Дурное влияние

С той абсолютно мерзкой ночи прошло пару дней, и Намгю с уверенностью может сказать, что эти дни были самыми сложными в его жизни, какие он только мог вспомнить. В ту ночь, домой он вернулся ближе к четырем утра, в одиночестве и в неадеквате. Матери там не оказалось, но он даже не заметил. Завалившись в свою комнату, он не мог ни сидеть, ни спать, ни заниматься чем-либо другим. Голова гудела, мысли сплетались в толстые узлы, казалось, что мозг полезет через уши. Вдобавок к этому он чувствовал сильнейшую подавленность от всей ситуации. Этот парень предал его. А жаль, Гю только поверил, что может иметь друзей. Им воспользовались, накачали веществами. И все. Два вопроса, первый: почему? А второй: за что? Наверное, он проклят. Проклят на вечное несчастье. Мало того, что всю жизнь он одинок, подавлен, брошен, так еще и помрет теперь либо от передоза, либо от ломки. Хотя скорее всего от второго. Вскоре он все же смог уснуть, но продлилось все недолго. Уже через несколько часов он проснулся с ужасно быстрым сердцебиением и в холодном поту. Уснул он, как оказалось, на полу. По инерции он попытался встать, дабы пойти хотя бы умыться холодной водой. А потом обязательно надрать жопу одному индивидууму. Кое-как дойдя до ванной комнаты и посмотрев в зеркало, его накрыл ужас и страх. Выглядел он просто отвратительно: помятое и опухшее лицо, почти черные синяки под глазами, которые так красиво и одновременно жутко контрастировали с довольно бледной кожей, сухие губы. Попытавшись покрутить вентиль крана, он заметил, как сильно трясутся собственные руки. От осознания собственного безобразия захотелось очистить желудок. Либо Танос дал ему ну очень сильные таблетки, либо его организм сам по себе такой слабенький, что он за столь короткое время смог превратиться в это. Внезапно воспоминания накрыли с головой. Вышеупомянутое желание обострилось. Сейчас он был относительно трезв, но это казалось большим минусом. Моменты их ночи мелькали картинками, ведь вспомнить все было практически невозможно. Но их вполне хватило, чтобы возненавидеть этого человека, если его можно так назвать, и все-таки рыгануть. Прям на пол. Правда, блевать было особо нечем, ведь последнее содержимое желудка он оставил в чужом доме. Так что он упал на колени, извиваясь змеей на полу, и продолжил издавать какие-то нечленораздельные звуки, стараясь выжить из проклятого желудка хоть что-то. Хотя бы желчь. Желчь то в итоге вышла, а вот все остальное осталось в нем. И останется там надолго.

***

Довольно быстро он понял, что теперь ему необходима доза. Теперь да. И все потому, что он знал, что бросить уже не сможет, даже если очень захочет. Силенок маловато, и физических, и моральных. Однако на то, чтобы не вылезать из своей комнаты уже который день, воля у него имеется. Скоро покроется плесенью. Страшно не то, что он зависим, а то, на что он готов пойти ради новой дозы заветного препарата. Кстати, он забыл, как они называются. Помнит, что спросил, а сам ответ и позабыл. Анекдот какой-то. И даже не найдешь их в интернете, ведь симптомы у большинства наркотиков после приема одинаковые. Уже середина ноября. Это один его из самых нелюбимых месяцев в году. На улице уже довольно холодно, иногда бывает даже минус. Но, к сожалению, все будто перестало иметь смысл. Намгю остается только сидеть в своей комнате и изнывать, по причине нехватки наркотика и собственной жалкости. Вообще, жалеть он не любил. Ни себя, ни кого-либо еще, ни о содеянном. Но, кажется, впервые он задумался на этот счет. И переформировал свое мнение. Сюсюкаться с самим собой все еще не доставляло удовольствия, но выбора как такого не было. Давно он так не ревел. Хотелось кричать, биться головой о стену, рвать волосы. Однако, приходилось быть тихим. И удобным. Как всегда. Скорее всего, если бы время можно было повернуть назад, он бы ни за что и на метр не приблизился к этому чокнутому и явно больному человеку. Уходить пора было еще тогда, когда слух, что ходил по классу, оказался правдивым. Но нет же. Сука. Знаете, а ведь этот парень очень быстро привязывался к людям, что хоть немного проявили внимание в его сторону. Еще одна черта, которую он ненавидит. Конкретно в себе. И конкретно в данной ситуации. Кажется, что ужаснее уже не станет. Ну не может быть он настолько слабохарактерным. Но, к сожалению, он именно такой. Все эти дни, что он постепенно разлагался, и когда не думал лишь об одном, он дрожащими бледными руками хватал телефон и находил знакомый контакт. То заблокирует, то разблокирует. И так раз десять, не меньше. Читал переписку, а ведь она состояла всего из пары сообщений, от Таноса большинство из которых были смайлики. Пересматривал фотографии, которые они успели сделать за свое недолгое знакомство. Пересматривал и плакал горькими слезами, ведь какая-то часть мозга все еще понимает, что человек этот сволочь последняя, а сердцу не прикажешь. Дело даже не в любви. Это просто очередное, слегка нездоровое чувство. Но он ничего не может поделать. Он помнит всю боль, что тот причинил ему. Все его действия, его насилие. Эти безумные голубые глаза. Такие красивые. Наверное, он больше их не увидит. А сам и не знает, хорошо это или плохо. Никогда у него не было жизненной цели, но сейчас он, кажется, совсем сбился с пути. И навряд ли сможет встать обратно. Ненадолго его хватило. День-другой, и ты готов на все, лишь бы вновь эта блядская черепная коробка, с постоянно крутящимися шестеренками, наконец-то опустошилась, а ебучие мысли покинули навсегда. Он, должно быть, сходит с ума. Мать в комнату не заходит. И Намгю вообще не уверен, дома ли она. Впрочем, сейчас ему не до этого. Дождавшись ночи, он, невзирая на холод и слякоть, выдвигается в хорошо знакомом направлении. Он никого не предупреждал о своем визите. Собирается сделать это сейчас. Небрежно натыкав холодными пальцами номер, выученный наизусть, он слышит первые гудки. Слишком протяжные и долгие. Невыносимо. – Алло? – наконец, трубку поднимают. Он слышит этот голос. Ни капельки не заспанный, а даже наоборот, какой-то жизнерадостный. Каким он и привык его слышать. Как же его не хватало все это время. Намгю сейчас очень зол, но в то же время немного счастлив. – Выходи, жду на нашем месте, – твердо произнес он и отключился. Все же, злость пока еще преобладала в его сознании. До боли родной двор ночью выглядел еще мрачнее, чем есть на самом деле. Парень, будучи в одних лишь спортивных штанах из тонкой ткани на ногах, садится на железную трубу, руки кладет в карманы легкой ветровки. Давно пора менять гардероб, но как-то в падлу. Подняв голову, он видит звезды. Не особо яркие, маленькие, и их немного. Но все равно красивые, при всех своих недостатках. Гю видит в этом что-то романтичное, и ненадолго отвлекается от собственных, пожирающих изнутри мыслей.

