеб невразумительно пожимает плечами, внезапно осознавая, что он тут в одних трусах вообще-то на лестнице стоит. А под взглядом брата и вовсе кажется, что полностью голый. — А ты чего? Ночь же, — немного с вызовом бросает Глеб, изо всех сил пытаясь скрыть за дерзостью растерянность и смущение. — И я не сплю. — Вадик хлопает себя по карманам, зачем-то оборачивается назад на лестничный пролёт, вздыхает и делает шаг вперёд. — Пустишь может? В букет подъездных запахов, которые чувствует Глеб, резко врывается прокуренный и алкогольный привкус. — Ты, что, с гулянки? — с подозрением прищуривается Глеб, сверкая хитрой ухмылкой. Вадик криво зеркалит изгиб губ и нетерпеливо приподнимает бровь. — Ну?.. — Пожаалуйссста. — Глеб отходит в сторону и чуть ли не в голос прыскает от того, что брат показывает ему «тс-с», прижимая палец к губам. Вот тебе и «тс-с», думает Глеб и, придерживая язычок замка, бесшумно закрывает дверь. — Что читаешь? Вадик в комнате смотрится не меньшим призраком, чем на улице под фонарём. Глеб разглядывает фигуру брата, застывшую напротив окна. Сейчас виден только силуэт, тёмная спина и ничего больше, а очень хочется увидеть лицо. Зачем ты пришёл? У Глеба на языке зудит, чешется от навязчивого вопроса, который он всё никак не решается задать. Зачем ты пришёл сюда ночью? Ты, который не приходит сюда с тех пор, как я приехал из Асбеста и живу в этих стенах. Ты, который не любит эту квартиру без объяснения причин. Зачем ты здесь, Вадик? Но Глеб молчит. Лучше уж совсем без ответа, чем тот, который обожжёт. — Стругацких. Последнее. Саша дал почитать. — Слышал, да, — Вадик звучит рассеянно, зачем-то подходит к раскрытому секретеру, рассматривая книги на полках. Глеб снова чувствует слабость, как будто бы пол под ногами качается. Вроде бы ничего особенного не происходит. Никто ничего не говорит и не спрашивает. Но ощущение, что происходит что-то из ряда вон выходящее, накрывает с головой. Как тогда в подъезде, думает Глеб. Эту ассоциацию хочется выгнать немедленно, чтобы ни в коем случае не сбила с мысли, не прорвалась в настоящее, испортив момент. И поэтому он молчит, доходит до кровати и садится, нервно сжимая голые коленки ладонями. Вроде бы заземлился, а при этом только ещё отчётливее чувствуется бездна, которая тревожно и холодно дышит в затылок. — Что-то новое писал? — Вадик трогает изогнутую, вспученную обложку тетради. Глеб напрягается в мгновение, но брат, кажется, и не думает заглядывать. Просто прижимает пальцем, гладит коротким движением. — А ты за этим пришёл? — огрызается Глеб, чувствуя, как изнутри поднимаются острые колючки, злость и даже обида непонятно на что. Вадик отходит от секретера, проворачивается зачем-то вокруг своей оси и оказывается возле кровати в один шаг. — Просто решил прогуляться после встречи. Ну да, в другую сторону от дома, раздражённо думает Глеб, но прикусывает себя за язык, не выдавая ни звука. Вадик садится рядом, вплотную, задевает плечом. От этого соприкосновения у Глеба вспыхивают щёки — хорошо, что в комнате темно — и в животе завязывается тяжелый, тягучий узел. Хочется встряхнуться, вскочить и отойти как можно дальше от этого горячего, прожигающего, миллиметрового контакта. Но Глеб сидит неподвижно, боится шелохнуться, потому что тогда он не будет чувствовать эту близость так остро, как необходимо. — Слушай… — У Вадика хрипит голос. Глеб поворачивает голову, чтобы посмотреть на брата, но следом за этим кашляющим словом ничего не следует. Точнее, не следует никакого продолжения о том, что именно нужно послушать, а только выдох в губы, а за ним сухой, горячий поцелуй. Глеб медлит только первую секунду, и то, от неожиданности. А потом он приоткрывает рот, увлажняет губы Вадика своим языком, углубляется, льнёт, приникает жадно. Они сталкиваются зубами и жаждой. И оказывается, что каждый из них напирает. Каждый из них вжимается плечами, пальцами врезается в кожу кто куда. Вадик давит сильнее, укладывает Глеба спиной, забирается коленями на кровать, чтобы нависнуть сверху. Глеб мог бы сейчас почувствовать победу и превосходство, но это отходит на второй, третий, последний план. Он бросается в их близость с головой, не раздумывая, не оценивая. Единственное, что бьётся буквами в висках это: дадададада. Глеб тянет к себе Вадика за плечи, голой спиной чувствует что-то твёрдое, жёсткое, неудобное, но разве это сейчас важно. Сейчас главное не прервать, не потерять этот контакт, это желание которое, по-видимому, привело Вадика ночью на порог его комнаты. Так, по крайне мере, решает Глеб. Вадик целует в запой, отчаянно, глубоко. Вадик шарит руками по телу Глеба, и каждая клеточка кожи запоминает оттиски пальцев, плавясь как воск. Это всё суетливое, быстрое, даже непонятное, но чувствительное. В какой-то момент руки Вадика оказываются на бёдрах, тянут ткань трусов ниже, а губы замирают, не решаясь на вдох, не решаясь на будущее. — Вадь. Этот короткий звук, вброс, как будто останавливает время, и Вадик отрываясь от Глеба, приподнимается, заглядывая в лицо. Если ты остановишься, я умру, дышит Глеб. Если