I don't wanna break it, just want it to bend

Родной дом встретил его привычной ночной прохладой и выключенным светом. Всё такой же побитый, лохматый и дико уставший он заторможено открывает входную дверь. От обычного запойного возвращения это отличается тем, что он трезв как стёклышко, в его кармане золотая карточка с десятками миллиардов вон, а на кухне лежит мёртвая мама. Медленно опускаясь рядом с холодным телом, он обнял себя за плечи глупо зовя маму, словно надеясь на то, что она всего-лишь спит. Или привычно наказывает молчанием за то, что опять шлялся чёрти где. Ей можно, пусть ворчит, кричит и обзывает, лишь бы оказалась жива. «Мама, я принёс денег, я выплачу все долги, мы сможем безбедно жить.» Но ответа так и не поступило. Её больше не волнует где её непутёвый сын, как прожить следующий день и где взять денег. Ей больше не больно. А ему будто заживо вскрыли грудную клетку и выпотрошили внутренности, тщательно, с особым пристрастием, не оставляя ни одного живого нетронутого уголочка. Только потеряв понимаешь чем дорожил, да? Привычные дешёвые сигареты рвут глотку. С дымом изо рта выходят слова, сказанные очень тихим и жутко хриплым голосом, но ни его, ни человека по ту сторону телефона это не беспокоит. Между пальцами мелькает мятая картонная визитка со смазанными чернильными цифрами. На этот раз его не просят представиться - сразу ставят перед выбором. Предложение, от которого откажется любой нормальный человек. Поджигая окурком визитку он лишь мимолётом задумался над этим. Его извечная человечность, настоящая гордость, умерла ещё год назад, когда над ним глумился посланник божий, пока он, связанный и обессиленный, валялся на сырой обочине давясь проклятой кредиткой. Вместо микроавтобуса его ждал лимузин. И даже без усыпляющего газа. Они знали: его выбор был окончательным. Не будь это так – не набрал бы номер в третий раз. Головой он это понимал, но признаваться в этом отказывался – неприятно, когда тебя видят насквозь. В салоне играл лёгкий джаз, а на соседнем сидении лежал идеально выглаженный строгий костюм тройка, похожий на тот, что ему вручили перед финалом. Рядом стояли лакированные туфли, чуть дальше разместился плащ с глубоким капюшоном и завершала эту картину фигурная тяжёлая маска. Единственная заинтересовавшая вещь за время поездки была осмотрена, ощупана, проверена на прочность и, наконец, примерена своим новым и единственным владельцем. Села как влитая, ощущалась как вторая кожа. Часы тянулись бесконечно долго, но ему не привыкать. Прожив более года в таком подвешенном состоянии время перестало быть ощутимой проблемой. Оно вообще перестало быть хоть чем-то, что имеет вес в его жизни. К приезду он успел не спеша выползти из своих затхлых вещей и надеть предложенную форму. Всё, вплоть до носков, оказалось идеально по размеру. Вглядываясь в отражение, что глядело на него из тонированного окна, ему казалось, что на него смотрит некто святой – вся его одежда светилась неестественной белизной, глазу попросту не за что было зацепиться, лишь чёрный крест поперёк маски напоминал о грязном содержимом, выделяясь тёмным пятном среди слепящей чистоты образа. Создатель игр был человеком куда более влиятельным и жестоким, чем казался на первый взгляд. Более 25-ти лет эта мясорубка исправно работает под его влиянием, питаясь заоблачными ставками сотен богатеев со всего мира, используя им на потеху жизни тысячи отчаявшихся людей, что добровольно идут в неё в надежде выбраться из грязи. Без тени сомнения, на пути к обещанной лучшей жизни, ещё не зная, что это билет в один конец. Он сам был таким, шагнул в пропасть и чудом избежал лезвий. Но первая ошибка ничему не научила, поэтому он наивно шагнул туда во второй раз. Ещё одно чудо свершилось, но в этот раз урок он усвоил. Поэтому в третий раз вернулся не как мясо для фарша, а как тот, кто запустит эту мясорубку. Как удачно сложилось, что именно сейчас старику понадобился кто-то, кто встанет во главе этого убийственного механизма