***

На удивление, ждать Таноса долго не пришлось. Уже через десять минут он красовался перед ним в почти такой же нетеплой, но чертовски ему подходящей куртке, также на нем черная шапка-бинни, а на ногах дефолтные потертые джинсы. Ему явно теплее. Первая мысль, что возникла в голове, была улыбнуться, а может даже и обнять его. Но она как-то сама собой отсеклась. И слава богу, ударить в грязь лицом дважды он совершенно не хотел. – Че хотел? – задал он вполне логичный вопрос. Не каждый день тебя посреди ночи вытягивают на улицу. – Поговорить, – он заметно напрягся, кулаки в карманах дали о себе знать, сам начал ерзать на холодной перекладине. –Ну, I hear you, man. – Я хочу знать, зачем? – вопрос был как-бы немой, но все прекрасно понимали, о чем идет речь. – за что ты так со мной? И знаешь, ты просто конченная блядота. Я очень жалею, что связался с тобой, – он спрыгнул с железной поверхности и направился к стоящему напротив рэперу. Ресницы слегка подрагивали. – я ненавижу тебя. Но еще больше я ненавижу себя, за то, что все-таки повелся на твое ебучее красноречие, – с каждым словом кровь в жилах закипала все сильнее и сильнее. Парень грубо схватился на ворот чужой олимпийки. – и, если ад существует, я надеюсь, ты попадешь туда! – злобно и со всей силы он кинул его на спину. Послышался скрежет стекла об асфальтированную дорогу. Повсюду валялись стеклянные бутылки из под пива. А Субон лишь усмехнулся. – Дорога туда нам с тобой только вдвоем, – посмеивался он. – Чего?! – Да ладно, успокойся… – начал он приподниматься на локтях. Осколки не успели задеть его основательно, так как были очень мелкими. – Успокойся?! – казалось, гнев в нем не остановить. Его состояние было неконтролируемым, мог сорваться с цепи в любой момент. Это и произошло. Словно в бреду, в самом страшном сне, он налетает на него с такой агрессией, которую еще никогда за собой не замечал. Ему было страшно, но то ли адреналин, то ли еще что-то настолько ударили в голову, что он просто не мог остановить самого себя. Он бил по лицу, по ребрам, по плечам. В общем, везде, куда достали руки. Давно он не дрался, однако навыки быстро вспомнились. Гримаса исказилась настолько сильно, что даже Танос не узнал в этом монстре своего Намсу. Это был не он. Кто-то другой. Прибывая в состоянии ахуя и шока одновременно, он не успел быстро среагировать. Опомнился лишь тогда, когда уже был похож на нечто вперемешку с собственной кровью. Но было принято решение не сопротивляться, а тем более не отвечать на драку дракой. Пусть наиграется. А ему все было мало. Казалось, что уже не наиграется, не остановится. Ни за что и никогда. Он выместит на нем всю свою боль, и даже не только ту, которой его одарил сам рэпер. Нет, у него её полный багаж. Хватит на всех. Несмотря на то, что Танос получал за всех этих людей, его было совершенно не жаль. Ведь именно он его добил. Он доломал. Он это сделал. Тварь. Паскуда. Сукин сын. Ненавижу. Но Намгю не был кибер-человеком, и даже не собирался им становиться. Силы довольно медленно, но продолжали покидать его. С течением времени каждый удар кулаком становился все медленнее и слабее. Костяшки приобрели синеватый оттенок, но его было не заметить, так как кожу покрывали алые пятнышки крови. Волосы совсем растрепались, да и весь его внешний вид оставлял желать лучшего. И все-таки странно это. То, что он не отвечает ему силой. Лежит себе смиренно на земле. Спит, ей богу. Теперь у него при себе разбитый, а возможно даже сломанный нос, такая же бровь, несколько гематом в самых разных местах, а также мелкие ссадины и синяки по всему лицу. На секунду в голову влетела мысль, что возможно он умер. Но она также быстро вылетела. Этот идиот передознулся, и наверняка не один раз, а тут расквасился от парочки ударов. Намгю не поверит в это никогда. В какой-то момент он почувствовал влагу на затылке, стекающую на шею. Это оказался, как ни странно, дождь, скорее даже ливень. Ведь меньше, чем через минуту он залил с такой силой, что начал больно бить по спине. Но никто из парней не придал этому никакого значения. Танос смотрел как будто сквозь него, на небо. А вот другой смотрел только вниз, прямо в глаза. Отвратительно. Просто омерзительно смотреть в такие ужасные, но почему-то все еще привлекательные очи. Зеркала души. Да вот только, эта поговорка оказалась неправдой. Не могут у такой поганой, черной и уродливой души быть такие прелестные и светлые зеркала. Ну просто не могут. От всех этих мыслей хотелось кричать. И впервые он не стал себя сдерживать, истошный ор пронзил все ближайшие дома и улицы, параллельно, уже тоже совершенно не прячась, текли горячие слезы, кипятком согревая лицо, в частности щеки. Когда силы покинули его окончательно, он самым горьким всхлипом в его жизни опустил руки, безжизненно сложив их где-то в районе чужого живота. Обычно ливень проходит быстро, буквально за пару минут, но сегодня произошло исключение. – За что… – периодически подрагивая всем корпусом, продолжил он свою мантру. Чхве отвечал молчанием. – сука, скажи хоть что-нибудь! – из последних сил он бьет в грудь настолько сильно, насколько это вообще возможно в данной ситуации. – Я… – Ты, гадина такая, наобещал мне всякой хуйни! Ты… просто мной воспользовался! Что за ты урод такой… – ладони, мелко трясясь, легли на собственное лицо, нервно провели по нему сверху вниз. Сейчас его просто разрывает на части от всего спектра чувств и эмоций, что он только что успел прожить. Ему очень страшно. Страшно, что зависим не только от веществ, но и от этого аморала. Он попросту не сможет жить без него. Совсем. Паскуда дала ему надежду, напомнила, что означает фраза «теплые отношения», показала какую-никакую дружбу… а потом что? Разбила сердце. Браво. Он больше не может это терпеть. Чакра иссякла, как хотите, называйте. Морально он умер. И был бы не против сделать это физически, но даже тут он слишком жалок, чтобы пойти на такой серьезный шаг. Поэтому просто валится на тело, находящееся под ним. Оно мокрое и противное. Осознание всей жалкости собственного существования накрывает с головой. Но тут, он чувствует до боли знакомую ладонь на спине. Медленно, она ложится и замирает. Слезы все так же текут, как и текли, легче не становится. Но отчего-то, на душе отлегло. Буквально на секундочку. На самую малюсенькую, стало совсем немного легче. Дождь потихоньку сбавлял обороты. Намгю с липким скользким звуком перевернулся на спину, лег рядом. На холодном асфальте пальцы нащупали другую руку. Надо же, даже сейчас кольца при нем. Такие же морозные. – Намсу, я знаю, что ты сердишься… Оу бой, если бы ты только мог хотя бы на четверть ощутить весь тот балаган, что происходит в чужой голове. Он не просто сердится, он в ярости. И это только одно из многих чувств. Но, к счастью или нет, тебе это не светит. – Но я правда очень раскаиваюсь, – слова звучали как тогда, когда просишь прощения у мамы, лишь бы не стоять в углу, а на самом деле и грамма вины не чувствуешь. Но пробивалась в них какая-то искренность. Намгю хотел в это верить. – М-м… – теперь уже он смотрел сквозь все на звезды и небо. Красиво, ниче не скажешь. – а я ненавижу тебя, – легонько повернув голову, сообщил он. – но все еще люблю. Бред, согласись? – с его стороны прозвучал нервный смешок. – Прости, правда, – теперь он тоже повернулся в его сторону. Встретился с черными, как эта ночь, глазами. Ему, кстати, никогда не нравился этот цвет. – ты помнишь, что я сказал тебе в тот вечер? В ответ положительные мотания головой. Он явно подразумевал тот вечер, когда они гуляли после школы. Эти странные вопросы про Бога, бредовые обещания… дичь полная. Впрочем, он помнит все досконально. Как и любые другие моменты их совместного времяпрепровождения. – Чтоб ты знал, я всегда держу свое слово. – Пиздишь, – это был не понт, это было утверждение. – В этот раз нет. Посмотри на меня, – тот послушно поднял взгляд с земли на него. – в этот раз, доверься мне. Все будет хорошо. Его хитрые очи блестели от лунного света, так гармонично переливались. Намгю знал, что влип окончательно и бесповоротно. Но окончательно понял только сейчас. Всю свою беспомощность в этом страшном, большом и злом мире, где и сам добрым не являлся. Терять больше нечего, так ведь? Хочется бежать. Желательно подальше от всего этого. Но он способен лишь на то, чтобы вновь последовать за ним. Этим демоном-искусителем. Таносом.

