VIP

Танос медленно приходит в себя. Сознание возвращается тяжело, словно пробираясь сквозь густой туман. Веки будто налиты свинцом, каждый миг пробуждения приносит с собой новую волну мучительного дискомфорта. В ушах звенит, словно остаточный звук далекого взрыва, вибрация отдается глухо где-то в глубине черепа. Попытка открыть глаза заканчивается провалом — на них что-то накрыто. Повязка? Черная пелена затмевает зрение, и страх с недоумением перекатываются внутри. Подбородок пульсирует тупой болью, каждое движение головой отдается в челюсти, будто она разбита или стянута каким-то неестественным давлением. Слабость в теле ощущается непривычно — он, некогда всесильный, сейчас уязвим. Как он оказался в таком состоянии? Где он? Субон пытается повернуться, напрягая каждую мышцу, но тело словно принадлежит не ему. Попытки встать оборачиваются провалом: он лишь жалко извивается, как червяк, прилагая отчаянные усилия, чтобы вырваться из невидимых оков. Плечи горят от напряжения, а руки, связанные за спиной, едва шевелятся, ограниченные тугими путами. Обездвиженность довлеет над ним, превращая каждое движение в жалкую имитацию свободы. Внутри растет паника. Мысли путаются: где он? Кто это сделал? Его дыхание становится сбивчивым, как будто даже воздух здесь пропитан чем-то давящим, чуждым. Игрок судорожно пробует выгнуться, напрячь мышцы, но единственное, чего он достигает, — это глухой хруст суставов и новая вспышка боли в плечах. Ладони ноют от впившихся веревок, а пальцы, обескровленные и онемевшие, едва ощущают окружающий мир.  Парень открывает рот, пытаясь закричать, вырвать из груди хоть какой-то звук, но вместо этого из горла вырывается жалкое, приглушенное мычание. Рот стянут грубой тканью или кожаным ремнем, и каждый вдох отдается в легких тяжелым хрипом. Он напрягается, выдыхая с яростью, снова и снова пробует издать крик, но звук утопает в собственной слабости. Мир вокруг остается глух и безразличен к его отчаянным попыткам. Вибрация собственного мычания отдается в голове, разжигая беспомощность и отчаяние. Горло саднит от натуги, а во рту чувствуется неприятный привкус пыли и чего-то металлического. Он пытается встряхнуть головой, сбросить намордник, но ремни сидят слишком крепко, не оставляя ни малейшего шанса. Паника нарастает, словно затопляя сознание, когда до ушей доносится новый звук — отчетливый стук туфель, раздающийся где-то поблизости. Кажется, это кафельный пол, гладкий и холодный, отражающий каждый шаг, как эхо в пустоте. Шпилька бьет о поверхность с едва уловимым металлическим отзвуком, и этот звук, такой четкий и ритмичный, разрастается, будто заполняя все пространство вокруг. Шаги становятся громче, ближе, и от их ритма у Субона по телу пробегает дрожь. Он напрягается, замолкает, замирает в своей беспомощной позе, как загнанный зверь, стараясь уловить малейшие намеки на приближение незнакомца.  Рядом раздается тихое, почти неуловимое шуршание, которое быстро перерастает в ощущение чужого присутствия. Тяжесть мягко нависает над ним, словно кто-то склонился слишком близко. Чужая, теплая рука — до боли знакомая на ощупь, будто из другого времени или воспоминания — осторожно ложится на его щеку. Пальцы двигаются неспешно, словно изучая каждый сантиметр его кожи. Большой палец мягко, почти ласково, проводит по его щеке, оставляя за собой странное ощущение уюта и лёгкой тревоги.  Бархатные прикосновения пробегают по коже, вызывая мурашки, но вместо успокоения они лишь усиливают напряжение. Субон вновь начинает нервно извиваться, словно пытаясь всем своим видом выказать, что хочет одного — чтобы этот странный незнакомец наконец развязал его. Его движения резкие, но не агрессивные, скорее отчаянные, с надеждой, что его поймут без слов. Таинственный гость отвечает на это тихим, едва слышным хихиканьем — мягким, почти нежным, но в нём есть что-то странное, выбивающее из равновесия. Этот голос… знакомый, до боли знакомый, но память словно затуманена, не даёт выхватить из прошлого, где он мог его слышать. — Уже проснулся? — голос звучит легко, без намёка на враждебность, и в то же время от его интонации по спине пробегает холодок. — Давай поговорим. Ощущение чужих рук на затылке. Пальцы двигаются уверенно, но аккуратно, мягко касаясь кожи, пока неубедительно завязанный узел на грязной тряпке медленно ослабляется. Этот импровизированный кляп, давно впитавший в себя запах сырости и пыли, наконец-то покидает его рот, оставляя за собой неприятное чувство сухости и горечи. Губы, пересохшие от длительного молчания, слегка шевелятся, будто проверяя, сохранили ли они способность двигаться. Двести тридцатый наконец может вдохнуть полной грудью и почувствовать вкус свободы, пусть даже она пока иллюзорна. Теперь его голос вновь принадлежит ему. — What about the eyes, man? — Наигранный американский акцент рэпера. Повязка на глазах так и осталась нетронутой.  