вместо него. Удивительное совпадение, но почему-то он совсем не удивлён. На словах всё просто: курируй, но не помогай; наблюдай, но не вмешивайся; осуждай, но не перечь. Слишком много всяких «но», но не ему жаловаться. Работы много, правил море, нюансов тьма… Отличное начало для погружения с головой в новую рутину. Никаких больше мыслей о прошлом – при всём желании не сможешь думать о чём-то кроме нескончаемого потока обязанностей. Казалось бы есть редкие перерывы во время первых игр, где он в своём кабинете, сидя в роскошном кресле перед огромным монитором, не спеша потягивает белое игристое. Чем не возможность призадуматься о былом? Вот только даже в такой непринуждённой обстановке он вынужден наблюдать и анализировать. Всё ли идёт как надо? Персонал не халтурит? Оборудование не сбоит? Игроки в равных условиях? Так много всего, что голова идёт кругом. Без бокала другого он бы давно свихнулся. Ещё вчерашний разгильдяй оказался очень даже способным руководителем, его мама была бы приятно удивлена такими скрытыми талантами. Жаль только, что для их открытия пришлось прожить больше 45-ти никчёмных лет и свести её в могилу. Что ж, у каждого свой жизненный путь и никто не обещал, что на его будут радужные пони. Хоть сейчас и хоть где-то он смог пригодиться, твёрдо встав на ноги и укрепив своё положение настолько, что стал не просто очередным винтиком в этом огромном хитросплетённом механизме, а его прочно припаянной опорой. Старик безумно доволен, всё никак не нарадуется угодившей на его бойню овечке. И это несмотря на прогрессирующий рак. Умеет находить радость в мелочах, да? На откровенную дерзость тот лишь заливается хохотом. Даже искрящуюся драгоценностями золотую маску совы он перестал надевать с их первой встречи. Зачем прятаться от самой преданной зверушки? Успешно накинул на него ошейник, маску, секундой позже отпуская поводок. А смысл, держи не держи – он никуда не убежит, даже не дёрнется. Некуда. Не за чем. Онкология сама по себе не плодородная почва для умных мыслей. Скорее наоборот, рассадник для самых глупых и ставящих под сомнение адекватность решений. Предложи ему кто-нибудь ещё раз сыграть в эти игры и этот кто-то вместо ответа получит полную обойму по суставам. А этот старый больной идиот собирается на всех парах, сверкая пятками, пойти в кишащее отчаянием пекло. Конечно не в его стиле осуждать пожилых и немощных – его начальник с годами стал вызывать лёгкое переживание, а иногда и искреннее сочувствие за очередным почти семейным ужином – но даже это было выше его сил. На уговоры вступить чуть позже не поддался, от предложения сыграть в пару игр и уйти отмахнулся, даже от информирования персонала об его участии открестился. Не будет, видите ли, такого же азарта от участия, если всё будет контролируемо и спланировано. Хорошо, пусть будет по-твоему, уж не пеняй на общежитие, а не люксовый номер, на сухпаёк, а не блюдо от шеф-повара, и на строгие, почти тюремные, условия. «Равенство и одинаковые возможности для всех игроков, без исключения» – одно из первых правил, что было выучено подобно молитве в первые дни его работы. То самое, которому будут следовать все, кому не посчастливиться оказаться под его надзором. Даже создатель. И всё же глупые отголоски эмоций не дают бесстрастно наблюдать за происходящим. Взгляд то и дело падает на старика с почётным 001 номером, к которому ещё до начала игр привязался игрок под номером 132, за которым приклеенным хвостиком бегал 133. Похоже эти двое крайне неравнодушны ко слабым и потерянным. За такими особенно интересно наблюдать – никогда не знаешь наверняка как и отчего затрещит по швам их тонкая душевная организация. VIP-ам становится скучно, когда такие люди доходят до финала, оставляя позади более сильных лошадок. Им доставляет большее удовольствие, когда перспективные скакуны окончательно отметают человечность, вгрызаясь зубами в других игроков, буквально вырывая победу из чужих рук. Им нравится зрелищность и жестокость момента. Ему