перекрёстки

***

— Как же душно… — Сашка в сотый раз бросает взгляд в сторону форточки, которая явно не справляется с тем, чтобы проветрить небольшую, тесную гримёрку. Окна заколочены, заделаны на века, а батареи шпарят так, что ещё немного и весь состав группы хорошенько протушится: жаль, не вкусно. — Ещё немного и я всё. Пойду подышу, ладно? — Угу. — Вадик пьёт воду из стакана жадно, чуть ли не захлебываясь. И снова хватается за расчёску, отворачивается к зеркалу, продолжая создавать художественный беспорядок над своим лбом. Глеб глядит над плечом Тани в сторону брата. Она шикает на него, просит прикрыть глаза, наконец. Он поддается нехотя, потому что во всём теле свербит, в носу аж чешется от желания перехватить взгляд Вадика. Посмотри на меня, посмотри, посмотри, посмотри. Он повторяет, повторяет внутри своей головы, еле сдерживается от того, чтобы не начать шептать. Детские наговоры, сказки какие-то, но сейчас Глеб, кажется, любым богам готов помолиться за глаза Вадика. Ведь тот тоже думает, вспоминает, правда? Ведь иначе быть не может? Губы отвечали тогда, отвечали так откровенно, что за другое это не выдать при всём желании. Всё произошедшее основательно развязывает Глебу руки. Без внимания Вадика становится абсолютно невозможно, а то, что тот не оттолкнул тогда на лестнице добавило безгрешной решимости. В таких делах достаточно одного ответа, достаточно не быть отвергнутым раз, чтобы желать нырнуть снова и снова. И Глеб несомненно желал и сейчас желает, и сдерживать художественный беспорядок в своей голове абсолютно нет никаких человеческих сил. — Глеб! — снова беззлобно шикает Таня. Он приоткрывает глаз. Она смотрит с укором и улыбкой. — Щас как рот тебе накрашу, будешь знать. — Только если Вадик захочет! — с вызовом усмехается Глеб и смотрит на брата со спины. Посмотри, посмотри, посмотри на меня. Ты же слышишь. Вадик и правда слышит. Не оборачивается, просто подхватывает взгляд через зеркало. И Глеба пробирает яркая, неудержимая, горячая дрожь через всё тело. Он прерывисто, глубоко вздыхает, потому что через эту невидимую натянутую нить к нему бежит-бежит разряд «помнит-помню-помним». — Хер ему нарисуй на лбу, раз вертится, — кидает Вадик, и взгляд прерывается. Он снова увлечен своей чёлкой. Таня смеётся. Глеб прыскает, а потом заливисто ржёт, буквально вырываясь из-под рук девушки. Это что-то почти болезненное, лихорадочное внутри бьётся, выходит наружу нервным лающим смехом, в который Глеб ныряет, как забралом накрывается. — Смотри, икать не начни, а то будет у нас новый ритм в песнях. — Беззлобно комментирует Вадик со своего места. — Водички попей. Глебу хочется облиться водой полностью, нырнуть в стакан и открыть рот, потому что ему срочно нужно выпустить из себя что-то звериное, жаднючее. Он не может находиться в этой маленькой жаркой комнатушке и не может из неё выйти. Если бы мог, то по стенам и потолку уже побегал бы, чтобы хоть как-то выпустить пар. И только когда они уже теснятся за кулисами за минуту до выхода — Вадик оказывается очень-очень близко. Он дотрагивается до белой портупеи на Глебе, поддевает пальцем и слегка оттягивает на себя. Глеб зажмуривается. — Ну давай. Отожги там. И отпускает, отходит, исчезает из магнитного поля. Всё заканчивается. Точнее, только начинается. Зал аплодирует, кто-то хлопает Глеба по плечу, он открывает глаза и выходит на сцену. Это похоже на температурный сон, когда всё тело по сорок градусов и ничем не сбить, не разбавить разогретую кровь. В кровати