***

Как же ему нравилось избегать своих проблем. Забивать, не замечать, абсолютно неважно. Вообще, он довольно быстро смог измениться за такой короткий срок общения с начинающим и юным наркоманом. Теперь он любит вещества, знает их названия, и даже разбирается, че к чему и почему. А еще он любит Таноса. Любит до безумия. Но ненавидит не меньше. Однако жить без него не может. И то, и другое, красиво называется зависимостью. Непонятно лишь то, какая из них на самом деле хуже. Задумываться об этом совершенно не хочется. Особенно, когда прямо сейчас и в данный момент, ты, и твой объект воздыхания, сидите на полу комнаты черноволосого и курите какую-то ядовитую смесь. Воздух давным-давно пропитался гадостью, а вам все ни по чем. Как самые настоящие изгои нормального общества, они забились в угол. В обнимку разумеется. Намгю также очень нравится сидеть между чужими раздвинутыми ногами, курить и иногда получать поглаживания по голове. Такие редкие, но жизненно необходимые. Часто просит сам. Субон тихонько посмеивается над ним, однако просьбы выполняет с радостью. Такой своеобразный уродский уголок. Отложив траву в сторону, он жмется к нему ближе. Положил голову на грудь, сгреб колени в охапку, прикрыл глаза. Просто удивительно. Как ничего и не бывало. На самом деле, он конечно все помнит. Помнит все до мелочей. Поэтому и продолжает употреблять. В момент нахождения наркотика в организме, чувства притупляются, разум ослабевает, нервная система разрушается. Становится немного спокойнее, чем было до этого. В это время он закрывается от всего мира, от всего самого плохого и ужасного, что происходило или может произойти в будущем. В этом куполе он видит и слышит только его. Его теплые объятия. Все такое фальшивое, что если он вспомнит что-нибудь на следующий день, то непременно будет блевать. Либо закинется по новой. Такой какой-то цикл. Еще раз, он ничего не забыл. Но очень хочет. Поэтому, нашел свое спасение в веществах и фиолетовой копне сухих жженых волос. Их обладатель сейчас чувствует, как тот трется щекой об него, ластится, словно кот. Его Намсу. – М-м? – тихо промычал Танос. – Люблю. – Меня? – со смешком спросил он. – Тебя, – пробурчал тот куда-то в ткань одежды. – Взаимно. Происходящее было похоже на сон. Наркотический, разве что. Но от этого не менее прекрасный. У Намгю радуга перед глазами и чужая большая ладонь на макушке, которую так нежно и медленно водят туда-сюда. Сейчас он счастлив. Недолгий мыслительный процесс прерывает все тот же Танос, что аккуратно берет за подбородок и подносит к своим губам. Парень, будучи полностью расслабленным, лениво отвечает на легкий и непринужденный поцелуй, никого ни к чему не обязывающий. Такие моменты он ценит больше всего. В эти моменты его голова слишком пустая. И почему так не может быть всегда? Неужели он так много просит…

