Истина.

Ночь была тягучей, словно смола, сгустившейся над землёй и поглотившей остатки света. Сквозь окно едва пробивалась серая пелена предрассветной дымки, растворяя очертания предметов и оставляя всё в полусне. Алон проснулся резко, как будто вынырнул из тёмной бездны. Его сердце грохотало в груди, оставляя глухие удары в висках. Сон был тяжёлым и липким: то самое черное существо, затаившееся в глубинах разума. Тот самый сон, в котором был принц и это. Прошлое, от которого он убежал, обернулось и улыбнулось, потянуло за собой. Но теперь тишина комнаты вернула его в реальность. Он сел, провёл ладонью по лицу, отгоняя туман, не зная, сколько прошло времени. Ему хотелось считать всё это выдумкой, но чувство тревоги не исчезало. Он встал, подошёл к умывальнику, плеснул в лицо холодной воды, наблюдая, как она скатывается по коже. И тут — стук. Едва слышный, ровный, почти вкрадчивый. Как будто гость, которого никто не звал, но который всё же пришёл. Алон замер, пальцы напряглись на краю кувшина. Он не сразу решился. Что-то в нём сопротивлялось — остатки сна, собственный страх или предчувствие? Но всё же он подошёл, открыл. За дверью стоял человек, которого он не видел долгие годы. Салли. Волосы стали чуть короче, черты лица резче, взгляд — тот же. Холодный и пронизывающий, как клинок. На нём был тёмный дорожный костюм, запылённый, но не потрёпанный. Рыцарь не сказал ничего, хотя в голове метались тысячи слов. Говард смотрел прямо, немного склонив голову, будто знал, что его появление — ни ждано, ни гадано. Тишина между ними была ощутимее звуков. Только спустя минуту, чужим, сухим голосом Алон выдавил: –"Вы не мертвы", – Салли чуть повёл уголком губ. Не улыбка — скорее знак, что услышал. И вошёл. Он прошёл внутрь с тем же спокойствием, с каким в памяти гвардейца всегда уходил в бой, и сел в кресло, как будто был здесь раньше. Капитан не мог отвести взгляда. Его руки дрожали, однако он пытался казаться спокойным. Внутри него, под спокойной маской, разрывались воспоминания — бой, кровь, присяга, крики. И Говард, исчезнувший тогда, оставивший его одного с грузом выбора, что разъедал его до сих пор. Они говорили мало. Серин не оправдывался. Не объяснялся. Он был здесь с целью: предложение. Слова были обёрнуты в вуаль, но суть была ясна — помощь. Информация. Что-то, что может пригодиться принцу. Что-то, за что придётся платить. И хотя голос его был спокоен, в нём сквозило то, что Алон чувствовал когда-то — холодная решимость. Они не тронули друг друга, не обменялись жестами, но комната была натянута, как струна. Серин встал, поправил воротник и направился к выходу, прежде чем остановился, обернувшись. "Ты изменился," — сказал он, почти шепотом. И ушёл. Дверь закрылась, оставив Алона с эхом собственных мыслей. Он стоял, стиснув зубы, чувствуя, как под кожей пульсирует нечто старое, неумолимое. Он не мог сказать, зачем Салли появился сейчас. Но он знал: это значит, что всё снова меняется. Тревога осталась с ним до самого утра. Он вышел на террасу, вдыхая холодный воздух, наблюдая, как город просыпается. Где-то внизу Жигуль громко ругался на голубей, Леон, наверное, уже бегал по коридорам, сбивая скатерти, крича какую-то забывая слова и крича какую-то несуразицу. Всё оставалось таким же, и одновременно всё изменилось. Алон опёрся на перила, сжимая их так, будто мог выдавить из металла ответ. Он чувствовал себя разорванным между прошлым и настоящим, и в этом трещащем шве не было покоя. Салли Говард вернулся. И теперь тень от прошлого легла и на Леона. А это — единственное, чего он не мог позволить.

***

Где-то в это же утро Леон сидел в углу просторной гостиной, завернувшись в своё любимое одеяло, сложенное не по форме, не по стандарту, но так, как ему было удобно. Его синие глаза следили за узором на полу, каждая линия вызывала в нём множество мыслей, образов и чувств. Он часто касался пальцами тонкой каймы на своей маске — не потому что чувствовал тревогу, а потому что текстура ткани была знакомой и успокаивающей. Мир вокруг был слишком громким, слишком ярким, даже когда он был тих. Каждый звук проникал под кожу, каждый взгляд заставлял кожу покрыться мурашками от холода. Он не умел понимать чужие эмоции — как понимать то, что нельзя потрогать? Как разобрать смысл в намёке, в интонации, в полувзгляде? Но он чувствовал. Чувства были острыми, как иглы. Он не знал, что именно значит выражение лица Алона, когда тот смотрел на него с неожиданной мягкостью, но ему нравилось это выражение. Нравилось, как тот склонял голову, словно изучая узор на поверхности воды. Он не умел назвать это привязанностью, не понимал, почему сердце становится лёгким, когда рыцарь рядом. Но знал: когда Алон уходит — в комнате становится пусто. Леон чувствовал — без анализа, без причин. Только телом. Ему было тепло от прикосновений, от мягких взглядов, даже если он не знал, как на это реагировать. Он запоминал эти ощущения, складывал, как драгоценные камни. А в моменты одиночества — касался их мысленно, вновь и вновь. Сейчас он просто сидел, ритмично покачиваясь, слушая, как скрипит пол от шагов где-то рядом. И знал: Алон проснулся. Он был где-то неподалёку. И этого — было достаточно.