вертишься, пытаешься найти хоть малость холодного одеяла, хоть глоток не разряженного от жара воздуха. Спина мокрая, голова мокрая, а в ней не единой спокойной мысли — все сплошь лихорадочные. Дрожь такая же — безудержная, сильная. Кажется, что почти тошнит, стены раскачиваются, и этому нет ни конца ни края. Не заснуть и не проснуться. С каждой сыгранной песней Глеб думает, что он точно не доживёт, что он уже умирает и этому нет конца и края. Дыхание не своё — чужое, руками управляет кто-то третий, ногами — четвёртый. С ним почти всегда так на концертах, но сегодня накрывает особенно. Близость последней песни не даёт полностью погрузиться в остальные, хотя, судя по зрителям — он не лажает. Ну или лажает не так откровенно, как кажется. Когда Вадик отставляет гитару, а остальные парни уходят со сцены, Глеб не может встать на ноги — коленки трясутся так, что кости под ними точно развалятся, если на них опереться. В висках пульсирует сильно — аж зубы сводит. — Глеб. Кто-то шёпчет его имя, он мотает головой в одну сторону, потом в другую, наконец, фокусируется на фигуре Вадика, на его лице. Тот кивает, а Глеб иронично думает о том, что на кивок нужно наложить табу, кто вообще придумал, что это может подбадривать. Когда он всё-таки усмиряет свои ноги и добирается до микрофона — оказывается, что Вадик уже всё объявил и, видимо, ждёт отмашку. Через пару секунд Глеб понимает, что отмашку ждут от него. Какое-то ещё количество секунд Глеб не может сделать вдох, а когда это в итоге получается — то никак не вспоминается, как выдохнуть. Он обхватывает микрофон одной рукой и закрывает на секунду глаза. Смотри на меня. — Смотри на меня и всё будет хорошо. — Вадик говорит это так спокойно, так обыденно и привычно, что Глеб ему верит. Всё в порядке. Не переживай, всё решим. Да придумаем что-нибудь. Не боись. А что такого… Глеб верит в каждую из этих фраз с детства. Глеб привык верить брату, потому что… а зачем не верить? В пустом классе, в который привёл его брат открыто окно и прохладный воздух приятно остужает заавлевшие щёки. Глеб на секунду отвлекается на мысль о том, что это странно: вот есть пустой кабинет, окно открывается, не жарко, но им приходится ютиться внизу. — Просто смотри на меня. Начнёшь, а дальше я аккордом подхвачу и всё. — Вадик смотрит на Глеба снизу вверх, уложив пальцы на пожелтевшие от времени клавиши. — И всё, — угрюмо подхватывает Глеб, скребёт пальцами колкий подбородок. Он думает, что нужно было сначала довести песню до конца, а потом уже приносить в группу. Он думает, что нужно было ещё немного посидеть над ней одному, чтобы быть уверенней в том, что написал. Он думает, что хочет написать еще сотню песен, лишь бы Вадик реагировал на них так же, как сегодня на эту. — Давай ещё раз и пойдём к нашим, цигель-цигель. Глеб кивает. Глеб кивает, время отмирает, он переводит взгляд в зал и начинает петь. Голос дрожит, скрипит, хрипит, но взбирается всё выше и выше. Нота настолько хрупкая, что есть ощущение — ещё секунда, и он точно не выдержит, потеряет контроль, разобьёт. Но Глеб аккуратно ставит все звуки на место, как мамин хрусталь в сервант, и затем вступает аккордом Вадик. Обволакивает голос брата силой и спокойствием, будто обхватывает своими руками дрожащие от напряжения ладони Глеба, чтобы тот точно ничего не уронил. Смотри на меня. Глеб чуть отводит взгляд в сторону и цепляется за крылья черной птицы на краю фортепиано, которая взмахами уносит песню всё дальше и дальше. Мы летим, Вадик, чувствуешь? Мы летим.