***

В школу он бросил ходить еще тогда, когда Субон можно сказать, поселился в его доме, а мать неожиданно стала пропадать на несколько дней. Может быть, она даже не возвращалась домой. Он точно не знает, ведь из комнаты предпочитает не выходить, разве что в туалет или ванную. Переселение произошло как-то плавно и совершенно не запланировано. В один прекрасный вечер, в тот самый, когда Намгю в первый раз увидел шприц не в медицинском кабинете, Танос решил остаться вместе с ним на ночь. А потом на еще одну. Как-то так и получилось. Но Гю по большей части было на это все равно, как и на что-либо другое, ведь в жизни появилась новая проблема – ломка. Постоянная и беспощадная. Буквально через несколько часов после прохождения эффекта, состояние подвергалось заметным изменениям. А именно его начинало знобить, трясло как стиральную машинку, глаза поочередно дергались, имея при этом красноватый оттенок. В зеркало он смотрелся очень давно, но даже по ощущениям его кожа приобрела максимально нездоровый серый цвет, волосы выпадали и в принципе были плохого качества, а также не очень приятный бонус – постоянные болячки в самых разных местах в самое разное время. Что ж, кажется, он гниет. И его это очень сильно пугает. Ему страшно, что он больше не контролирует всю ситуацию. Иногда страшно до паничек или нервных срывов. Его лихорадит, он судорожно хватается за сердце и вдыхает поглубже, но давится воздухом, словно рыба, оказавшаяся на суше. Может, он и вправду оказался не в том месте и не в то время? Кстати говоря, сам Танос выглядел не то, чтобы сильно лучше. Намгю подметил то, что тот смотрится старше своих лет еще в первый день их встречи. Однако сейчас все стало совсем хреново. Оба какие-то серо-зеленые, сидят и торчат. Какая прелесть. Сколько они так уже живут? Месяц? Может быть, два? Никто из них не помнит. Интересно то, что Гю теперь сидел дома тупо всегда, зашторив окна и плотно закрыв двери, и даже не помнив, как там выглядит этот ваш солнечный свет, а вот Танос напротив, почти каждый день куда-то ходил. И это была явно не школа. Ну хотя, оно и понятно, куда. День-через другой в доме появлялись все новые и новые наркоманские ассорти, которые, как уже говорилось выше, состояли теперь не только из простых и скучных таблеток, а даже шприцов, травы, соответственных курительных смесей, порошков и возможно даже еще чего-то. Так что теперь каждый новый день или ночь сопровождались различными одного рода активностями. Организм медленно, но, верно, протухает, покрываются плесенью органы и ткани. И Намгю какой-то, пока еще работающей частью мозга, понимает, что рано или поздно такой образ жизни его окончательно добьет. Да, он не из тех зависимых уродов, что который год не могут слезть с употребления синтетики, и в это же время с пеной у рта доказывают, что никакие они не больные, а вполне себе здоровые, даже дееспособные. И как будто он уже смирился со своей довольно-таки печальной участью. Но беда пришла неожиданно. Оттуда, откуда совсем не ждали. В тот день парень все же нашел в себе силы выйти из берлоги, дабы дойти хотя бы до ванной комнаты, а там глядишь, может и до кухни получится. Вылез он потому, что как бы ему не хотелось растворится в воздухе или слиться с фауной, ему все еще нужно пить воду и есть хоть какую-нибудь еду. Понятно, что все потребности притупляются, но сейчас одолела такая сильная жажда, что терпеть нет сил. Добравшись до раковины и включив тусклый желтый свет, он посмотрел в зеркало. Настолько жутко ему еще никогда не было. Все его опасения насчет внешности оказались правдивыми, а возможно и преувеличенными в несколько раз. Понятное дело, что все еще не стало слишком и невозвратимо плохо. Но для парня это уже огромный, просто гигантский удар. Слезы полились, как и всегда, незаметно для него самого. И только когда первая из них громко стукнулась о керамику в полностью тихом помещении, он сполз на пол, согнув колени. Вернее, они согнулись сами, без предварительной договоренности. Пришло осознание не обычной жалкости, а нечто большего. Он стал тем, кого презирал, а возможно и хуже. Опустился ниже некуда. Омерзительно. Внезапно хлипкая дверь с противным скрипом открывается, подняв голову, парень видит собственную мать. Какие люди. Где ж ты была все это время? Хотя, даже спрашивать не хочется. – Бог ты мой… –на её лице слишком явное отвращение от всей ситуации, конкретнее от своего сына. Вся она как-то слишком болезненно сморщилась, сдвинула брови. Могла бы и попытаться скрыть его. Хотя бы чуть-чуть. – с тобой что? Внятного ответа она не дождалась. Благо, эта женщина не дура. Сразу пошла в комнату ненаглядного сынишки, с вполне конкретной целью. Вскоре Намгю услышал крик. Это был испуг, или злость, или что-то еще, так или иначе, он не понял. Сознание затмила белая пелена и серый шум в ушах. Очнулся он, когда ощутил крепкую хватку на длинных, уже слегка отросших волосах. – Сукин ты сын, решил кончить, как собственный папаша?! – её ор рвал барабанную перепонку, она даже специально наклонилась поближе. Чудо-женщина. – и что, как тебе? Нравится? Гю попытался проморгаться, но получилось тщетно. Честно? Не нравится. Совсем не нравится. – Отвечай, когда я тебя спрашиваю! – со всей силы она ударила голову о керамическую плитку ванной комнаты. С виска потекла красная струйка соленой жидкости. Парень прикрыл глаза. Неужели, это конец? Его конец? В глазах женщины мелькнул ужас. Она тотчас отпустила сальные пряди из хватки, громко ойкнув и судорожно вдохнув. Руки, такие хрупкие и нежные на вид, затряслись мелко-мелко, сами собой поднеслись к губам. Коленки заходили ходуном, еще чуть-чуть, и вылетит коленная чашечка. Очи, кои были такие же темные и бесконечные, как и у сына, практически вылезли на лоб. Не веря замотав головой, она медленными задними шагами удалилась из комнаты, когда лужа возле виска стала чуть больше. Нет. Она бы не смогла убить человека. Но, кажется, случайно убила. Осознание всего ужаса пришло, нашло свое выражение на физиономии. Но он заключался не в том, что это был её ребенок, именно он сейчас лежит и не двигается. Нет, совсем нет. Дело только в том, что женщина боится всех возможных последствий. Последствий своего деяния. Вот это реально страшно. Но, ей кажется, что выход есть. Давно уже она не ценит и не радуется ни своей жизни, ни чьей-либо еще. Признаться честно, она давно хотела это сделать. Покалечить собственное чадо, настолько сильна была её ненависть. Просто не предоставлялось возможности. Ей казалось, что её душа и так уже слишком грешна. Теперь тем более. Вся злость обрушилась не только на ребенка, но и на саму себя. Так что сейчас, как самая настоящая никудышняя мать, она готова понести свое наказание, которое и придумала себе сама. Браво, маэстро.

