Что сделано, то сделано

      Проводящий допрос достаёт из папки вырванный из блокнота лист в клетку на котором не очень аккуратно сделано несколько рисунков чёрной ручкой. Олег может разглядеть странный узор, похожий на солнце, и жутковатый силуэт в самом углу, практически полностью закрашенный чёрным. Неужели и это они нашли на месте происшествия? Верится слабо, учитывая, что тогда горело буквально всё. Значит, это точно из квартиры.       — Вы знаете, что это такое? Что именно изображено на рисунке? — К Волкову подвигают листок ближе. Он смотрит, действительно пытаясь вспомнить. Скорее всего, это рисунок Серёжи, он на таких листах и рисовал, как раз чёрной ручкой. Волков последний раз бросает на эти угловатые линии взгляд и пальцами отодвигает лист от себя. Он кивает своему собеседнику, признавая, что рисунок он узнал.       — Рисунок раньше видел. Понятия не имею что на нём, не спрашивал. Просто что-то из головы, видимо. Это же Разумовский нарисовал, так что там вы вряд ли найдёте хоть какую-то логику. Хотя, попытаться стоит всегда… — Волков отворачивает голову к стене, совсем не смотрит на стол. Проводящий допрос мужчина усмехается, словно наёмник говорит всякие глупости.       Проводящий допрос кивает, но не спешит пояснять, что именно на рисунке. По его лицу видно, что он знает, что там не просто какие-то непонятные каракули. У Олега гордости слишком много, чтобы спросить первым, да и не время сейчас заводить беседы об искусстве, тем более о картинках, сделанных больными психически людьми. Он действительно ничего не узнавал и даже раньше особо не интересовался, ему просто как-то не хотелось слушать долгие объяснения и значения каждого символа. Возможно, хреновый он друг, но тут уж какой есть, им выбирать особо не приходилось.       — Вы чего замолчали? Продолжайте, мне очень интересно слушать ваш рассказ. Тем более, что мы никуда не торопимся и, я уверен, все люди, наблюдающие за нами не против провести на работе ещё часов так пять. — Олег игнорирует попытку задеть или подколоть его, просто продолжает говорить. Кажется, за всё это время он стал мастером рассказывать истории, уже можно каких-нибудь детей звать, чтобы они его слушали. Жаль только, что у Олега в памяти тысяча и одна не самая смешная история с работы наёмником, ну и, конечно, несколько месяцев жизни с Разумовским. Там был вечный день сурка, но иногда интересные моменты проскальзывали.

***

      Нарисовать ровный круг дрожащей рукой не выходит никак. То ручка поедет вбок, то рука дрогнет, то нажим станет такой слабый, что чернил не разглядеть, настолько немного их на бумагу ляжет. Сергей по нескольку раз прорисовывает один и тот же участок, делая линию толстой и уж совсем кривой. Сам с этого бесится, пусть на первый взгляд и не скажешь, думает даже смять листок и начать заново, чтобы точно красиво было. Только вот аккуратнее не станет даже на десятый, а то и на двадцатый раз. Со всех таблеток и от общего плохого состояния организма руки отказываются держаться на весу ровно, да и мозг может управлять ими через раз. Хотя, едва ли аккуратность важна в этом случае. Он рисует не шедевр уровня Боттичелли и даже не тех птиц, которые постоянно получались у него в тетрадках по алгебре. Маленький Серёжа даже не понимал, как так выходит: вот вроде сидит и слушает нудный и монотонный говор учителя, а потом моргнул пару раз и очередной лист тетради украшен вороном. Учителя его ругать за это перестали только в средних и старших классах, когда мальчишка серьёзно увлёкся информатикой и стал поднимать рейтинг школы, занимая первые места на самых крутых олимпиадах того времени. Его с того времени ценить начали и даже золотую медаль выдали, хотя Разумовский тогда и сам немало постарался. Он готовился к выпускным экзаменам, забывая есть и спать и в итоге сдал все предметы на максимальный балл, смог поступить в лучший университет в стране. Хорошо тогда жизнь складывалась, Олег старался быть рядом, пусть и работал, а потом ещё был вынужден насильно оттаскивать Сергея за волосы от компьютера и кормить невероятно вкусной едой собственного приготовления. Лучше бы так было и сейчас, Разумовскому в настоящем ни соцсети, ни мировой популярности не нужно, ему хочется тепла рядом, порой неловкой заботы и какой-то подростковой влюблённости, не страсти даже.       — Ой, какие же у тебя светлые мысли… Аж тошно! — Сергей сильно вздрагивает, когда Птица, до этого сидевший сбоку и молча наблюдающий, резко встал и зашёл за спину. Если раньше одно его появление заставляло ползти к углу камеры и трястись от страха, то сейчас стало всё равно и на свою жизнь и на то, сможет ли Птица завладеть телом. Теперь за намёк желтизны в газах его не поведут на электрический стул и не будут допрашивать беспрерывно несколько часов. Волков действовал радикальнее, он просто запихивал в глотку лекарства, а если не выходило, то связывал безумца и ждал, когда тот станет относительно вменяем. Его действия нельзя назвать страшными, он защищает и себя, и Сергея, не причиняет ненужного вреда и так слабому телу. Да даже простое наличие Волкова рядом успокаивало и заставляло думать не только о самых ужасных вещах, но и о возможном если не счастливом, то спокойном будущем.       Птица, к сожалению, всегда знает, что у Сергея в голове и порой мысли о счастливой жизни ему настолько надоедают, что вторая личность не боится показать себя или всколыхать все мысли в голове, сильно перегружая мозг. Только в этот раз злому двойнику нужны не страдания Серёжи. Это кажется слишком странным и ненормальным, но действия Птицы говорят сами за себя. Тот спокойно сидит рядом и мог бы даже чай с пресным печеньем попить, если бы нуждался в еде и воде. Он только стучал острыми когтями по столешнице, поглядывая на часы, дверь в ванную комнату или рисунок в руках Разумовского, ждать злой двойник совсем не любит.       — Тряпка, уже ничего нормально сделать не можешь, даже руки у тебя из задницы. Дай сюда! — Птица, не получив сильного сопротивления, вырывает из тонкой руки Разумовского ручку. Он сжимает её, держит совсем неправильно, но из-за когтей у него иначе и не выходит. На бумаге начинают появляться резкие, но тем не менее правильные линии, отражающие всю суть рисунка. Даже завидно становится, что альтер эго ещё умеет рисовать, а Серёжа уже разучился, даже спустя столько времени после отмены ужасных экспериментальных препаратов он не может взять собственное тело под контроль.       Птица в пару размашистых штрихов заканчивает рисунок внутри круга, почти профессионально делит его на четыре равные части. Серёжа может только наблюдать за тем, как вокруг появляются треугольники, символизирующие, наверное, лучи или что-то на них похожее. Даже представить сложно, что сейчас именно Разумовский сидит за столом и своей рукой делает всё это, а Птица существует только у него в голове.       Картина, появившаяся один единственный раз во сне, закончена. Птица возвращает ручку и листок главной личности, чтобы тот пошёл уже и рассказал всё Олегу. Если раньше двойник был крайне против того, чтобы какая-то «лишняя» информация сообщалась Волкову, то сейчас наоборот настаивал на этом и не раз, всё твердил Сергею, что нужно уезжать как можно быстрее и оставаться дольше в этой квартире может быть опасно. Разумовский, каким бы паникёром не был, продолжал упорно игнорировать этот голос, переходящий на крик. Может, он уже никогда не сможет хоть сколько-то доверится части своего сознания, а может это Олег даёт ему настолько хорошие препараты, что от них становится абсолютно всё равно на всё вокруг происходящее.       — Поднимай свой костлявый зад со стула и иди к своему ненаглядному. Давай, живее, я не буду даже это делать за себя! — Птица стоит за спиной и будто бы тянет в сторону ванной комнаты, где сейчас и находится Олег. Сергей только мотает головой и затыкает уши. Через некоторое время от Птицы остаются только несколько перьев, которые растворятся, так и не долетев до пола. Он ещё вернётся, он всегда возвращается, но пока что есть время просто передохнуть и ни о чём не думать. Разумовский крутит ручку между пальцами по старой привычке, только теперь она постоянно падает и так и норовит укатиться со стола. Больной только вздыхает, окончательно признавая, что растерял любые навыки, и начинает рисовать что-то совсем отдалённое, взятое просто из головы.       