нравится, как чужая душа покрывается неповторимыми трещинами, коря себя после каждого плохого поступка. «Создателем» тот называл себя не от большого самомнения, а оттого что знал как играть и выигрывать во все существующие игры – как иначе объяснить тот факт, что безнадёжно больной старик, без какой-либо поддержки с его стороны, смог пройти первые три игры он ещё не придумал. Нет, тот не просто до сих пор не выбыл, а смог обрасти сильной и надёжной командой, что не бросила его даже во время дополнительной игры. Чудеса да и только. А может дело было в братьях, 132 и 133, что ревностно опекали и его, и друг друга, и всю их новоиспечённую команду. Сказывалась профдеформация – мужчины оказались не простыми бедняками, а вполне добросовестными сеульскими полицейскими, пусть и в прискорбном положении. Градус интереса повышался. В четвёртой игре братья решили разделиться – 132 не смог оставить бедного старика без пары. Впервые он видит как чья-то жалость сыграла им же на руку. Прикрыв глаза он мог без труда представить, как стремительно разрушился чужой мир, кусочек за кусочком, теряя свет, цвет и еле живую волю к победе поступи они иначе. Но избежав одну дилемму они оказались перед другой: наступить на горло принципам и позволить себе побыть эгоистом или верно идти по пути понимающего альтруиста? Оба шагнули за грань. Верное решение. Это место не жалеет наивных добряков, не помогает порядочным и не поддерживает праведных. Здесь каждый сам за себя. Любыми способами и любыми методами. Короткий приказ по рации и солдат стреляет в стену, по динамику раздаётся равнодушное «игрок 001 выбыл», а заигравшегося старика почтенно уводит свита офицеров прямиком к его кабинету. Он выбыл, игра окончена, всё честно. Немного не по правилам вести его обратно, вот только ему и так недолго осталось. Он не станет отнимать уходящую сквозь пальцы жизнь обречённого, пусть сотрясёт воздух своим присутствием ещё немного. Это ни в коем случае не привязанность, простое уважение к умирающему начальству. Да, именно так. Очередной бокал игристого он потягивает не спеша, позволяя себе отвлечься на горькое послевкусие. В память о погибшем, 132 уж было взял первый номер, а 133 второй, но подошедший 096 надавил на жалость, вынудив мужчин забрать два оставшихся – 15 и 16. Один за одним игроки надеялись на свою удачу, но та, без толики сожаления, раз за разом отворачивалась от них. Видимо, она уже выбрала в любимчики дуэт братьев, оставив остальных на произвол суровой судьбы. Пятая игра только началась, а уже половина погибла, как печально. Смотреть на чужую смерть было до боли привычным занятием. Возгласы недовольства от проигранной ставки и надменные хохоты отходили на второй план, VIP-ы знали что в этом месте им позволят вести себя даже хуже тех, за кем они так увлечённо наблюдали. «В порочном месте отдаться греху и не грех вовсе», — думает каждый за сияющей золотом звериной маской. За столько лет он привык ко многим выходкам, чего только стоили постоянные подкупы и заигрывания, отчего было лишь вопросом времени когда выработается рефлекс «игнорируй звериные морды пока они не обратятся по делу». В конце концов, он им ни друг, ни партнёр и даже не прислуга. Он Ведущий, а они приглашённые к нему на шоу особые гости, так пусть ведут себя в гостях как положено. Таймер медленно менялся, время было почти на исходе. Их осталось трое. Всего трое, а ведь было больше 450. Похоже 017 что-то знал о стекле, раз так долго всматривался в плиты, словно сравнивая, после чего уверенно передвигался вперёд. На его счастье VIP-ы слишком увлечены бессмысленным выпендрёжом друг перед другом, чтобы заметить разворачивающуюся картину. Это хорошо, не придётся вмешиваться в игру, лишая несчастных последнего шанса на успех. Но эти падальщики словно чувствуют когда на экранах спадает напряжение, начиная сетовать на скуку. Секундное игнорирование красочных намёков перетекло в неожиданный поворот событий. Он даже сделать ничего не успел, 132 сделал всё за