***

Намгю, скорчившись от головной боли, пытается открыть глаза. Он совершенно ничего не помнит, ни то, как оказался на полу с пробитой башкой, ни то, что вообще произошло. Мозг потихоньку атрофируется, извилины выпрямляются и всякое такое. Не без труда поднявшись с холодного пола, слегка хромая, он идет в сторону кухни. Жажда вновь дает о себе знать. Едва он успел переступить порог, как взору предстали босые стопы, парящие в воздухе. Сначала ему показалось, что это бред, действие вещества, да что угодно. Но любые догадки оказались тщетными, стоило ему лишь еще немного приподнять взгляд. На кухонной люстре болталось до боли знакомое тело. Теперь уже просто тело, даже не человек. Она… повесилась. Рвота слишком быстро подступила к горлу, благо блевать было нечем, из-за чего он смог лишь выплюнуть вязкую слюну на пол. Жуть накрыла с головой. Парень лихорадочно схватился за волосы, где еще совсем недавно, по его памяти находилась эта сухая ладонь, что так больно сжимала эти самые локоны. Теперь хотелось вырвать их к чертям. Мир ушел из-под его ног окончательно. Смысл этого никчемного существования тоже. С громким больным звуком он свалился на собственные колени, даже не обратив внимание на продолжительное жжение в этих самых местах. Уже неважно. Абсолютно все. – Мама, зачем… Зрачки его казались настолько широкими, но на удивление не от привычного досуга, а от страха. Животной дичи, жути происходящего. Он не верит. Просто не верит. Не может все быть так. У кого угодно, только не у них. Это сон. Самый безобразный в его жизни. Духа его не хватает даже на то, чтобы пустить хотя бы малейшую слезинку. Они застыли в этих стеклянных и прозрачных глазах, кажется, навсегда. Да какие там слезы, когда дышать становится совершенно невыносимо, пульс учащается, а перед глазами то темнеет, то виден свет. Их ни открыть, ни закрыть нормально не получается. Спазматически моргая, он видит страшный сон эпилептика. Только это не сон. И не эпилептика. Хотя, теперь уже все возможно. Никогда бы Намгю не подумал, что жизнь его станет такой. Буквально за пару месяцев. Кто бы что не говорил, а мама – самый близкий человек в мире. И хоть они не были близки никогда, парень, а тогда еще мальчик, всегда любил её. Любил сильнее всех. Несмотря на все многократные ссоры, недопонимания, абьюз с её стороны. Невольно в голове начали всплывать картинки, образ мамы. Моменты, когда она улыбалась. Не ему, понятное дело, но все же. Смеялась, иногда шутила сама. Это происходило настолько редко, что запомнить все не составляло большого труда. А теперь она здесь. Висит прямо перед ним. И даже не шатается. Намгю как будто бы прозрел. Подрагивая от резких нервных импульсов по всему телу, он начал ползти назад, мотая головой в разные стороны. Его симптомы все те же, правда теперь какая-то картина всего происходящего начала вырисовываться. Что ж, она и вправду мертва. Раздался громкий крик, даже ор на всю квартиру. В искаженном и уродливом звуке смешались все возможные чувства и их оттенки: всепоглощающий страх и ужас, гнев и злость на самого себя, безысходность всей ситуации, неконтролируемая тревога, отвращение. Но больше всего конечно – вина. Это все из-за него. Из-за него она была самой несчастной всю свою жалкую и скромную жизнь. Он оборвал ей все будущее. Плохой здесь только он. Она совершенно ни в чем не виновата. Жертв нельзя винить. Ноги парня не слушались его самого, их будто парализовало. Кое-как он дополз до своей комнаты, забился в темный угол. Обхватил колени руками покрепче. И вот только теперь, начал рыдать. Не плакать, не реветь, а именно рыдать. Больно и долго. Мракобесие достигло точки невозврата. Хуже быть не может. Просто… как? Как это могло произойти? Невозможно. Нереально. Он весь вспотел, и кажется сейчас взорвется. Все, абсолютно все обстоятельства окончательно добили его. Это невозможно. Намгю больше не может этого терпеть. Это не жизнь. Это страдания, жалкое существование без капельки надежды на новый день. Солнце больше не взойдет на востоке и не сядет на западе. Парень очень сильно надеется, что больше не проснется. Никогда.