Этой ночью было особенно страшно быть одному в спальне. Дело в том, что Разумовский прекрасно понимал, что он не один. За его спиной всё время был кто-то, кто дышал холодом в затылок и едва касался его спины. Сергей пообещал Олегу, что даст ему спокойно поспать без своих постоянных истерик, поэтому честно заткнул рот руками и не смел даже двинуться с места. Измученный пытками организм долго без сна не продержался, больной погрузился в, казалось бы, спасительное небытие.       Он летел на кровати над какой-то бездонной пропастью. Вокруг летали некоторые предметы мебели из квартиры: лампа, тумбочка, кухонный стол… Это был самый спокойный сон за последнее время, никаких трупов и страшных врачей, но Разумовский всё равно испугался. Теперь он боится абсолютно всего, даже звука холодильника ночью и гудка автомобиля, который сильно похож на звук, издаваемый аппаратом для пыток в одном из кабинетов больницы Снежневского.       Птица поймал Сергея, свалившегося с кровати вместе с покрывалом. Они смогли спокойно опуститься на землю. Если в реальности Птица никак не мог влиять на мир вокруг, всё происходящее было исключительно галлюцинациями, то во снах главным всегда был он. И Сергей сразу понял, что лучше делать так, как говорят, чтобы не получить удар в живот или сильную мигрень на утро. Птица никогда не просил чего-то сложного или странного, чаще они просто спорили, доказывая свою точку зрения по поводу мести Игорю и отношению к этому миру. Споры порой переходили в драки, которые больше напоминали избиение Разумовского. Тот умел драться, Олег ещё в детстве научил, только вот противник заранее знал весь порядок действий и не давал даже коснуться себя, сразу опрокидывая на пол. В этот раз всё тоже началось именно так, обычный спор двух личностей, уживающихся в одном теле. Только вот довольно скоро всё пошло совершенно не по плану. Сергей заметил, что что-то не так, когда его альтер эго вместо того, чтобы радоваться своей победе, удивлённо и даже шокировано смотрел на красное небо с восходившим солнцем и стаю ворон, появившуюся из неоткуда. Разумовский сначала подумал, что это сам Птица сделал, чтобы напугать, но как же он был неправ…              Стая кричащих во весь голос птиц всё быстрее слипалась во что-то единое, границы их тел стёрлись, образуя большую фигуру. Это воронье нечто надвигалось, как ураган, накрывало собой всё, что только было возможно. Птица расправил крылья, закрывая ими Сергея. Несмотря на все их ссоры, он был создан для того, чтобы защищать Разумовского и пока не отрекался от своих изначальных обязанностей.       «Чего глаза раскрыл, тряпка?! Просыпайся быстрее, пока эта тварь с нами двумя не разделалась!» — закричал Птица перед тем, как броситься в неравный бой. Сергей только и смог, что закрыть глаза и уши и повторять шёпотом просьбы самому себе проснуться. Вокруг что-то происходило, может быть страшный бой, может быть жестокая расправа с Птицей. Это появившееся нечто было явно сильнее, к тому же настроено оно было совсем не дружелюбно.       Разумовский открыл глаза уже в своей кровати. Восходящее красное солнце светило прямо в лицо сквозь щель в шторах. С кухни слышались звуки готовки и голос ведущего из телевизора. Сегодня в Санкт-Петербурге похолодание, ожидается слабый дождь… Уже утро, кошмар закончился. Сергей вдохнул так глубоко, как позволяла простреленная грудная клетка и упал головой на подушку. Он очень давно так не радовался тому, что проснулся. Всегда пробуждения значили для него начало не только душевных страданий, но и физических. Почему-то именно сегодня, именно в данную минуту, голова была пуста, не зарождался в груди страх.