Парень нервозно поежился, когда чужие пальцы скользнули к его лицу. Подушечка пальца осторожно провела по пересушенным, потрескавшимся губам, оставляя после себя ощущение лёгкого жжения. Это прикосновение, будто невесомое, всё равно казалось слишком интимным, слишком личным, чтобы остаться незамеченным. Его дыхание сбилось, и он попытался отстраниться, но затекшее тело лишь беспомощно вздрогнуло. — Не бойся, — голос раздался неожиданно близко, низкий и обволакивающий, с тягучей интонацией, почти ласковой. Он будто пробирался под кожу, пытаясь обмануть, внушить доверие, но лишь усиливал напряжение. Каждое слово звучало с тщательно выверенной мягкостью, заставляя рэпера сжаться всем телом, словно в ожидании удара. — А что касается повязки на глазах… — незнакомец замолчал, словно давая паузу, чтобы его слова осели в сознании. Затем он продолжил, с легкой насмешкой в голосе: — Если угадаешь, кто я, я её сниму. Дам тебе подсказку. Мы с тобой познакомились… в игре. В последнем слове было что-то холодное, недоброе, словно он наслаждался этим воспоминанием больше, чем следовало. Его голос как будто висел в воздухе, обволакивая пространство вокруг, пока парень лихорадочно пытался собрать воедино обрывки воспоминаний. — В игре? — голос прозвучал хрипло, немного сорванно, будто выдавливал из себя это слово. — Is this a prank? What kind of challenges, why don't you just untie me, man?! Ответа не последовало. Только звук чьего-то тяжелого вдоха где-то совсем рядом, словно незнакомец нарочно играл на его нервах, наслаждаясь напряжением. — Если это шутка, то дерьмовая, — голос парня дрогнул, несмотря на попытки звучать твёрдо. Тревога в нём выдала больше, чем он хотел показать, словно слова изо всех сил цеплялись за остатки уверенности. И вдруг снова это ощущение. Едва заметное прикосновение — холодное, как прикосновение льда, но слишком живое, чтобы быть плодом воображения. Пальцы скользнули к шее, двигаясь медленно, с пугающей деликатностью, словно изучая его страх. Они спустились ниже, касаясь плеч, обтянутых изумрудной тканью формы. На груди четко выделялся номер — двести тридцать. Игровой номер. — Этот номер ведь не просто так, верно? Ты всегда был двести тридцатым. А я… — он вдруг умолк, оставляя свои слова повиснуть в воздухе, словно недосказанная тайна. Голос звучал слишком знакомо для Таноса, но его память упорно отказывалась складывать обрывки в нечто цельное. Кнамкёнсу? Намсэсу? Нет, все не то. Просто бессмысленный набор звуков, будто его сознание специально ускользало от истины. Никаких ассоциаций, никаких воспоминаний. Его знакомые в игре пробегали перед мысленным взором, стараясь догадаться, кто сейчас сидит рядом с ним. Попытка не пытка — перебрать всевозможные имена, что всплывали в размягченном, будто туманом затянутом сознании. Последствия запрещенных веществ давали о себе знать: мысли были спутаны, как обрывки старой пленки, и ни одно имя не звучало достаточно верно. — Кёнсу? — наконец выдохнул Танос, будто пробуя имя на вкус, как случайный пароль к запертой двери. Он уже принял факт того, что никто его просто так не развяжет. Но ответа не последовало. Никакой реакции. Ни звука, ни движения, лишь тихое, почти невесомое дыхание рядом. Тишина сдавливала, будто невидимые стены замыкались всё ближе. Танос напрягся, чувствуя, как капля холодного пота скатилась вниз по шее. — Я угадал? — его голос прозвучал неуверенно, почти жалобно. Ответом была всё та же тишина, лишь глухой стук сердца заполнял пространство. Чье дыхание он слышал? Чье присутствие ощущал так явно? Тень перед ним оставалась неподвижной, но её молчание давило сильнее, чем любые слова. — Не угадал, — раздался наконец голос, холодный, как острие ножа. — Увы, из мертвых не восстают. Слова резанули по ушам, вызывая дрожь где-то глубоко внутри. Танос сжал зубы, понимая, что теперь ему снова придется копаться в разуме, цепляться за обрывки воспоминаний, чтобы найти хоть малейшую зацепку. — Нам… как там его… Намсу? — выдавил он, словно выдыхая этот обрывок имени вместе с остатками надежды. — Почти, — голос прозвучал едва слышно, но в его тоне читалась мрачная усмешка. Тень слегка шевельнулась, и этот едва заметный жест заставил двести тридцатого вздрогнуть. В висках снова забилось тревожное эхо, но тяжелое напряжение, кажется, немного ослабло. Теперь присутствие незнакомца ощущалось иначе — словно он просто сидел рядом, молчаливый, но уже не угрожающий. Танос закрыл глаза и вновь погрузился в собственные мысли, лихорадочно перебирая обрывки воспоминаний. Как сквозь дым, ему виделись какие-то лица, имена всплывали и тут же исчезали, оставляя за собой лишь горькое послевкусие бесполезности. И вдруг… какое-то имя промелькнуло, такое знакомое, что от него даже стало тепло на душе. Он почти ощутил странное, непривычное чувство уюта, исходящее из глубины сердца. — Мин… — начал он, но тут же запнулся, испугавшись ошибиться. — Су? Минсу? На этот раз тишина, последовавшая за его словами, казалась ещё более удушающей. Незнакомец не ответил сразу, как будто нарочно выдерживал паузу, наслаждаясь напряжением. Наконец, он хмыкнул. Глухо, почти насмешливо, будто знал, что за этим моментом последует. И тут Танос почувствовал это. Чужие руки — знакомые и в то же время чуждые — коснулись его затылка, осторожно касаясь повязки, что скрывала его глаза. Холод пальцев пробежался по коже, заставив кровь застыть в жилах. Как это возможно? Что происходит? Руки на его затылке замерли на долю секунды, а затем повязка начала медленно скользить вниз. Тёмная пелена, державшая его в плену, наконец