***

Знаете, мир такой непредсказуемый, но в то же время очень постоянный. Каждый день умирают и рождаются люди. И, казалось бы, если это происходит так часто, то грустить совершенно незачем. Но думать так, очевидно, глупо. Иногда так задумаешься, и вообще не понимаешь, зачем нужна эта эволюция. Висели бы щас на деревьях и ели бананы, ни о чем не переживая. А так, человечество стало каким-то слишком уж прогрессивным. Эти чувства и эмоции, зачем лишние страдания? Вероятно, Намгю рассуждает так, потому что никогда в его жизни не было позитива или хотя бы чего-то приятного. До придурка Таноса. Однако, и это счастье не длилось долго. Намгю не нравится чувствовать. Если бы у него была возможность отказаться от этого, то он явно согласился бы. Потому что невозможно уже. Не осталось для него в этом мире ничего, кроме страданий. Он очень любил свою маму. Но никогда не понимал, почему она не любила его. Он начал замечать это, будучи еще совсем ребенком. Родители его сверстников часто одаривали своих чад любовью, заботой и подарками даже прилюдно. Приходили на различные школьные концерты и мероприятия, всякое такое. Её там никогда не было. Намгю всегда чувствовал себя неловко, когда терся рядом с одноклассниками, не зная, куда себя деть. Иногда ему нравилось представлять себя в роли члена любой из таких хороших и добрых семей, это по-своему грело душу. Ровно до момента прихода домой. Все его детство проходило в так скажем… не слишком пригодной для жизни обстановке. Там всегда пахло сигаретами и алкоголем. Мама часто плакала. Всегда он был открыт для неё. Уже тогда был готов подставить свое детское маленькое плечо. Да только отталкивали его всегда, не раз он получал по лицу и рукам за подобное поведение. Но почему-то надежда на счастливое будущее его не покидала. Была в нем уверенность, что когда-нибудь да точно, все будет хорошо. Вот еще немного потерпеть. Совсем чуть-чуть. Эта женщина, которая строго-настрого запретила звать себя матерью, всегда была такой. Сколько Намгю себя помнит, она не теряла момент и возможность выпить чего покрепче, выкурить пару сигарет. Особенно она любила пить вино, но делала это довольно редко, либо пила самое дешевое, мерзкое на вкус. У неё была женственная стройная фигура, узкие плечи, хрупкие сухие ладони. Волосы были темные-темные, практически черные. Всегда на ней небрежно смотрелось удлиненное каре, легкие синячки под глазами, покусанные губы. Улыбалась она нечасто, но когда это происходило, то все мимо проходящие не могли оторвать свой взгляд. Но она не виновата, что получалось это лишь изредка. Намгю хотел быть похож на неё. Не на отца, а именно не неё. В общем и целом, она была очень красивой девушкой, а в последствии и женщиной. Просто ей не повезло в этой жизни с семьей. Она честно пыталась убедить себя, что абсолютно не виновата ни в чем, что с ней произошло. Пыталась возненавидеть этого ребенка. Если бы не он, если бы она только смогла сделать этот несчастный аборт, то кто знает, как бы все сложилось… но нет же. Она довольно часто беседовала на эту тему с очередной подружкой за бокальчиком, когда они приходили к ним в дом. Лила слезы, и Намгю правда становилось её жаль. Правда, настолько искренне, что и сам он начинал реветь. Невыносимо было это слушать. Однако, убедить до конца себя в своей невиновности так и не получилось, и где-то в глубине души и немножко совести, она все еще чувствовала этот укор. До последнего дня своей жизни. Она не смогла дать своему ребенку все самое лучшее, не смогла сохранить брак и семью. Не смогла даже стать счастливой для самой себя. Что она вообще смогла? По большей части – абсолютно ничего. Вся её жизнь была жалкой, и как оказалось, не особо продолжительной. Быть эгоистом настолько, чтобы совершить самоубийство, не подумав ни о ком, это конечно интересно. Хотя, о ком она вообще могла думать в этот момент? Единственный сын якобы умер, а больше никого близкого и нет. Даже он стал совершенно чужим человеком, отдалился настолько сильно, что и виделись они не чаще раза в две недели. Она запуталась. Мысли перекрутились, случайно завязав петлю на собственной шее. Хотела бы она умереть со спокойной душой, но даже этого у неё не получилось. Бедная женщина. Психологи говорят, что чем хуже у вас были отношения с человеком, тем сложнее будет отпустить его после смерти. И что ж, наверное, это правда. Ведь прямо сейчас Намгю изнемогает, его трясет похлеще, чем от самой сильной ломки, слезы льются рекой, губы и щеки уже искусаны до крови. Он не может успокоится, разум не перестает рисовать ему отвратительные картины со сценой, что он только что лицезрел. Парень не верит в происходящее. Его тошнит. Просто невозможно. Он явно проклят. Не только он, вся его семья, если этот огрызок общества вообще можно так назвать. Безысходность. Страшное состояние, даже паническое. Ты ничего не можешь сделать. Совсем-совсем. Все закончилось. Плохо или хорошо – неважно. Никому нет дела до тебя и твоих проблем. Живи дальше как хочешь, или можешь не жить вообще. Опять же, всем все равно.