***

      Олег слабо морщится, сдирая с уха повязку. Под струями горячей воды пластырь сильно размок, но всё равно отходит как-то туго. В следующий раз, если конечно понадобится, стоит взять какой-нибудь другой. Волков немедля выкидывает использованную повязку в урну и смотрит на то, что осталось от его правого уха. Мочки нет, а оставшаяся кожа зажила не очень ровно. Всё ухо сильно отдаёт розовым, но не страшно, может через месяц-другой и это пройдёт. Мужчина делает шаг назад, чтобы посмотреть на себя издалека. Случайный прохожий может даже не заметить, вряд ли кто-то целенаправленно смотрит на уши мимо проходящих. Есть вариант вообще волосы отрастить, тогда точно никто не узнает, но Олег уже слишком привык к очень коротким стрижкам и не хочет сильно переживать из-за мытья головы и прочего. Это Серёжа пусть пользуется сотнями шампуней, бальзамов и какими-то масками (хотя сейчас в его распоряжении нет ничего из этого). Серому идёт быть с длинными, особенно с распущенными, он так себя из детства напоминает, а ещё какое-нибудь древнее божество, музу великого художника, поэта или композитора. Его раньше воздушные, с лёгкой волной пряди обрамляли худое и невероятно красивое лицо, волосы буквально горели на солнце, оторвать от них взгляд не представлялось возможным. Олегу было совсем непривычно видеть Разумовского на экране телевизора с каре, смотрелось как-то ну совсем уж непривычно. Хотя, конечно, если больной попросит хоть под машинку его побрить, то Волков отказать не сможет. Он, вроде, после произошедшего имеет полное право пользоваться Разумовским как угодно, но почему-то наоборот даёт ему с каждым днм всё больше и больше свободы. Готов хоть его грациозные руки целовать, хоть смотреть в полные страдания глаза с восхищением, как смотрят на лучшие произведения искусства.       Мужчина быстро вытирает тело с сильными мышцами большим голубоватым полотенцем. В ванной комнате как-то душно, нужно поскорее выходить. Волкову вообще после возвращения в родной город как-то слишком жарко, видимо, в Сирии он перегрелся. Хочется по дому ходить в одних брюках, но нельзя. Если раньше видеть перед собой полуголого Волкова Сергею даже нравилось, то теперь тот только глаза отводит и спешит как можно скорее уйти, будто чужие друг другу люди. Наёмник такой реакции совсем не понимает. Они ещё лет двадцать назад вместе мылись и в речке плавали летом, а тут такая реакция. В голове даже мысль проскальзывает, что это из-за шрамов, да вроде все они давно зажили и сейчас выглядят не столь ужасно, особенно если не знать, как именно они были получены. Ну а гематомы, оставшиеся от выстрелов в бронежилет, почти полностью сошли благодаря мази и оправдание им драке с Громом звучит вполне реально.       «Ну всё, хватит думать, пора выходить» —про себя говорит Олег. Только вот Разумовского он в спальне не запирал, а оставил рисовать на кухне, потому что тот очень жалобными глазами смотрел и тут даже дураку было понятно, что он совершенно не хочет находиться в запертом помещении без какого-либо развлечения. Олег сразу заметил в таком поведении Серёжи странность. Все предыдущие дни он не мог и слова против действий Олега произнести, всегда принимал как должное любые ограничения, а сейчас решил пусть и так слабо, но сопротивляться. Хотя Серый знает ведь, как его взгляд на Олега действует, что не может он этим чистым голубым глазам противиться и всегда соглашается на любую авантюру. Вот и сейчас согласился, ведь что страшного может произойти из-за простого рисования? Только потом наёмник осознал, что может Разумовский и не для себя просил. Мало ли этот второй снова наружу вылезти хочет и Олега убить, вот и заставил Разумовского выпросить свободу без постоянного надзора.       