уступила. Глаза заслепил тусклый золотистый свет. Он был мягким, но после долгой темноты казался обжигающим. Танос зажмурился, нервно поморщившись, а затем инстинктивно шикнул, словно пытаясь отгородиться от слишком резкого пробуждения. Медленно, осторожно он приоткрыл глаза. Сначала всё расплывалось, формы были нечеткими, будто он смотрел сквозь толстое стекло. Но постепенно всё начало обретать очертания. И перед ним — фигура, стоящая в мягком золотистом свете. Очертания постепенно становились чётче: мягкие черты лица, припухлые, слегка розоватые губы, крошечные глаза, которые когда-то смотрели с таким щенячьим обожанием, а теперь… Теперь в этих глазах не было и следа прежней наивности. Вместо этого взгляд был тяжёлым, спокойным, почти хищным, как у человека, который прошёл через что-то большее, чем мог выдержать. Это был взгляд, от которого становилось не по себе, взгляд, в котором одновременно читались тоска и некая угроза. Танос раскрыл глаза в полном удивлении. Перед ним действительно стоял Минсу. Его Минсу. — My little boy, Minsu! I’m so happy to see you again, bro! — голос Таноса буквально вспыхнул от радости, а лицо расплылось в широкой улыбке. Он смотрел на бывшего сто двадцать пятого игрока так, будто не верил своим глазам. Но радость вскоре сменилась странным, почти непроизвольным восхищением. Его взгляд невольно заметался по фигуре Минсу, задерживаясь на каждой детали. Да, это был всего лишь смокинг, обычный облегающий костюм… и всё же, как же чертовски идеально он сидел. Ткань подчёркивала каждый изгиб, каждую черту его тела. Штаны плотно облегали ляжки, отчего взгляд Таноса невольно скользнул ниже, прежде чем он резко осёкся, чувствуя, как лицо начинает гореть. Чёрт, это было неожиданно. Парень, словно потеряв связь с реальностью, совсем забыл, что сейчас буквально лежит связанный, беспомощный и совершенно не по своей воле. Радость от неожиданной встречи, казалось, вытеснила всё остальное. — My boy Minsu, please untie me! — голос Таноса звучал отчаянно, почти умоляюще. Минсу лишь тихо усмехнулся и отрицательно покачал головой, при этом не отводя взгляда. — Hey? Why?! — воскликнул рэпер, растерянно глядя на друга, который, казалось, совершенно не торопился его освобождать. Внезапно Танос ощутил прикосновение. Мягкая, тёплая ладонь Минсу коснулась его лица, заставив его дыхание замереть. Это было так неожиданно, так интимно, что его сердце пропустило удар. — Мне не нужно, чтобы ты сопротивлялся, — произнёс Минсу тихо, с пугающим спокойствием. Его голос был низким, бархатным, но в нём звучала сталь, которая заставила Таноса вздрогнуть. Рука Минсу медленно скользнула от его щеки вниз, к линии подбородка, ненавязчиво, но ощутимо фиксируя его взгляд на себе. Танос почувствовал, как напряжение нарастает, но не мог ни пошевелиться, ни отвести глаз. — Минсу… что происходит? — голос Таноса дрогнул, теперь в нём больше было страха, чем радости. — Ты задаёшь слишком много вопросов, — отрезал Минсу, всё так же мягко, но с ноткой едва уловимого раздражения. — Просто… расслабься. Танос с трудом сглотнул, чувствуя, как атмосфера между ними становится всё более гнетущей. Его радость угасала, сменяясь странной смесью тревоги и странного, почти гипнотического подчинения. Минсу, которого он знал раньше, был совершенно другим. А этот человек перед ним — новый, загадочный и пугающий.  Взгляд метнулся по комнате, выхватывая детали. Яркие, психоделические узоры на стенах — абстрактные женские силуэты, бутылки с алкоголем, хаотично разбросанные декоративные элементы — создавали ощущение беспорядочного праздника. Угловой чёрный диван с мягкой, тёмной обивкой располагался у стены, рядом с ним — массивные кожаные кресла, источающие аромат дорогого табака и старой кожи. Между ними застыл стеклянный столик, на котором небрежно лежали несколько предметов, теряющихся в мягком свете люстры. Кровать, похожая на огромный диван, утопала в подушках. Её края были обиты тканью, напоминающей бархат — мягкой, но плотной, поглощающей свет. Шёлковое, или, может, атласное одеяло небрежно раскинулось по поверхности. Хотя, чёрт его знает, из какой оно ткани. Субон никогда не разбирался в подобных вещах, да и не стремился.  Минсу неторопливо принялся расстёгивать пиджак, который небрежно болтался на его плечах, словно мешая увидеть самого себя.  Пальцы лениво скользнули по холодным пуговицам, расстёгивая их одну за другой. Пуговицы поддавались лениво, одна за другой, пока ткань, потеряв опору, не начала медленно сползать вниз. Пиджак лениво соскользнул с плеч, на мгновение задержавшись на согнутых локтях, прежде чем парень небрежным движением стряхнул его и откинул куда-то в сторону — хрен знает куда, да и плевать. Вот сука, теперь он выглядит еще лучше. Хер сексуальный. Кто ж блять знал, что ему пиздецки идет такой важный образ!  