это всё сон, то я приму, думает Глеб. Из-за стены слышится скрип железных прутьев кровати и затихает так же тихо, как начался. Вадик падает головой в плечо Глеба, дышит в шею, будто пробежал марафон. Если бы я мог. Если бы я знал. Если бы ты сказал, что мне делать. Глеб аккуратно, нерешительно трогает брата за плечи, гладит по ним, по шее, запускает пальцы в волосы. Просто пойми. Просто знай, что я твой. Твой. Глеб думает, что ещё так про себя не говорил. Так определяя себя по отношению к Вадику. Может быть когда-то в детстве, но тогда это было фактом, а не сознательным выбором. Сейчас же, Глеб снова и снова беззвучно смакует эти четыре буквы, завязывая узелок за узелком, чтобы не оторваться, не пропасть, не потерять. Они лежат неподвижно. Именно так лежат: Глеб с криво приспущенными трусами и абсолютно убедительным стояком, упирающимся в жесткую ширинку джинс брата; Вадик, дышащий в Глеба, прижимающий своим телом и явным возбуждением. Так длится какое-то время. Глебу кажется, что час, сутки, неделю. Он чувствует, что у брата выравнивается дыхание, и от этого становится страшно. Сейчас уйдёт. Сейчас ничего не будет. И Глеб стискивает футболку на спине, чтобы ни в коем случае не отпустить, чтобы Вадик не вырвался. — Я, наверное, пойду, — тот бормочет, скрипит и даже предпринимает попытку отстраниться. Но нет, Глеб держит железно, впаялся так, что тут только если реальную силу применять, но Вадик этого не делает. — Глеб. Неа, ты попался и никуда не уйдешь. Ты попался, Вадик. — Да бля, пусти. — Дёргается сильно, елозит и действительно приходится разжать пальцы. Вадик выпрямляется и жадно хватает воздух, пытается продышаться. — Куртку отдай. Он что-то дёргает под Глебом — жёсткое, неудобное чуть сдвигается. Ага, значит куртка. Модник, блин, ходить в джинсовке по такой духоте. Глеб мычит и отрицательно мотает головой, пытаясь разглядеть лицо брата, но то, как назло, в тени. — Глеб, ну правда, ну… хватит. — Неа. Он снова мотает головой и упрямо поджимает губы. А потом подцепляет пальцами футболку Вадика на груди, как будто бы это сможет того удержать. Они снова молчат, всматриваясь друг в друга уже привыкшими к полумраку глазами. — Ты пришёл, — глухим, будто не своим голосом начинает Глеб. Поражаться собственной смелости он будет потом, после, когда каждое мгновение сегодняшней ночи прокрутится не одну сотню раз. — Ты пришёл. Это звучит приговором и призывом одновременно. Вадик мотает головой, будто пытается скинуть пьяный морок, протрезветь и снова стать привычным старшим братом, который не совершает сомнительных поступков. Но Глеб лежит неопровержимым доказательством того, что всё не так однозначно. Ещё несколько секунд они оба молчат, не двигаются, а потом, как будто одновременно нарушают паузу и в теле и в мыслях. — Я… — Я… Глеб пытается собраться под братом, елозит. Вадик выпрямляется, двигается, дожидается, пока тот натянет трусы и усядется взъерошенной птицей рядом. Как будто бы ничего не было, и они просто возвращаются на предыдущий шаг. — Слушай, — вновь тихо звучит Вадик, — надо поговорить. Их плечи не соприкасаются, Глебу внезапно зябко в этой душной июльской ночи. Он знает, что поговорить надо, но беззвучно умоляет, чтобы Вадик забыл все известные ему слова и не смог выдавить ни звука. — Я, хер знает, что сказать, на самом деле, — Вадик протяжно вздыхает и обхватывает голову ладонями, тыкаясь локтями в колени. Глеб молчит, потому что ему совсем не хочется говорить. Глебу хочется целоваться и чтобы Вадик снова трогал его, обнимал, гладил и вырывал стон из глотки, в котором зашифровано сокровенное «твой». Они встрёпанно замирают, а потом Вадик шевелится, встаёт и подходит к окну, нервно выдёргивая сигарету из пачки. Он щёлкает спичкой, выпуская ароматную струю запаха сгоревшей серы, а её перебивает запах табака. — Репа в пятницу, помнишь? Не то, Вадик, не то. Глеб поднимается и подходит к окну, выглядывает зачем-то в темноту. — Неа, забыл, — острит, чтобы не выдать горечи в голосе. Потом они снова молчат, Вадик отдаёт Глебу в пальцы сигарету и прочесывает свои волосы пальцами. — Пойду я. Глеб молча кивает и, не оборачиваясь, слушает, как Вадик уходит, шурша курткой, скрипнув дверью, прикрывая её за собой. Язычок замка входной двери мягко возвращается в паз, долетая до Глеба еле слышным клацканьем. Он тянет в рот сигарету и затягивается до рези в лёгких.

***

Глаза режет от дыма. Глеб подслеповато щурится, откашливается и выкидывает скуренный бычок в урну. Мама машет ему рукой, зовёт, чтобы сделать семейное фото, но Глеб отводит взгляд, надеясь, что никто не будет настаивать. Хочется уйти сейчас же, не оглядываясь, безвозвратно лелея сгоревшие надежды. Он зачем-то достаёт из кармана спички и щёлкает одной, вдыхая запах. Огонёк весело ползёт по древку, оставляя после себя черноту. Глеб дожидается момента, пока не начинает обжигать пальцы, задувает и облизывает. Во рту солёно и горько. — Горько! — раздаётся весёлый стройный хор голосов. Но Глеб не смотрит. Глеб слышит, как за спиной бескрайняя чёрная бездна взводит курок.