него. Начавший паниковать 017 застыл перед последней платформой не решаясь идти дальше, крича на мужчин чтобы шли вперёд сами. Похоже что-то мешало ему понять где какое стекло. На это старший из братьев, вместо привычных долгих и мягких уговоров, молча толкнул мужчину на переднюю плитку. Жаль только, что неправильную. Под чужой затихающий крик он окликает оцепеневшего 133, продвигаясь вперёд к финишу. Они успевают дойти до конца на последних секундах, после чего плиты одна за одной взрываются, разлетаясь во все стороны миллионами осколков. Действительно, интересная игра. Финишная прямая. Несмотря на произошедшее, именно этот момент вызывает в нём странное волнение и какое-то лёгкое предвкушение. Бывало такое, что к последней игре в живых оставался один человек, бывало что с дюжину, а бывало всего несколько, но к утру, почему-то, доживал лишь один. На пути к концу всегда разворачивался необычный сценарий, но сам конец был всегда неизменен – победитель может быть только один. Последний ужин, в сравнении с местным пайком, был чрезвычайно роскошным, а сидящие напротив в нарядных чёрных смокингах мужчины лишь подчёркивали важность момента. Они уставшие, раненые, замученные и сгорбленные под весом пережитых событий из последних сил орудовали приборами, упрямо стараясь смести со своих тарелок всё, до последней крошки. Вот только перед смертью всё равно не надышишься. В этом году последнюю шестую игру дали выбрать ему, и он не мог думать ни о чём, кроме неё. «Игра в кальмара». Причина всего. С неё всё началось, ею всё и закончилось. Но сегодня она лишь начинает новую главу в его жизни, при этом ставя точку в чужой. Иронично, не правда ли? Тихая усмешка горчит сильнее алкоголя, что ему впихнул не терявший надежду VIP-гость. Может он когда-нибудь сломается под них, глупо отрицать такую вероятность, но это точно не сегодня. Разворачивающаяся картина на промокшей от дождя арене была куда притягательнее, чем перспектива забыться в тепле чужого тела. Выверенные движения, заготовленные отмазки, отдельный кабинет и вот он почти приклеился к стеклу, не в силах отвести взгляда. Мужчины, что всю игру были друг за друга горой, сцепившись катались по мокрой земле, применяли друг на друге заученные приёмы из самообороны, целились остриём ножа в жизненно-важные точки. Один оставил надежду и принял условия новой реальности, второй не был готов отпустить свою человечность, упрекая в этом старшего. Вот она, его любимая человеческая натура. Двое одинаковых людей оказались в одних и тех же условиях, но даже так сломались под разным углом, трескаясь неповторимым узором под тяжестью собственных мук. Раздался тихий писк лежащей под рукой рации. Что, 133 хочет остановить игру? И это в шаге от победы? Неужели решил наказать брата иначе, показав что идя по головам всё равно нельзя получить желаемого? Или же просто не смог смириться с его поступками? Шагнул за грань – так и иди дальше. Старший отказал. Это было ожидаемо-- Ох? Почему-то он уверен, что под маской у него такое же глупое выражение лица, как у 132. Всё же они и представить не могли, что на отказ мужчина отреагирует настолько… радикально, воткнув нож в собственную шею. До последнего решил оставаться хорошим человеком, да, 133… Нет, Хван Джун Хо. Интереса ради он решил получше вчитаться в чужое досье: долгов не имел, работал в полиции, служил верой и правдой, но был до смешного предан своей службе и семье, из-за чего, увязавшись вслед за горе-братом, оказался здесь. Печальный финал для того, кто должен был смеяться с редких рассказов дурачков о подобных местах, а не валяться в грязи с торчащим в горле ножом, давясь собственной кровью. Лёгкая боль в груди от отчаянных криков по ту сторону стекла вернула в реальность. Пора заканчивать. Всё тот же лимузин вызывал смешанные чувства, как и сидящий напротив связанный обессиленный мужчина. Обычно развозом победителей занимались старшие офицеры, но в честь полноценного дебюта и хорошего, от прошедших игр, настроения старик