Очередное прикосновение. Холодные, тонкие пальцы скользят вдоль молнии на бирюзовой кофте с бейджиком «230», неспешно изучая каждую складку ткани, точно вычерчивают невидимый узор. Скользят медленно, нарочито осторожно, но от этого только хуже. Наконец они замирают на бегунке, застегнутом до самого верха, словно решая, стоит ли идти дальше. И вот пальцы поддевают пулер, едва уловимо дрогнув в начале движения. Металл отзывается приглушенным щелчком, застежка поддается, и молния начинает медленно разъезжаться вниз, зубцы расходятся с тихим, почти интимным шуршанием. Будто ткань не хочет открываться, но выбора у нее нет. Дело запахло жареным. Танос дернулся, запоздало напрягая плечи в инстинктивной попытке вырваться, но движения сковало — то ли страх, то ли липкое, тошнотворное осознание бессилия, то ли самый логичный вариант - верёвки. Воздух вокруг вдруг стал тяжелее, гуще, будто пропитан чужой волей. — Э, э! Ты че делаешь, а?! — голос срывается резче, чем хотелось бы, пронзает напряженное пространство между ними, но дрожи в нем еще нет. Еще. Ответ прилетает сразу, без заминки, как заранее заготовленный. — А ты как думаешь? — голос ленивый, хищный, с оттенком насмешки, точно собеседник не просто уверен в исходе, а уже наслаждается им. — Надо было тебе рот не развязывать. Разорался, как на базаре. Пальцы не останавливаются, движутся все смелее, наглее, с каждым мгновением набирая дерзости. Взгляд цепляется за белую футболку с бирюзовым воротником и огромной цифрой 230, словно метка, приковывающая внимание. Минсу медленно поддевает край ткани, пальцы чуть замирают, прежде чем резко вздернуть ее вверх. Тонкая преграда исчезает, открывая перед ним новые горизонты, новые «возможности» — соблазнительные, манящие, требующие быть изученными. Танос начинает беспокойно дергаться, ерзая на кровати, его дыхание сбивается, мышцы напрягаются. Но прежде чем он успевает хоть как-то вывернуться, сильные руки резко прижимают его крепче к матрасу, не оставляя ни шанса на побег. Пространство вокруг словно сужается, воздух накаляется, а напряжение между ними становится почти осязаемым. Минсу осторожно проводит ладонью по оголенной коже, наслаждаясь каждым прикосновением. Большой палец медленно скользит вверх, от пупка к груди, оставляя после себя едва уловимое тепло. Пальцы изучающе очерчивают изгибы тела, задерживаются на боках, поглаживая их с особой нежностью. Каждое движение — неторопливое, почти завораживающее, словно он рисует на коже невидимые узоры, понятные лишь ему, запоминая каждую линию, каждую дрожь в ответ.  Пальцы осторожно скользят выше, приближаясь к соскам — ярко-розовым, словно крохотные бусины, манящим контрастом на теплой коже. Минсу замирает на мгновение, будто смакуя предвкушение, а затем медленно, почти лениво, прижимает их подушечками больших пальцев. Легкое нажатие вызывает у Субона едва слышимый, но пронзительно-чувственный вздох. Он вздрагивает, но перестаёт сопротивляться, наоборот — его тело, подчиняясь инстинктам, будто само тянется ближе. Минсу не спешит, повторяет движение, чуть сильнее, следя за каждой реакцией, каждым трепетом, каждым глубоким вдохом, будто исследует нечто неизведанное и безумно притягательное.  Минсу медленно ослабляет хватку, позволяя Субону чуть больше свободы, но не теряя контроля над ситуацией. Его ладони больше не вжимают тело в матрас, но тепло прикосновений все еще остается на коже. Он отводит руку, освобождая сосок, но не оставляет его без внимания — вместо пальцев теперь действуют губы. Горячее дыхание обжигает, прежде чем мягкие, жадные губы прижимаются к чувствительной точке. Субон вздрагивает, глухо стонет, не в силах сдержаться. Минсу улыбается краем губ, чувствуя его реакцию, и продолжает — теплый язык медленно очерчивает невидимые узоры, едва касаясь дрожащей кожи, а затем скользит к самому центру, облизывая. Он чуть сильнее прижимает ее языком, дразня, прежде чем нежно провести кончиком по кругу ореола. Напряжение нарастает, и Минсу решается добавить еще немного остроты — осторожно сжимает зубами чувствительную точку, почти ласково, но достаточно, чтобы заставить Таноса резко втянуть воздух сквозь зубы и тихо зашипеть. Рэпер снова ёрзает, но лишь усугубляет ситуацию, заставляя его вздрогнуть от острого ощущения. Минсу осторожно отстраняется, мягко проводя языком по месту укуса, словно пытаясь загладить свою вину и смягчить боль. Тёплое дыхание обдаёт чувствительную кожу, вызывая предательский трепет. Пальцы вновь находят путь к соскам, нежно обвивая их, осторожно перебирая подушечками, словно изучая каждую тонкую реакцию. Лёгкие движения постепенно становятся смелее, исследуя, пробуя, разжигая в нём нечто первобытное и необузданное.  Минсу нежной дорожкой из поцелуев медленно поднимается выше, скользя губами по разгорячённой коже, оставляя после себя тёплые, едва ощутимые прикосновения. Добравшись до шеи, он задерживается, осыпая её ласковыми, но жадными поцелуями, словно впитывая вкус своей жертвы. Временами он прикусывает кожу, а затем нежно облизывает, смягчая остроту своих действий. Взгляд Минсу становится темнее, когда он ловит тихие реакции на свои прикосновения. Иногда он задерживается дольше, засасывая кожу в губах, создавая лёгкий вакуум, пока под его губами не расцветают синевато-красные следы — метки, которыми он словно подписывает этот момент, заявляя свои права на Субона.   