***

Непонятно, как и каким образом, но ему удается немного поспать. Правда, сном назвать это будет довольно проблематично. Он вертелся, дергался как при эпилепсии, в общем – ужасно. В глубине души он даже был немного рад, когда открыл глаза. Но длилась эйфория ото сна не больше пяти секунд, его вновь накрыло, воспоминания всплыли на поверхность. Сначала он даже не заметил, как Танос лезет в комнату через окно. Однако тот сразу увидел весь пиздец. Что-то произошло, что-то страшное. Ну да, о чем еще можно думать, увидев пацана, валяющегося на полу в припадке? Быстрым и юрким движением он подлетел к трясущемуся телу. Намгю повернул голову в его сторону, когда тот положил руки на его плечи. Это был второй раз, когда он не смог узнать своего Намсу. Даже будучи трезвым. – Намсу? С трудом у них получилось сесть относительно ровно. Парень все не замолкал, хрипел, хлюпал соплями и слюнями, выдавал что-то нечленораздельное. Вообще, немного похоже на отходняк после крупной дозы чего-то тяжелого, но Чхве явно понимал, что это совершенно не оно. Не мог он за раз закинуть столько. Кишка тонка. Кое-как он смог аккуратно взять чужие бледные и дрожащие руки в свои, нежно и одновременно обеспокоенно посмотрел в глаза. Только он так может. – Что произошло? Эй, Намсу…? Он смотрел куда-то сквозь собеседника, что никак не мог получить хоть какую-то отдачу от него или ответ на вопрос. Он бы хотел ответить, да не слышит ничего, белый шум, да и только, перед глазами плывет и мутнеет. Может, он все-таки умирает? – Твою ж мать, отвечай! – громко крикнул он, слегка встряхнув его за воротник футболки. Намгю словно ожил. Воскрес. Смог вздохнуть после двух минут задержки дыхания. Воспрял. Глаза быстро и мелко забегали по всему помещению, руки все никак не могли найти покой на чужих плечах, рот приоткрылся в немом шоке. Грудь вздымалась так сильно, что казалось сердце либо выскочит, либо просто остановится. Второй вариант более реален. – Субон… – прерывисто и тяжело дыша, он наконец-то смог вымолвить хоть слово. – Да ебаный рот, что случилось?! – агрессия с его стороны была неконтролируемой. – Субон… мама, она… – Что? – вот чего-чего, а такое слово он меньше всего ожидал услышать. Интонация его бла неподдельно отстраненной. – Она… – не осталось больше сил. Вновь по щекам потекли мокрые дорожки. Его хватило лишь на то, чтобы пальцем указать направление, в котором и произошел весь инцидент. Танос бережно отпускает парня из своих рук и медленным, осторожным шагом движется в сторону, кажется, кухни. Он там никогда не был. И не был бы еще столько же. По приходе его ждал сюрприз. Повешенное, безобразное женское тело. Ему было нетрудно догадаться, кто же это. Лицо её такое спокойное, но в нем буквально читается вся боль, что женщина несла за собой все эти долгие мучительные годы. Субон продолжал прибывать в ахуе какое-то незначительное время, все-таки увидеть такое и вправду стремно, пока не вспомнил, что у него оказывается есть Намгю, что прямо сейчас извивается червем на полу и стонет от боли. Смерив тело сожалеющим взглядом в последний раз, он поспешил обратно. Ему не то, чтобы все равно, просто… ну, он тварь? Абсолютно не эмпатичная? Как он и думал, парню сейчас совсем плохо. Как будто это очевидно, нет? –Намсу, – позвал он, пока садился, сложив ноги бабочкой. – иди сюда. Парализовано-медленно парень все же смог доползти в такие необходимые сейчас, мягкие и теплые объятия родных рук. Да, в прошлом было много ужасных, отвратительных вещей. Но сейчас они все кажутся такой незначительной мелочью, что плюнуть бы на них и размазать. Намгю жмется близко-близко, пускает слезы в ключицу, руки на шее и спине держит. Танос хоть и понимает, что сейчас по большей части бесполезен, все равно пытается пригладить, приласкать. То по голове поводит, то по спине или талии. В общем, везде, куда дотянется. Болезненно-худое тело так сильно колышется в его руках, что парень сам невольно пускает скупую слезу. Что ж, все-таки есть в нем немного сострадания. Ну а как иначе, это же его Намсу. Его, по правде, очень жаль. Такая судьба далеко не из приятных. – Субон… – немного отстранившись, парню открылся вид на зареванное несчастное лицо. – она, – Намгю тяжело сглотнул вязкую слюну, вдохнул воздух ртом, нос был заложен. – из-за меня… – Что? – Танос был так потрясен, что даже сначала не понял, о чем речь. – ты идиот? Нет, конечно. – Н-нет, из-за меня… – руки крепче сжали чужую толстовку в районе предплечий. – Субон, почему… почему она так сделала…? – Намсу, это не так, – очевидно, что сейчас смысла объяснять ему что-либо нет, ибо он находится в своем каком-то мирке и совершенно, совершенно его не слышит. Единственное, что он может сделать сейчас – быть рядом. На продолжающиеся бредовые вопросы на лишь тяжело вздыхает и тащит их обоих ближе к стене, чтобы хотя бы на что-то смочь облокотиться. Прижавшись к ней спиной, он устраивает парня по удобнее в полу-сидячем положении. Гладит по голове, шепчет что-то на ухо. В общем – успокаивает. Ему и самому очень херово, но другу сейчас херовее в разы. Спустя долгое время парню все же удается расслабиться в мягких объятиях, он прикрывает глаза и начинает тихо сопеть. Таносу становится чуть спокойнее. Думаю, это довольно показательный момент их максимально нездоровых отношений.

***

Когда Намгю открыл глаза, он обнаружил, что парень под ним дремлет. Непонятно, сколько времени прошло, но за окном было темно, свет в комнате не горел, повсюду пахло отвратно. Внезапно он ощутил ленивые движения чужих рук на своей талии. Кажется, он его разбудил. К общему удивлению, Гю был намного спокойнее, чем за пару часов до. Не без труда Танос проморгался, тихо зевнул. По комнате летала пыль большими хлопьями, дышать было практически нечем. Из-за соленой жидкости, что не прекращала литься по щекам, кожа лица сильно высохла и натянулась. Намгю все еще казался потерянным, но уже не таким отчаянным. Он облокотился на бок, прижимаясь ближе к чужой груди, одну ладонь уместил на впалой щеке друга. Почему-то очень захотелось так сделать. Голова покоилась на плече, лицом где-то в шее. – Ты как? – шепотом послышалось от рэпера. – Не знаю. Ну да. Позитивный ответ ожидать было глупо, чего он и не делал. Теперь Намгю вновь ощутил мягкие прикосновения к спине, опять захотелось плакать. Но парень перебил его желания. – Все будет хорошо. – Субон, почему все так?.. – его голос дрогнул. – Чш-ш… – теперь он полностью развернул его к себе за плечи, прижал крепко-крепко, чтобы никогда не отпускать. – Хочу умереть, – промычал он невнятно, но парень понял все. – Не говори так, – его тон был серьезным. – пожалуйста. – Мне больше незачем оставаться здесь. Только ты у меня и остался, – с этими словами на устах он сам приблизился к обветренным тонким губам. Поцелуй получился какой-то слишком болезненный и полный самых разных чувств, но весьма короткий. Намгю смаковал без особого рвения, будто поддаваясь не своим желаниям или эмоциям, а каким-то нервным импульсам в его организме, или типа того. В любом случае, Чхве действовал осторожно и медленно, лишь бы не совершить какую-нибудь ошибку. Вообще, все это действие напоминало какое-то прощание. Ну, знаете, как в аэропорту или на пироне. Субону это очень не нравилось. – Намсу, погоди, – он нехотя отстраняется и начинает шуршать по карманам. Со всем этим несчастным случаем он совсем забыл, зачем вообще уходил и возвращался обратно в квартиру. Вскоре он достает пакетик с содержимым в виде парочки белых крупных таблеток. – Что это? – без энтузиазма спрашивает Гю, скрестив ноги за чужой спиной. – Да какая уже разница, – отвечает он отстраненно. – будешь? Ответа долго ждать не приходиться. – Да. Он вновь закидывает эту несчастную таблетку. Хотя, кто тут еще несчастнее? В последний раз.