настоял на его личном присутствии в этот особый момент. Обычно он избегал разговоров о чём-либо кроме работы, совершенно не горя желанием вспоминать о внешнем мире, чего уж говорить о том, чтобы самому туда вернуться. Но сегодня… Сегодня всё было не как обычно. И это манило. Сидения приятно прогибались, подстраиваясь под вес тела, большой капюшон вместе с плащом был отброшен в тоже мгновение, как машина тронулась, а маска аккуратно снята. Смотря на выделяющийся чёрный крест, он заученно поздравил мужчину с победой. Тоже самое, что он произносил прошлым победителям по громкой связи на месте последней игры, только в более интимной обстановке. Но этого казалось мало. Внутри всё распирало от, казалось бы, забытых эмоций, в голове крутились моменты из чужой игры, облачаясь в осознанные предложения. Впервые за эти годы он задумался о чём-то другом – своих чувствах и эмоциях – и охотно хотел этим поделиться. Старик точно обведёт этот день красным маркером. Мужчину... Хван Ин Хо мало волновали чужие переживания и мысли. Перед глазами у того до сих пор стоял брат смотрящий с щемящей надеждой, тянущий к нему руку и умоляющий всем своим видом пойти с ним. Вернуться домой. Вместе. Но он убил его. Своими действиями, своим решением, своим отказом. Убил его же руками. Он не хочет быть здесь, ослеплённый и обездвиженный, выслушивая равнодушные поздравления с дрянной победой. Его раздражает быть здесь, слушая о чужих переживаниях касаемо его с Джун Хо ситуации. Его до невозможности злит быть здесь. Поэтому он сидит как можно тише, старательно выворачивая руки, пытаясь ослабить верёвки, представляя, как на ощупь найдёт говорящего, сомкнёт кольцом пальцы на чужой шее и будет держать. До синяков, до онемения, до хрипоты. Лишь бы заткнулся. Лишь бы отпустило. Предавшись привычной меланхолии он чересчур расслабился, а постепенно уходящее на глазах игристое ситуацию совсем не улучшило. Для него уж точно. Для Ин Хо же выдалась прекрасная возможность приступить от мыслей к действию. Резкий рывок, треск верёвок, опрокинутый стул, пролитый бокал, звон разбитого стекла – какофония звуков неприятно отдавалась в плывущем сознании. Тупая боль где-то сверху не помешала нависнуть над чьим-то замершим телом. Застрявшие в волосах осколки вызывали зуд, стекающий по лицу алкоголь вперемешку с кровью до трясучки хотелось стереть, а пропитанную влагой повязку на глазах сорвать, но держать чужие плечи было приоритетнее. Если он хоть немного пошевелится, то мир окончательно закружится юлой. Это было необходимостью. Тонкие плечи казалось в любой момент могли сломаться под весом чужого тела, но оказались надёжной опорой. Первичный шок прошёл в момент, когда он на рефлексах огрел вскочившего с места мужчину бутылкой по голове. На его место пришло другое чувство, что-то тёплое и липкое, постепенно обволакивающее с головы до пят. Кто же знал, что ему так не хватало быть прижатым к сиденью другим мужчиной? Вот и он не знал. Тепло сменялось давно забытым жаром... Может это всё результат смеси адреналина и алкоголя в крови, но в пах отдавало нещадно. Хватка на плечах то слабела, то усиливалась, нависший над ним мужчина постепенно приходил в себя. Чужое колено нашло опору между его бёдер, но постепенно упёрлось в причинное место, вызывая сдавленное мычание. Секундное замешательство сменилось странным любопытством. И вот мужчина вновь давит на чужую промежность, вызывая целые мириады изменений в до этого спокойно лежащим под ним теле. Его плечи сжались, а дыхание участилось, вызывая мурашки по мокрой от пота коже. Не отдавая отчёта в своих действиях он откинул разбитое горлышко, бездумно схватился за чужую вспотевшую рубашку и потянул мужчину на себя, сталкиваясь губами в грубом поцелуе. Чтобы окончательно не придавить лежащего под ним человека, Ин Хо срочно отпустил приятную на ощупь ткань пиджака и упёрся локтями в кожаное сиденье, ни на миллиметр не отстраняясь от податливых губ. Ему нужно было выплеснуть накопившиеся эмоции. В его