***

Вадик дёргает дверь. Глеб забегает в подъезд, почти падает на стену, тыкается в неё сначала ладонями, потом плечом проезжается и после спиной приваливается, наконец. Дождь хлещет безудержно, всё ещё громко, потому что Вадик не заходит внутрь, держит дверь приоткрытой и стоит на пороге, будто надеется, что потоп вот-вот закончится. Он стоит в мягком молочном свете, смотрит наружу, молчит. И Глеб тоже молчит, рассматривая промокшие носки потёртых кед. — Пойдём выше, это надолго. Вадик закрывает дверь, проходит мимо Глеба, зачем-то на секунду сжимая его плечо, и начинает подниматься по лестнице. Они не забираются далеко — буквально на втором пролёте пришвартовываются, потому что там стоит пепельница из консервной банки, а они — Самойловы — мальчики приличные, на пол пепел не сбрасывают. — Да уж…зарядило. — Вадик оглядывает шумную стену воды, складывает на подоконник батоны и пирамидки с кефиром, которые упрятал под куртку, чтобы не намокли. Глеб смотрит на него из-под опавших от дождя отросших кудрей. С кончика носа падает капля, он ловит её языком, проглатывает и трёт переносицу костяшками пальцев. Но щекотка не проходит. У него она, оказывается, внутри. Да такая, что он еле выдерживает, чтобы не заелозить, не задёргаться, пытаясь прогнать её. Кышь, кышь, ты чего тут расселась, растопырилась, думаешь тебе рады? Вадик дёргает на себя створки окна, снова пускает в подъезд шум майской грозы, приваливается бёдрами к подоконнику и достаёт пачку сигарет. Он затягивается никотином глубоко, жадно, так, что даже Глеб чувствует горечь табака в своей глотке. Такое неподдельное наслаждение сигаретой завораживает и Глеб, как будто бы даже неосознанно, делает шаг вперёд. И ещё один. И теперь тянется губами к сигарете, зажатой между пальцев брата. Тот не противится, наблюдает и чуть склоняет голову к плечу, как будто бы какой-то только известный ему одному опыт ставит. — Надеюсь, они не разойдутся там, пока мы тут кукуем. — Вадик как будто бы слегка снисходительно усмехается, тянет сигарету себе в рот и снова слегка отставляет руку, чтобы брату было удобнее курить. Глеб затягивается слишком поспешно, быстро. Что-то в этом есть такое, что хочется распробовать. Сигарета, раскуренная на двоих, вкус фильтра после брата. Что-то в этом есть такое — шум майской грозы, свежесть из окна, замерший тихий подъезд. Всё будто бы нереальное, похожее на сон. Или сон во сне. — Да куда они разойдутся. — Глеб откликается внезапно охрипшим голосом, не смотрит на Вадика, почему-то не смотрит, а щёки так пылают, словно температура поднимается. Мама, несите аспирин. — Ну да, ключи-то мне сдавать на вахту, — громко усмехается Вадик, внезапно нарушая вязкий ритм неловкого недоразговора. Глеб поднимает взгляд на брата, хмурится, не понимает этого странного веселья. Ему не до смеха совсем, ему непонятно, тревожно, волнительно, жутко. Перед глазами мелькают кадры другого подъезда, где было так жарко от близости, где они стояли так же близко, нет — ближе. Что в этом взгляде видит Вадик — Глеб не знает. Возможно, ничего. Ничего из того, что происходило уже не единожды и что Глеб никак не может выкинуть из головы. Но ничего — значит всё? Иначе зачем Вадик снова затягивается, чуть запрокидывая голову, не прерывает зрительный контакт — так Каа гипнотизирует жертву — а затем протягивает сигарету брату. Глеб ведётся. У Глеба нет никаких шансов. Ему только дай повод склониться ближе, даже если нужно будет упасть. И Вадик заманивает, отводит сигарету ровно так, чтобы поймать губы брата своими. Это, думает Глеб, не похоже ни на первый, ни на второй, ни даже на третий раз. Это уже тот поцелуй который давай-мы-спрячемся-от-всех-и-будем-целоваться. Это уже тот поцелуй, когда слишком ясно, что всё не просто так. Это тот поцелуй — после которого ходят вместе в кино, провожают до подъезда и совершают нелепые действия, вроде закидывания руки на плечо во время прогулки. Глеб ныряет сразу и с головой. Он подаётся вперёд с таким откликом, что зубы слышно сталкиваются, однако без потерь, и никто не прерывается. Вадик тут же незаметно тушит сигарету, словно делал это уже тысячу раз, и Глеб мог бы приревновать (с кем была эта тысяча раз), но это чувство придёт позже, а сейчас он хватается за плечи брата и льнёт к нему всем телом. Почему-то очень хочется почувствовать Вадика каждой клеточкой. Хочется, чтобы