Наёмник наматывает на руку полотенце, чтобы если что закрыться от удара и ногой толкает от себя открытую дверь в ванную комнату. В комнату никто не забегает и на Волкова не нападает. Разумовский сидит на кухне, его видно прекрасно. Больной с ногами устроился на небольшом стуле и что-то чиркает с сосредоточенным лицом в небольшом блокноте. Что там такое можно рисовать Олег понятия не имеет, но, может, ему потом покажут. Волков помнит, что Серёжа не любит, когда кто-то его рисунки без разрешения смотрит, так что и он не будет. Едва ли в рисунках может быть страшное. Даже в рисунках психически больных людей ничего страшного нет, чаще всего просто каракули без особого смысла для здоровых людей, наёмник сам видел и никогда не понимал почему кто-то придаёт этому какое-то большое и мистическое значение.       Олег спокойно выходит, перед этим повесив полотенце на дверь, и садится в гостиной на диван. Серёжа поднимает на него удивлённый взгляд, кивает сам себе и продолжает рисовать. Волков следит за ним боковым зрением и пытается найти телефон, который он уже успел куда-то то ли унести, то ли уронить. Разумовский его точно взять не мог, они на эту тему говорили, и Сергей согласился с тем, что ему пока лучше не видеть новости и прочее, что может стать триггером. Олегу удобнее было ходить не с этим огромным и тяжёлым смартфоном, а со своей простенькой «Нокией» которая что только не пережила, но всё равно работала как надо и даже не думала ломаться.       — Тебе тут не душно? Может окно открыть? — Олег ждёт от Разумовского ответа. Больной поднимает голову и пожимает плечами. Ему как угодно нормально, Сергей едва ли обращает внимание на температуру, влажность и прочие, когда-то контролируемые Марго, факторы. Волков закатывает глаза недовольного, не любит, когда ему так отвечают. В отряде принято было, что на любой вопрос старшего чёткий ответ, иначе себе же хуже делаешь. Приходится напоминать себе, что тут не отряд, что в окружении Олега теперь не машины для убийств, а обычные люди, особенно Серёжа, самый особенный и ранимый из всех возможных людей. Мужчина выходит в прихожую, а возвращается уже с ручкой, которой и открывает окно. Ему не нужно, чтобы Сергей спрыгнуть пытался, пусть тут и всего лишь второй этаж. Даже с высоты собственного роста убиться можно, если неудачно упасть, так что нельзя давать Серёже простой способ самоубиться, учитывая, что тот уже пытался это сделать и не раз.       Олег проходит мимо стола, за которым сидит Разумовский. Тот поворачивает к нему голову, прикрывая рукой рисунок больше по привычке. Сергей тоже не любит, когда за его спиной кто-то есть, поэтому от Волкова глаз не открывает и так внимательно наблюдает за его действиями, будто действительно очень интересуется открытием окна. Наёмник ничего на это не говорит, привык уже, что как под камерами. Он делает, что нужно, и забирает ручку с собой, кладёт её у дивана.       В комнату наконец-то проникает свежий прохладный воздух, дышать сразу становится легче. За окном радостно щебечут птицы, слышно, как мимо проходящие дети обсуждают что-то и смеются. Наступила ли осень или до сих пор лето? Сергей не знает, какой сейчас месяц и день, ему это не особо-то и нужно… У людей обычная жизнь и обычные проблемы. У Волкова и Разумовского теперь почти нормальная жизнь и совсем ненормальные проблемы, с которыми пока непонятно, как именно стоит бороться. Сергей даже отвлекается от рисования и смотрит в окно. Солнце снова ярко светит в глаза. Вокруг него слишком неестественно кружат вороны. Они будто плывут в небе, совсем не машут крыльями. Их гипнотизирующий танец заставляет смотреть, не отрывая взгляд. Сергей сглатывает появившийся в горле ком, начинает ныть шрам, оставшийся после интубации. Сердце начинает биться чаще, кажется, вот-вот выпрыгнет из груди, на лбу выступает холодный пот. Отличить галлюцинации от реальности удаётся не всегда, так что сейчас больной уверен, что всё, что он видит — правда. Вороны продолжают кружить вокруг солнца, не останавливаясь ни на секунду. Интересно, как им удаётся лететь брюхом кверху? Наверняка это очень неудобно, хотя, лететь, не махая крыльями ещё более неудобно. Наверняка ими управляет то же существо, что и было во сне.       