Танос дрожал под напором чужих ласк, напряжённо выгибая спину и сжимая пальцы в кулак за спиной. Каждое новое прикосновение вызывало в нём всплеск жара, заставляя тело поддаваться, а дыхание сбиваться. Из горла срывались рваные, сдавленные стоны, глухие и надрывные, словно он пытался сдержаться, но не мог. Где-то на грани сознания тлела последняя попытка контроля, но с каждым новым касанием она угасала, растворяясь в нарастающем, тягучем наслаждении. Тело отзывалось инстинктивно, подчиняясь, выгибаясь навстречу, требуя ещё. Субону чертовски нравился такой Минсу — властный, уверенный, держащий всё под контролем. Он играл с ним, дразня и испытывая его терпение, заставляя полностью подчиняться его ритму. Каждое движение было продуманным, точным, словно он знал, как именно довести его до грани. И Субон не сопротивлялся — он жаждал этого.  Пальцы, неспешно играя, скользили ниже, следуя по разгорячённой коже лёгкими, почти невесомыми прикосновениями. Касаясь пупка, Минсу задержался, лениво очерчивая его кончиками пальцев, прежде чем двинуться дальше — к бокам, затем к бёдрам, изучая каждый изгиб, каждый напряжённый мускул.  Тепло его рук проникало всё глубже, обжигая даже сквозь ткань, пока пальцы, с мучительной неспешностью, не поддели резинку бирюзовых штанов, испачканных в алой крови. Движение было ленивым, нарочито медленным — словно он растягивал момент, смакуя каждую секунду. Ткань мягко соскальзывала вниз, увлекая за собой и боксеры, пока не упала к ногам, оставляя тело обнажённым. Горячую, пульсирующую кожу мгновенно обволок прохладный воздух, заставляя мышцы едва заметно вздрогнуть. Налитый кровью член подрагивал, напряжённый и чувствительный до предела, болезненно ноющий в ожидании ласк. Рука медленно скользит вниз, кончиками пальцев едва касаясь раскалённой от напряжения плоти. Еле ощутимое прикосновение к чувствительной головке заставляет мышцы вздрогнуть, а по телу разливается волна томительного предвкушения. Глухой выдох срывается с губ рэпера, воздух обжигает шею, вызывая мурашки. Минсу задерживается на мгновение, словно смакуя каждую реакцию, прежде чем вновь двинуться обратно — ниже, туда, где всё начиналось. Губы мягко огибают очертания груди, оставляя за собой тёплый след.  Пальцы обхватили пульсирующую плоть, скользя по раскалённой коже в неспешном, но уверенном ритме. Минсу начал двигать рукой, постепенно наращивая темп, чувствуя, как напряжение в теле двести тридцатого игрока нарастает с каждой секундой. Сдавленный стон сорвался с его губ, когда жаркая ладонь продолжила своё дразнящее движение. Дыхание сбилось, грудь вздымалась в рваном ритме, а пальцы судорожно сжались, словно пытаясь удержаться за ускользающую грань. Он кончил на удивление быстро. Слишком быстро. Всего пара ритмичных движений рукой — и вот он уже на грани, судорожно втягивает воздух, цепляется пальцами за простыни. Как забавно. Такой нетерпеливый, такой чувствительный… Стоило лишь слегка коснуться, едва намекнуть на ласку — и он уже теряет себя, дрожа в сладком бессилии. Тело всё ещё сотрясалось от отголосков наслаждения, лёгкие судорожно ловили воздух, а вот дыхание партнёра рядом оставалось безмятежным — ровным, размеренным. Ни суеты, ни нетерпения. Только ленивый, пристальный взгляд, цепкий и чуть насмешливый, словно изучающий реакцию, смакуя каждый миг. Семя запятнало бледные пальцы, растекаясь по коже тонкими, липкими линиями, будто сливаясь с естественной бледностью Минсу. Он бросает быстрый взгляд на свою перепачканную ладонь, и по лицу пробегает тень — брезгливость, отвращение, может, что-то ещё, едва уловимое. Губы чуть кривятся в недовольной гримасе, но он не спешит стереть следы — вместо этого, медленно, почти лениво, подносит руку к губам рэпера. Самые “грязные” пальцы касаются тёплой, влажной кожи, оставляя липкий след. — Слизывай, — голос звучит низко, с лёгкой хрипотцой, в которой сквозит нетерпение, оттенённое скрытым удовольствием. Он колеблется, взгляд метается между тёмными глазами Минсу и испачканными пальцами, но затем, будто сдаваясь, медленно приоткрывает губы. Горячий язык осторожно касается подушечки пальца, сметая липкость, оставляя после себя лишь влажный след. Минсу наблюдает внимательно, не мигая, словно впитывая каждое движение, каждый едва уловимый жест. Глаза его чуть прищурены, тёмные, задумчивые, но в глубине поблёскивает нечто хищное, скрытое под маской спокойствия. Затем он медленно подается вперёд, свободной рукой сжимает подбородок — не грубо, но достаточно настойчиво, чтобы не дать уклониться, не позволить отстраниться. Большой палец лениво скользит по коже, ощущая тепло, прежде чем хватка становится крепче. И, не сводя с него взгляда, Минсу надавливает сильнее, заставляя раскрыть рот шире, принять его пальцы глубже. Язык скользит по фаланге медленно, выверенно, с напускной неторопливостью, вылизывая каждую каплю до последней, словно голодный щенок, жадно лакающий молоко. Танос морщится, чувствуя на языке терпкую горечь спермы, но не останавливается — продолжает, смакуя противоречивый вкус, смешанный с остаточным жаром чужого тела.  Спустя пару минут Минсу наконец ослабляет хватку, позволяя челюсти рэпера расслабиться. Он медленно вытягивает пальцы изо рта, наслаждаясь тем, как плотно губы ещё секунду удерживают их, прежде чем послушно разомкнуться. Тонкая нить слюны тянется следом, дрожит, словно не желая рваться.  