тот опустил руки, потрогал за поясницу, за бока, за плечи, да куда угодно, только бы понял, ощутил всем собой, что Глеб дрожит. Потому что он дрожит так, как если бы оказался в одних трусах в суровой уральской зиме дольше, чем на тридцать секунд. Это всё ты, думает Глеб. Это всё — ты. Это — каждая секунда, каждая мурашка, каждый мой не-вдох — ты. Всё совершенно чужое, совершенно другое, всё совершенно не я — кроме тебя. Вадик медлит, и кажется, что ещё немного, и вовсе отстранится. И когда Глеб думает, что всё оборвётся прямо сейчас — брат притягивает его ближе, обхватывая своими руками. Глеб чувствует это, как свою победу и, выбиваясь из ритма, шарится языком во рту Вадика, но тот гладит ладонями по спине, словно успокаивая, а потом выныривает наружу и шепчет. — Тише. Тише. Не спеши. А Глебу очень надо успеть, потому что страшно, потому что бездна дышит в спину. И если открыть глаза, то она украдёт обоих, затянет в себя, проглотит, не пережевывая. Вадик, неужели ты её не чувствуешь? — Не спеши. Брат дышит Глебу в лицо, будто бы пытаясь его согреть, и Глеб кивает бездумно, слепо. Делает вдох и снова с отчаянием самоубийцы тянется губами. Но сегодня смерти нет. Вадик подхватывает поцелуй, укладывает руки Глеба себе на плечи и крепко прижимается. Возможно, это всего лишь урок от старшего брата. Мол, окей, я понял, что тебе надо научиться, давай я буду твоим проводником в этот сладкий мир. Но Глебу так не нужно. Он воспринимает это прямолинейно: я хочу целоваться с тобой. И именно этот мир — сладкий. Всё происходит медленно, вязко, осознанно, неотвратимо настолько, что тело становится гутапперчевым, подтаявшим. Они вместе двигаются в такт друг другу, навстречу друг другу. Ещё несколько секунд и Глеб оказывается прижат спиной к стене. Это капкан, думает Глеб. Это ловушка, лабиринт в котором нет выхода. Невозможная фигура, оптическая иллюзия. Твой чёртов треугольник Пенроуза, которыми ты, Вадик, изрисовывал все клочки бумаги в доме. Выучил, наконец. И меня в него заманил. Внизу живота закручивается узел, болезненно впиваясь куда-то под рёбра. У Глеба кружится голова. Он хватается за плечи брата, пытаясь заземлиться, найти точку опоры, выплыть, но всё равно падает всё глубже и глубже в эту бесконечную кроличью нору. Он притирается пахом к брату, даже не вполне осознавая, что конкретно делает. Просто так нужно. Так — необходимо. Когда Вадик, наконец, накрывает его возбуждение рукой через ткань — Глеб стонет. На весь этот невинный подъезд пошло стонет. — Тихо! Вадик шипит, грубо накрывает рот брата ладонью, а второй лезет в штаны Глеба. Всё происходит быстро? Быстро. Глебу хватает нескольких резких движений, и потом он снова тихо стонет в пальцы Вадика и кончает, слегка оседая. Стена неприятно холодит вспотевшую под футболкой и курткой спину. Руки Вадика исчезают отовсюду, и воздух между телами тоже оказывается холоднее, чем пару минут назад. Глеб потерянно смотрит вниз на свои кроссовки и ботинки Вадика, которые исчезают из поля зрения. После ошеломительного жара наступает ледяной ужас. Бездна съедает Глеба безвозвратно. Он весь как будто бы сжимается, застывает, боясь поднять взгляд и не увидеть Вадика рядом. Дрожащими пальцами Глеб тянется застегнуться, но тут в его видимом пространстве снова показывается рука брата с платком. — Вытрись, пожалуйста. — Голос звучит пощечиной и насмешкой. Или Глебу это только кажется. Он торопливо выполняет то, что нужно и, наконец, выпрямляется. Вадик смотрит настороженно, но не презрительно. Может быть, с голосом и правда показалось. Глеб смущенно сминает грязный платок, словно пытаясь спрятать его в своей ладони. Потому что это свидетельство произошедшего. Улика. Глеб каким-то непонятным образом понимает, что он может выдержать её наличие, но что касается Вадика — про брата такой уверенности у Глеба нет. Он готов съесть этот кусок ткани лишь бы только презрение точно оказалось всего лишь надумкой собственного воображения. Лишь бы Вадику не было стыдно. — Идём. Дождь закончился, — спокойно, обычно сообщает Вадим, подхватывает пожитки и начинает спускаться вниз. Платок обратно он не просит, и Глеб расценивает это, как знак, что напоминать о произошедшем не нужно. Глеб расценивает это, как-то, что брат отдаёт ему на хранение этот секрет. Глеб расценивает это, как возможность не забыть ни секунды из этого подъезда.