***

Утро для принца наступило беззвучно, словно не желая разрушить тонкую пленку беспокойства, окутавшую двух мужчин в пределах подземного укрытия. Леон, как всегда, бегал глазами по потолку, не двигаясь, будто ещё не решил, хочет ли вступать в новый день. Его длинные тёмные волосы спутались за ночь, рассыпаясь по подушке, а широко распахнутые синие глаза отражали странное спокойствие — или, может, пустоту. После вчерашнего всё казалось каким-то не тем, не так стоящим, не так дышащим. Тишина давила на эльфийские уши гвардейца, на грудную клетку, на все мысли, особенно на ту самую, главную — согласиться ли на то, что предлагал Салли. Предложение было выгодным, слишком выгодным, как всё, что звучит с чужим привкусом прошлого. Встреча с ним всколыхнула в Алоне что-то старое, невыносимо тяжёлое, что не вписывалось в размеренный ритм, который он выстроил рядом с ДеЛеоном. Он не хотел разрушать то хрупкое, что возникло между ними — ведь разве не это он чувствовал? Что-то хрупкое, но цепкое, будто лесная нить, которой синеглазый медленно, но упорно обвивал его, не осознавая при этом, что делает. День прошёл без слов, но не без взглядов. Леон был как обычно, самим собой — хлопотал по мелочам, запускал музыку на забытом проигрывателе, долго сидел у окна, следя за каплями дождя. Он не знал, что сказать, и не чувствовал, что должен. Он просто следил за неовными тиками рыцаря и понимал: что-то не так. Рыцарь выглядел отстранённым, как будто голова его была в другом мире, не здесь, не с ним. Это было новым и непонятным, и Леон в сотый раз за день заглядывал в его лицо, как в зеркало без отражения. Алон всё время делал вид, что занят: оружие проверял, отчёты от Исидора читал, куда-то уходил, возвращался, но всё время не туда смотрел. Мафф чувствовал, как будто между ними вдруг выросла стена — невидимая, но ощутимая, как пар в душной комнате. Внутри у него копошилось негодование — не злость, нет, а именно негодование, непонимание: он не знал, что происходит, и это тревожило. Вечером он подошёл ближе, просто сел рядом, ничего не сказав, и сидел долго, уткнувшись в колени. Алон чувствовал на себе это молчаливое присутствие, как жар. Он хотел что-то сказать, может быть, даже дотронуться, но не мог. Его терзали два мира: тот, в котором он — рыцарь, связанный обязанностями, честью, прошлым, и тот, где он просто человек, в котором живёт желание остаться здесь, в этом тепле, где есть принц с маской и неизменной голубой короной, который наивен и бесконечно жив. Он думал: а если бы это была не обязанность? Если бы не нужно было быть тем, кем его сделали? Он не знал, как выбирать. А ещё он знал — ему не простят. Никто. Ни король, ни армия, ни сам он. И Салли Говард знал это. Знал и смотрел на капитана тогда, как на рыбу в аквариуме. Черноволосый в это время думал, что Алон, наверное, злится на него. Что, может быть, он был слишком навязчив. Или сделал что-то странное. Он пытался вспомнить, перебирая в голове события дня, но всё туманилось, смешивалось в шум и яркие фрагменты. Он не понимал, но чувствовал: что-то меняется. Это ощущение — как ком в горле, когда хочется что-то сказать, но ты не знаешь слов. Под вечер главнокомандующий всё же заговорил — осторожно, ровно, будто боялся разлить что-то невидимое. Он не сказал напрямую, но Леон понял: есть решение, которое должно быть принято. И оно тяжёлое. Он ничего не сказал в ответ, просто встал, взял плед с кресла и, как будто ничего не было, накрыл им Алона, который так и остался сидеть на стуле у окна. Он не хотел, чтобы рыцарь мёрз. Он не понимал, почему это так важно — просто знал, что нужно. А Алон, сидя под этим пледом, вдруг почувствовал, что сердце его — не из стали. И что иногда теплота, которой его укутывают, весит больше, чем всё его прошлое.