Сергей, быстро собирает со стола всё, что он туда приносил для рисования. Оставаться рядом с окном он не хочет, мало ли вороны начнут приближаться к нему. Волков не разрешает подходить к окну, когда оно открыто, так что даже закрыть его без посторонней помощи Сергей будет не в силах. Остаётся только перебраться на диван, подальше. Может, его будет незаметно из окна? Вороны пролетят мимо, оставят в покое и потом не будут проверять эту квартиру никогда. Тогда Разумовского не найдут и тот сможет спокойно жить с Олегом и медленно идти на поправку. А, может, наёмник сможет его спасти? У него ведь наверняка где-то в доме припрятано оружие. Серёжа уже не наивный ребёнок, он знает, что Волкову ничего не стоит убить, и, если потребуется, то он не станет медлить. А ещё Волков десять лет пробыл на войне, у него уже в голове не уложится, что можно жить, не имея при себе никакого оружия. Наверное, в их жизненной ситуации это можно считать правильным и необходимым, но на сердце всё равно камень. Сергей привык решать проблемы мирно, диалогом, ну а в совсем крайнем случае деньгами. Сколько бы мерзких людей ни пытались отобрать у него бизнес, Разумовский никогда не желал им смерти, решал всё законно и без лишней драмы.       — Ты чего? Что-то случилось? — интересуется Олег, откладывая в сторону телефон. Он явно ждёт от Разумовского хоть каких-то внятных объяснений, только вот Сергей и слова сказать не может. Больной хлопает глазами и открывает рот, как рыба, оказавшаяся на суше.       — Ну, как знаешь, настаивать не буду. — Волков возвращается к телефону, больше не смотря на Разумовского. Конечно, он ведь наёмник, он не будет возиться с Сергеем, как с маленьким ребёнком, не будет по десять раз спрашивать, что у него не так и хорошее ли настроение. Олег уверен, что Разумовский может и сам сказать, если что-то не в порядке, тогда, конечно, в помощи ему не откажут.       Сергей поджимает ноги к груди, сидя к окну полубоком. Он не хочет смотреть на птиц в окне, но и повернуться к ним спиной слишком страшно. Если не видишь монстра, то его нет, если закроешь глаза, то все страхи исчезнут. Так же было в детстве, да? Серёжа пытается успокоиться, подумать хоть сколько-то логически, но ничего не выходит. Он вроде и понимает, что болен, что большая часть странностей, которые он видит, не более, чем порождения его мозга, но всё равно жутко боится. Птицы в окне ещё ничего не сделали, а перед глазами уже вновь полыхающий Петербург, хотя два этих события буквально никак не связанны между собой. Сергей уже устал от всего этого, устал постоянно накручивать себя, устал бояться. Только вот, единственную возможность отдохнуть у него отняли, а Олег, как его ни упрашивай, всё равно не убьёт. Он уничтожал величайшие памятники культуры, наверняка собственными руками, не бомбами даже, убил не один десяток человек, а вот Разумовского почему-то не может, он наверняка хочет, чтобы его друг страдал и дальше, только вот за что? Сергей знает, что виноват, только не до конца понимает из-за чего Волков злится именно сейчас. Наверное, из-за всего сразу. Может, он до сих пор не забыл, как Серёжа случайно уронил на его чистую и к тому же новую белую футболку рожок мороженого, когда они ходили на экскурсию в ботанический сад. Так что сейчас Сергей способен только громко сопеть в свои костлявые колени и судорожно бегать глазами от одного предмета к другому.       — Олег, ты же тоже их видишь? —спрашивает тихо и хрипло, Олег с трудом, но разбирает. За всё время, что они пробыли здесь, он научился почти всегда понимать новый голос Разумовского и уже пару раз пытался убедить самого Серёжу, что ему не нужно стесняться говорить и Волкову не противно его слушать. Наёмник непонимающе вскидывает бровь, даже не зная, что именно он должен увидеть. Хотя, что бы там ни было, это наверняка галлюцинация. Будь что-то не так в реальности, Волков точно обратил бы на это внимание.       — Нет, не вижу. Тебе снова что-то кажется. Постарайся игнорировать, может, пройдёт. Ты же помнишь, если что-то будет не в порядке, то я скажу тебе об этом. Сейчас всё как обычно — Олег не знает, как ещё можно помочь. Пихать двойную дозу таблеток, чтобы Сергей превратился в овощ? Да едва ли это исправит их положение, наоборот, и забот, и проблем станет больше. В роли психолога он будет просто отвратителен, поэтому пытаться как-то переубеждать Сергея он не сможет. У них, вроде, и есть договорённость, что всё в порядке, пока не сказано обратное, только вот больной слишком часто про это забывает.       Наёмник бездумно листает новостную ленту, даже не вчитываясь в заголовки, боковым зрением всё ещё наблюдает за тем, куда именно смотрит Разумовский и в каком он состоянии. Главное не упустить момент, когда нужно давать лекарства. Порой истерики наступают, кажется, за секунду, и тогда Волков совсем не понимает, как правильно действовать. Он уже пытался прижимать к полу, в итоге оставив синяки и чуть не сломав Сергею руку, ну а пытаться запихнуть в него в таком состоянии таблетки ну просто нереально. Сейчас, вроде бы, всё пока что нормально, Волков бы сказал, что цвет опасности жёлто-оранжевый, если считать красный за максимум, а зелёный за минимум. По такой шкале ему приходилось работать с наёмниками из другой организации, ведь обозначения и жесты Мертвецов они совершенно не понимали.       Наёмник вздыхает, как бы принимая факт того, что придётся менять тактику на менее привычную. Мужчина привлекает внимание Разумовского кашлем и указывает на место возле себя. Если так не сделать, то Серёжа будет сидеть на расстоянии почти в метр и ни за что не подойдёт, ведь, вроде как, нельзя. Волков прямым текстом запрет не говорил, но всё же не всегда был рад, что у него под боком кто-то находится и мешает спокойно двигать рукой при работе за ноутбуком. Сергей словно только этого приглашающего жеста и ждал, он неловко перебирает ногами и подползает ближе. Ему наоборот всегда нравится сидеть рядом с Олегом. Сколько бы лет не прошло, его старый друг всегда будет горячим, как печка. Серёжа после больницы стал всегда мёрзнуть, поэтому такой вот обогреватель для него настоящее спасение, ведь постоянно ходить в одеяле неудобно, а отопление ещё не включили.       Серёжа устраивается поудобнее, подбирает под себя ноги. Они мёрзнут особенно сильно, до онемения пальцев. Носки носить неудобно, пусть и приходится, хотя они совершенно не спасают. Волков замечает и это, сейчас Сергей, как птенец, нахохлился, сжался весь. Раньше он разрешал греть замёрзшие после долгих прогулок ступни между своих бёдер, но сейчас такой близости был бы не особо рад. Можно ещё за одеялом сходить, но как-то совсем не хочется, тогда придёт и Серёжу дёргать, и оставлять его одного с какой-то неизвестного происхождения галлюцинацией.       Волков молча приподнимает ноги и слабо толкает свою рыжую беду в бок, чтобы тот прекратил сверлить нитки на диване взглядом. Разумовский думает какое-то время, очевидно не понимая, чего ещё от него нужно, а потом, видимо начинает голова работать. Серёжа медленно расправляется, стаскивает яркие носки с лисятами и, пока Олег не передумал, протискивает ледяные ноги между его бёдер. Даже сквозь ткань хлопковых брюк мужчина чувствует холод и чуть заметно морщится.              — Так лучше? — Олег уже заранее знает ответ. Конечно, лучше, вон как у Сергея плечи расслабились. Спросить всё равно стоит, интересно даже, что ему в ответ скажут, наверняка просто помотают как-нибудь головой.       — Олег, а птицы летают животом вверх? — Серёжа поднимает на Волкова взгляд и явно жалеет, что вообще решился спросить. Олег от такого вопроса чуть воздухом не давится, всё же Разумовский редко, но метко выдаёт нечто такое странное. Немного подумав, больше наигранно, мужчина твёрдо отвечает «нет» и больного, вроде как, ответ устраивает.