Мужчина медленно откидывается назад, его взгляд скользит по лицу партнёра — изучающий, чуть насмешливый, с едва заметной тенью удовлетворённой усмешки. В уголке губ затаилась довольная ленца, будто он смакует не только ощущение, но и саму власть над ситуацией. Не спеша, он подносит пальцы к губам, проводит по ним кончиком языка, задумчиво облизывает подушечки, пробуя оставшийся вкус. Движения его размеренны, нарочито неторопливы, словно он оценивает, размышляет — но не торопится выносить вердикт. Затем взгляд его становится чуть более прищуренным, а язык с тихим щелчком отрывается от неба, издавая короткое, снисходительное цоканье. — Старался, — тянет он, усмехаясь краем губ. — Молодец.  На его лице мелькает натянутая, почти насмешливая улыбка — слишком идеальная, чтобы быть искренней. Глаза же остаются холодными, изучающими, словно он разглядывает не человека, а нечто, что нужно оценить, проанализировать. Минсу медленно опускает руку и, небрежно, без единого намёка на стеснение, вытирает влажные пальцы о разгорячённую кожу Субона. Лёгкий, почти невесомый жест, но от него тот невольно вздрагивает, ощущая липкую влагу и прохладное прикосновение, столь чужеродно контрастирующее с жаром его собственного тела. — Расслабься. — лениво бросает Минсу, проводя последним пальцем по его груди, прежде чем убрать руку.  Но даёт ли он ему шанс на расслабление? Конечно нет. Без предупреждения Минсу тянет руку — к боку двести тридцатого — и, не теряя ни секунды, резким, отточенным движением переворачивает его на живот. Воздух срывается с губ Субона коротким, сбитым выдохом. Минсу нависает сверху, опираясь ладонями по обе стороны от его тела. — Не дергайся, — голос Минсу низкий, спокойный, но в нем звучит железная нота, не оставляющая места для возражений. Он наклоняется ближе, и холодные пальцы ложатся на затылок Субона, сначала мягко, почти невесомо. Несколько коротких, едва ощутимых движений — словно ленивые почёсывания, от которых по коже пробегает странное покалывание. А затем хватка меняется — пальцы смыкаются крепче, удерживая его голову на месте.  Рука скользит вниз, медленно, но уверенно, проходясь по лопаткам сквозь ткань кофты, едва ощутимо сминая её. Пальцы задерживаются на линии хребта, легко надавливая, словно изучая каждый позвонок, а затем плавно спускаются ниже. Ладонь скользит по бокам, очерчивая контуры тела, на мгновение замирает у копчика, проводя по нему ленивую, почти невесомую линию. И, наконец, пальцы достигают ягодиц — сначала лишь касаются, пробуют, будто проверяя реакцию, затем ложатся плотнее, уверенно, оставляя после себя ощущение жара, пробегающего по коже. Ладонь сжимает плоть чуть крепче, словно закрепляя своё присутствие, прежде чем медленно разжаться, позволяя телу поддаться под этим прикосновением. Минсу опускается ниже, двигаясь неторопливо, намеренно, носом задевает изумрудную ткань кофты. Он проходит тем же путём, что и его рука — задерживается у копчика, проводит по нему едва заметным движением, затем спускается дальше. Губы касаются чувствительного кольца мышц. Минсу замирает, не спеша продолжать, словно выжидая, впитывая в себя каждую секунду этого напряжённого ожидания. Тёплое дыхание касается кожи, вызывая едва заметную дрожь. Затем, неспешно, почти лениво, язык скользит ниже — пробует, изучает, дразнит, намеренно оставляя пространство для реакции. Танос вздрагивает, тишину прорезает едва слышный, прерывистый выдох. Его пальцы сжимаются, тело подаётся вперёд, словно само стремится навстречу. Минсу растягивается в лёгкой ухмылке, но не торопится — только сильнее прижимается, продолжая свою неспешную, дразнящую игру. Пальцы жадно сжимают и разминают упругую плоть, оставляя после себя тепло и ощущение твёрдой, властной хватки. Они то сдавливают, то ослабляют натиск.  Язык неторопливо скользит по коже, лениво наматывая влажные, горячие круги вокруг кольца мышц, не спеша проникать внутрь. Он дразнит, мучает, оставляет после себя покалывающее ощущение, растягивая мгновение до предела. Каждое новое движение — обещание, но не исполнение, доводя напряжение до сладкой пытки. Наконец, Минсу позволяет языку проскользнуть внутрь, медленно, с настойчивым нажимом, преодолевая естественное сопротивление. Тепло охватывает, пульсирующее, сжимающееся вокруг него, заставляя его выдохнуть низко, почти довольно. Он двигается осторожно, пробуя, изучая, чувствуя, как мышцы откликаются на каждое его движение. То он поднимается выше, проводя кончиком языка по краю, то снова погружается глубже, смакуя, растягивая, доводя до дрожи. Пальцы на ягодицах сжимают плоть чуть сильнее, будто помогая удерживать контроль, не давая возможности увернуться от его прикосновений. Рэпер извивается под ним, будто пытаясь сбежать от ощущений, но только глубже погружается в них. Его спина выгибается, напряжённые мышцы перекатываются под кожей, а губы срываются со сдавленного, сбитого стона. Верёвка на запястьях жжёт, врезается в кожу, оставляя после себя тонкие красные полосы — зримое напоминание о невозможности сопротивляться. Дыхание рваное, горячее, сердце колотится так яростно, что его гул заглушает всё вокруг. Каждый вдох даётся с трудом, будто воздух сжимается в лёгких, отказываясь выполнять свою функцию. Беспомощность давит, лишает контроля, но именно это разжигает внутри тугой, нестерпимый жар. Невозможность сбежать, повлиять, диктовать правила — всё это сжимает его изнутри, заставляя подчиниться, раствориться в чужих прикосновениях, потеряться в ощущениях, где боль и удовольствие сплетаются в единый комок.  