положении крушить и ломать не получится, а второй возможный способ выпустить пар – покушение – с треском провалился, ему ничего не остаётся, кроме как принять правила очередной безумной игры. Если жизнь даёт лимоны – делай лимонад. А если бездушный ублюдок, что заведует этой пыточной, сам подставляется перед ним, то глупо этим не воспользоваться. Аморально, грязно, безнравственно… но не всё ли равно? Он уже шагнул за грань и вряд-ли имел хоть какое-то право повернуть назад. Бросаться в омут с головой бывает приятно. Особенно когда в этой голове нет ни одной связной мысли, сознание плывёт от голодных поцелуев, перед глазами мутная дымка (а у кого-то непроглядная тьма), а в штанах непривычно тесно. Пытка коленом становилась невыносимой, отчего он резко впечатал нависающего мужчину в высокую спинку кожаного сидения, седлая неугомонные ноги. Тот был выше, но кого это волновало, когда от горячих прикосновений мозги плавились, как мороженное на солнце. Не до запоминания примет, когда верхняя одежда отлетала в разные стороны, а на истекающем от естественной смазки члене ощущается холодное прикосновение чужих длинных пальцев. Въевшееся привычка контролировать не отпускала даже сейчас, наоборот подначивая взять всё в свои руки. Буквально. Обхватив оба члена, он несильно сжимает их проводя сверху вниз, вызывая у обоих звёздочки в глазах. Рука, будто сама по себе, набирает темп, заставляя давится воздухом от непривычных, но до дрожи приятных ощущений. Ин Хо с силой сжимает тонкую талию, на ощупь находит чужое лицо и, грубо хватая, притягивает к себе за подбородок. Он злой и возбуждённый, он кусает за губы, толкается языком и не даёт отстраниться для вдоха, хотя сам вот-вот задохнётся. А он ему позволяет. Понимает, что обоим это нужно. Одному чтобы почувствовать забытые эмоции, другому чтобы выплеснуть накопившиеся. С непривычки обоим приятно. Они продолжают целоваться, хоть горький привкус вина с металлом неприятно оседает на корне языка; всё теснее жмутся друг другу, хоть от бьющего в нос запаха алкоголя и пота хочется отвернуться; а мелкие осколки больно царапают пальцы, но не останавливают оттого чтобы зарыться в чужие взмокшие пряди. Обстановка совсем не располагает, место крайне неудобное, а партнёр – последний человек, с которым хотелось бы оказаться в такой ситуации. Но именно абсурдность происходящего и подстрекает, физическая боль от грубых прикосновений отрезвляет, а противоречивые эмоции вновь сносят голову, смешиваясь в ядерный коктейль всевозможных чувств. Самый неожиданный исход торкает сильнее, чем желанный финал – он об этом знает давно, другой понимает в процессе. Широкая рука опускается на его, удваивая ощущения, и их накрывает. Уткнувшись лбом в чужое плечо, он отчаянно желает разжать руку, для него этого слишком много. Ин Хо бьётся затылком о спинку, сжимая его руку не позволяя отстраниться, ему хочется большего. Но хорошего должно быть в меру. Незаметно подняв руку он нажимает куда-то за спинку кресла, после чего салон начало наполнять густым дымом. Напоследок мазнув губами по грязной щеке, он сползает с чужих колен надевая отброшенную на пол маску. Сбившаяся в процессе повязка открыла вид лишь на чьи-то растрёпанные чёрные волосы и покрасневшие уши, а из-за накатывающей сонливости он едва мог различить отдаляющийся чисто-белый силуэт. Эта ночь запомниться по разному, хоть они и делят одни воспоминания на двоих. Для него это была минутная слабость, отдушина после приевшейся рутины. Для Ин Хо это стало окончательной точкой в его прошлом и началом чего-то нового. Кто знает, может их пути ещё пересекутся. Ки Хун искренне надеется, что нет. Он хотел бы встретиться с ним в других обстоятельствах, он мог бы попробовать быть с ним при других обстоятельствах. Но только не так. Приведя себя и отключившегося мужчину в порядок, Ки Хун пересаживается поближе к окну, задумчиво глядя на яркие огни ночного Сеула, позволив себе ещё немного отдохнуть от работы. Ах, как же быстро летит время...