***

На улице все так же темно, мало где горят фонари. Видимо, ночь. Всем все равно, пока они ловят приход. Удивительно, но даже наркотики не помогли Намгю забыться и раствориться в пространстве. Удар был настолько сильным, что даже сейчас он продолжает время от времени пускать слезы и нервно хлюпать. Танос рядом, не смеет отойти. И его присутствие на самом деле, хотя бы немного, но помогает справиться со всей внутренней болью. Глубоко у душе он ему благодарен. – Я не хочу больше жить, – тихо произносит он. – совсем. – Если ты не хочешь, то и я не хочу. Такой короткий диалог, а сколько почвы для размышлений дал. Мозг соображает плохо, оно и понятно почему, но тем не менее Гю очень сильно старается. Интересно, как так судьба распорядилась, чтобы два идиота, у которых жизнь просто ужасно отвратительная и жалкая, смогли спеться и сидеть сейчас вот так, торчать под неизвестной наркотой. И плакать. Парень в темноте находит татуированную ладонь, прикасается к её тыльной стороне. Танос отвечает, берет его, переплетает пальцы. Им сейчас и хорошо, и плохо. Больше, конечно, плохо. – Может, тогда… – Хочешь… – перебил он и хотел было напомнить о матери, но благо быстро опомнился. – совершить суицид? – Так пафосно звучит, – впервые за долгое время он усмехнулся. Чхве не смог этому не обрадоваться и тоже улыбнулся, забыв об обстоятельствах на секнуду. – но, думаю, что да. – Ты серьезно? – Почему нет? – Рассуждаешь так, будто в магазин собираешься сходить. – Я давно понял, что ничего хорошего мне не светит. Просто доживаю свои последние дни. Думаю, мне и так осталось бы немного. – Вот оно как… – слышать все это было довольно болезненно и неприятно, но как будто ожидаемо? – и ты хочешь, чтобы я пошел за тобой? – Да. – Я согласен. Непонятно, сказал он это чисто под веществами, или вправду думал так. Абсолютно неважно, ведь прямо сейчас к нему прижимается его любимый человек, с которым он разделил лучшее время своей жизни. Вообще, к смерти Танос относился более нейтрально, чем все его окружение в принципе. Смысл боятся того, что рано или поздно настигнет каждого? Тем более, его жизнь никогда не была полна красками или чем-то позитивным и радужным, таким мир казался разве что под веществами. Поэтому он и подсел. Однако, потерять себя он никогда не боялся, даже не думал об этом. А когда задумался, и вовсе стало все равно. По этой причине они сейчас оба лезут на крышу многоэтажного дома. Без верхней одежды или обуви, смысла во всем этом нет, как и в чем-либо другом. Мысли в голове Гю как-то резко осели, перестали маячить перед глазами. Они подошли к краю максимально близко. Он даже как-то не заметил снег и вообще погоду, пока не посмотрел вниз своим расфокусированным зрением. Неужели уже зима? Стоило этой мысли промелькнуть, как с неба медленно повалили крупные белые хлопья, оседали на всем, где приземлялись, в том числе на его собственном носу. Рэпер на это лишь усмехнулся, аккуратно убрав влагу с пока еще теплой кожи. Намгю почувствовал крепкие руки с такой же сильной хваткой у себя на талии. Свои он сложил на лопатках в замочек. Почему ему становиться тревожно? – Готов? – в глазах Таноса читается мягкость. – Д-да, – он сглатывает ком в горле. Один шаг, и все закончится. Все мучения, страдания. Все. Они стоят еще какое-то время. Непонятно, куда улетел в своих мыслях Чхве, но парню это не нравится. Его начинает слегка потряхивать, он чувствует себя в ловушке. Ловушке, что сам для себя и подготовил. Ноги, начиная от стоп совсем замерзли, руки оледенели от холода. Нет, нужно остановиться, это бред. Он передумал. Глупо, но факт. – Стой… – он пытается шагнуть назад, но слишком поздно. Не успевает он договорить, как резко перестает чувствовать пол под ногами. Наверное, так и ощущается невесомость. Вместо этого его тело продувает насквозь морозный зимний воздух. Это Танос столкнул их. И как бы его не за что винить, Намгю и не собирается, просто… ему стало страшно. Ему страшно умирать, он не хочет этого! Но уже поздно, опять же. Он вскрикивает, прячет голову и, в частности лицо в чужой теплой груди, чувствует быстрое биение двух сердец. Его это не спасает. Интересно, какое у Субона было выражение лица во время падения? Мгновение, и они лежат на черной земле. Ничего не чувствуют. Лужа крови под обоими телами стремительно растекается. Они прижаты друг к другу очень близко, держатся рядом. Утром их обязательно покажут если не по новостям, то на каком-нибудь тупом инфо-канале. Кажется, это все. Это была ночь с двадцать девятого на тридцатое ноября. Именно тогда они оба, два несчастных подростка со сложными судьбами смогли упокоится. Наконец-то и навсегда.