Минсу не задерживается долго, его язык еще пару раз толкается глубже, вызывая судорожные вздохи, прежде чем, в конце концов, выйти. Он медленно отстраняется, оставляя после себя пульсирующее, тянущее ощущение, будто кожа горит от недостатка тепла. Минсу поднимает голову, поглаживая его спину ладонью. Поднося руку к губам, он смачивает три пальца в слюне, не отрывая взгляда от чужих ягодиц, прежде чем медленно и уверенно вернуть пальцы к кольцу мышц. Пальцы осторожно, но настойчиво касаются, скользят по чувствительной коже, чувствуя её отклик на каждое его прикосновение. Его взгляд не отрывается, пронзительный и жадный, скользит по лицу партнёра, ловя каждую тень эмоций, каждое едва заметное дрожание ресниц, как напряжение застывает в чертах, как дыхание сбивается в ожидании. Без промедления, разом толкает все три фаланги внутрь, глубоко, до упора. Рэпер под ним вздрагивает, сдавленно шипит сквозь стиснутые зубы, грудь судорожно поднимается.  Он не медлит ни секунды — без предупреждения резко двигается, грубо вдавливая пальцы глубже, заставляя тело под собой рефлекторно ерзать. Движения напористые, жёсткие, будто проверяют пределы, вырывая сдавленные звуки из чужих губ. Напряжённые мышцы сжимают его пальцы, но он лишь ухмыляется, не сбавляя темпа, намеренно загоняя партнёра в это смешивающееся чувство между болью и наслаждением. Со спины ладонь вновь скользит к затылку, пальцы впиваются в волосы, сжимая их в тисках, заставляя голову запрокинуться. Рывок — не слишком резкий, но достаточно властный, чтобы подчёркивать разницу в силе. Горло подставляется взгляду, дыхание сбивается, обнажённая кожа манит. Другой рукой он продолжает своё движение, не давая передышки, чувствуя, как тело под ним напрягается, поддаётся, дрожит в ответ. — Я хочу слышать тебя всего, — голос звучит низко, почти угрожающе, но в нём скользит тёплая нотка удовольствия, обещающая нечто большее. Пальцы глубже впиваются в волосы, сжимая крепче, требовательно, прежде чем резким движением тянут голову назад. Позвоночник выгибается, заставляя раскрыться под каждым ощущением. Минсу нагибается, горячее дыхание касается кожи, ловя каждый сбившийся вдох, каждый сдавленный звук, который он жаждет услышать. Он не просто слушает — он смакует эти звуки, словно самый любимый жанр музыки.   Он замедляет темп толчков, намеренно растягивая каждое движение, пока, наконец, не замирает. Пальцы медленно выходят из него, оставляя после себя болезненное ощущение пустоты, от которого перехватывает дыхание. Но это ненадолго.  Минсу, не отрывая от него взгляда, медленно тянется к ремню, нарочито растягивая момент. Его пальцы уверенно расстегивают пряжку, затем плавно спускаются к ширинке брюк. Застёжка поддаётся с едва слышным щелчком, и он нарочно медлит, смакуя каждое мгновение. Пальцы неторопливо скользят по ткани, медленно раздвигая края, прежде чем окончательно освободить её. Материя поддаётся под его движениями, сползая вниз и с мягким шорохом оседая на пол. Воздух касается обнажённой кожи, вызывая едва заметную дрожь. Рука уже тянется ниже, пальцы цепляются за тонкую резинку боксеров, стягивают их, сантиметр за сантиметром, пока, наконец, не оголяют уже вставший орган, освобождая его из плена одежды. Он, чёрт возьми, снова забирается на кровать, устраиваясь «поудобнее». Ладони уверенно ложатся на бёдра, сжимая их чуть сильнее, чем нужно, крепко удерживая, не давая ни малейшего шанса отстраниться. Головка лишь на мгновение замирает у пульсирующего колечка мышц, едва касаясь, вызывая непроизвольный трепет в напряжённом теле. Но вместо долгих ожиданий он действует решительно — медленно, но с непреклонным напором начинает входить сразу, растягивая, заставляя принимать себя полностью, без остатка.  Субон сдавленно стонет, его дыхание сбивается, грудь судорожно вздымается. Горячая волна пробегает по телу, пока Минсу внезапно не толкается резче, вбиваясь до самого основания, заполняя его собой полностью. Рэпер стискивает зубы, отчаянно пытаясь сдержать накатывающие стоны удовольствия, но предательский выдох всё же срывается с губ, оголяя накалённое до предела возбуждение. Руки дрожащими движениями скользят к перевязанным запястьям, пальцы сжимают жёсткую верёвку, грубо поддевают узел, нервно теребя его, стараясь хоть как-то развязать. Каждый рывок отзывается ноющей болью в запястьях, но он не останавливается, напротив — только яростнее дёргает, цепляя ногтями шероховатые витки. Спустя мучительные секунды узел наконец поддаётся, и верёвка с тихим шелестом соскальзывает, оставляя на коже красные следы. Освобождённые руки ноют от затёкшего напряжения, но Субон не обращает на это внимания — пальцы тут же вцепляются в бархатную простыню, сминая её в кулаках, словно пытаясь удержаться за что-то реальное среди бушующего хаоса ощущений. Минсу ухмыляется, наслаждаясь этой картиной, а затем, не теряя ни секунды, начинает двигаться. Он медленно выходит, оставляя после себя мучительное чувство пустоты, а затем резко, без   предупреждения, вбивается обратно, заставляя тело отозваться резким вздохом. Движения становятся рваными, жадными, каждый новый толчок глубже и сильнее, с нарастающей жёсткостью вбирая его в свой ритм.  — Ми-ин… Су-у! — выстонывает он его имя, голос дрожит, гласные тянутся, превращаясь в жалобный вскрик. Каждый новый толчок выбивает из груди рваные всхлипы, наполняя тело болезненно-сладким напряжением. Горячее дыхание обжигает кожу, оставляя за собой следы влаги. Минсу лишь ухмыляется, его пальцы крепче сжимают бёдра, удерживая на месте, не давая ни малейшего шанса ускользнуть. Движения становятся ещё резче, глубже, впиваясь в самое нутро, оставляя Субона без сил даже на то, чтобы сопротивляться. Всё, что остаётся — это подчиниться этому ритму, раствориться в огне, сжигающем его изнутри. Руки бывшего игрока, доселе крепко сжимающие бёдра и скользящие по напряжённой спине, постепенно перемещаются выше — к грудной клетке. Пальцы нетерпеливо пробегают по коже, цепляются за неё, будто выискивая точку опоры. Едва приподнимаясь, он тянет Таноса за собой, вынуждая его следовать за движением. Бывший игрок поднимается выше, опираясь на колени, руки жадно скользят по горячей коже, прежде чем крепко обвить талию. Его пальцы вдавливаются в плоть, сжимая до синяков, оставляя на коже расплывающиеся следы — будто метки обладания. Лёгкая боль лишь добавляет «остринки» в этот момент, заставляя тело сильнее выгибаться навстречу. Дыхание сбивается, превращаясь в рваные выдохи, которые тут же тонут в тяжёлом, пропитанном жаром воздухе. Всё вокруг словно растворяется, сжимается до одного единственного ощущения — жара их переплетённых тел. Руки рэпера опускаются, ложась поверх ладоней Минсу, сжимая их крепко, словно это единственный способ остаться в реальности среди хаоса наслаждения. Тело вздрагивает от каждого толчка, мышцы напряжены до предела, кожа горит, будто в лихорадке. Минсу тяжело дышит, его губы касаются шеи Субона, оставляя на ней влажный след. — Чёрт… — глухо выдыхает он, зарываясь носом в разгорячённую кожу, ощущая быстрый, сбивчивый пульс под губами. — Ты сводишь меня с ума.  Руки беспорядочно скользят по телу, изучая каждый изгиб — пробегаясь по бокам, животу, лаская кожу мимолётными, но жадными прикосновениями. Наконец, они находят свою цель — грудь двести тридцатого. Пальцы жадно сминают её, сжимают, царапают, оставляя на коже алые следы. Танос вздрагивает, глухо шипя от смеси боли и удовольствия. Изумрудная кофта соскальзывает с его плеч, бесшумно падая на пол, оставляя Субона лишь в белой футболке, которая теперь безвольно висит, словно тряпка, цепляясь за его тело лишь по инерции. Минсу словно вгрызается в плечо парня, задерживая губы на горячей коже, вбирая в себя его дрожь. Тут же он смягчает укус, ласково зализывая оставленный след, будто извиняясь, но в то же время разжигая огонь ещё сильнее. Тело Субона напрягается, грудь тяжело вздымается, дыхание сбивается в неровный ритм.  Он ускоряет темп, толкаясь яростно, по-звериному, будто ведомый первобытным инстинктом. Его пальцы впиваются в талию Таноса, удерживая, не давая вырваться. В комнате слышны только тяжёлое дыхание, глухие удары и едва сдерживаемые стоны. Рэпер выгибается, инстинктивно вжимаясь в движения Минсу, цепляясь за его руки, оставляя царапины. Крашенные ногти скользят по коже, оставляя тонкие, алые полосы. Он снова на пределе — тело дрожит в натянутом напряжении, грудь судорожно вздымается, а стоны срываются с губ, становясь всё громче. Ещё немного, ещё толчок — и Танос извивается в сладкой агонии, запрокидывая голову, пока горячая волна накрывает его целиком. Он кончает на живот с хриплым, прерывистым стоном, тело тут же обмякает, но передышки не будет. Минсу не останавливается. Его хватка остаётся железной, руки сжимают талию, удерживая его на месте. Движения становятся грубее, глубже, требовательнее, словно он выбивает из Таноса последние остатки сил. Пот стекает по спине, дыхание обоих превращается в сбивчивые, голодные всхлипы. Танос пытается ускользнуть, но Минсу лишь сильнее прижимает его к себе, наклоняясь к уху: — Я ещё не закончил. Его голос звучит низко, властно, горячее дыхание обжигает чувствительную кожу. Руки вновь находят свою цель — одна сжимает его шею, вынуждая запрокинуть голову, другая спускается ниже, дразня, обещая новую вспышку наслаждения. Минсу сам уже на пределе — дыхание сбивается, движения становятся рваными, жадными. Ещё пару резких, глубоких толчков — и он замирает, запрокидывая голову, тяжело выдыхая сквозь стиснутые зубы. Горячая волна накрывает его целиком, он кончает прямо внутрь, вынуждая Таноса хрипло простонать, дрожью отзываясь на тёплую полноту внутри. Секунды проходят в звенящей тишине, наполненной только их тяжёлым дыханием. Субон едва успевает прийти в себя, как внезапно чувствует, как его толкают, разворачивают, заставляя рухнуть на кровать. Спина мягко вжимается в матрас, а над ним уже нависает бывший игрок, чьи глаза блестят жадным, ненасытным огнём. — Думаешь, одного раза мне достаточно?  Прежде чем Субон успевает ответить,  Минсу опускается ниже, прижимая его к постели. Его пальцы скользят по горячей коже, следуя изгибам тела, а губы находят его шею, оставляя мокрые, требовательные поцелуи. Это ещё не конец. Ночь только начинается.