Никогда никуда меня не отпускай.

      любимая моя, это полный пиздец

я уже даже не могу бухать

      кевин, надо быть искренним и честным, никогда не верил в то, что он может получить нечто подобное.       не верил что в одной из жизней он с жаном окажется вместе, что знакомство, – после дружба, – дойдёт до чего-то больше.       а потом он раз за разом находил себя на его кухне. находил себя, смотрящим на изломанный образ совершенно разбитого человека.              как его угораздило вообще?              да кто его знает. просто каждую неделю, – хотя бы один раз, – он оказывался дома у жана. когда на кухне оставался только сквозняк от того, что моро никогда не закрывал балкон. когда он уже раза два точно перепутал кружку с остывшим кофе и пепельницей, когда вообще забывал про сигарету в зубах. жан моро казался загадкой, был безбожно разбит жизнью и самим собой.       до очарования жалкое зрелище. первое время, кевин помнит, пытался хотя бы застегнуть свисающую с плеч жана рубашку, прикрыть балконную дверь, чтобы моро не заболел. а каждый раз получал тихое сопротивление. это было почти ритуалом каким-то, который на деле кевину не нравился никогда, но стал привычен.       холодна кухня, табачный дым клубящийся под потолком, пустота серых глаз. разбросанные по оголённым плечами кудри, рубашка которая едва-ли прикрывала. дрожь в руках, иногда горящие красным под белоснежной тканью полосы, бледная кожа. сигарета между пальцев или зажатая в зубах. чаще всего просто тлеет, пока пепел оседает на пол.       кевин сам не понял, когда в этом всём он стал себя чувствовать спокойно. в какой момент просто принял это.       жан моро сплошное противоречие, от которого надо было бежать. но жана надо было добиваться, – по-началу, – а кевин был эгоистичен и считал, что он достаточно хорош, чтобы добиться внимания какого-то «глупого французского мальчика».       ага. добился.       добился до того, что ему медленно казалось его жизнь потихоньку разваливается. он влюбился явно не в того – влюбился ли? слишком много философствования.       раньше всегда можно было списать их поломоннасти и грубости на рико, на то что это было «подражание», но их «оправдание» умерло очень некстати, оставив наедине с ответственностью друг перед другом. какая досада.       кевин кривится в отвращении, когда приходится заходить в отвратный на вид кабак. жан, в отличии от него, совершенно не умел выбирать места, в которых можно было бы нажраться до беспамятства. надо будет себя же ради показать ему хотя бы несколько неплохих мест. каждый раз ехать в какой-то херовый и ужасно дешёвый бар, потому что жан «привык так» бесило. у кевина вполне себе хватало средств обеспечить жану саморазрушение подороже. хотя бы хорошего алкоголя, а не палёной водки из какого-то подвала.       варианта «прекратить» у них, к сожалению, не было. мастерство подводить людей кажется было в крови от рождения. хочется закурить, ужас как просто. ебучий жан с его ебучими привычками.       он морщится, трёт лицо ладонями, а время перевалило за двенадцать ночи часа два назад.       просыпаться одному с утра было терпимо, а вот ночью отвратительно.       запах в помещении тошнотворный. настолько, что даже весьма терпимый к подобному кевин в отвращении кривит губы неосознанно.       — пьяную в усмерть кудрявую шпалу видели?       у него давно не осталось сил на формальности, приветствия. сразу подходит к бармену, а там и к делу.       — ага. парень ваш что-ли?       — не думаю что это ваше дело.       — не моё, но тут с ним пыталась парочка мужиков флиртовать.       сука. он убьёт сегодня либо себя, либо жана, либо напьётся и они оба в пьяном угаре романтично сиганут с крыши. счастье-то какое. в целом не такой плохой вариант. было бы ещё лучше, если бы у дея не дёргался глаз.       найти жана не сложно. он сидит, пьянющий и красный, с поломанной в подобии улыбки линией губ, туманным взглядом и лениво привалившись к боку одного из. какой-то патлатый мудак, которого кевин просто грубо оттягивает с места – тот даже взвизгнуть не успел. жана он хватает с меньшей грубостью, не тащит, но держит. молчаливая просьба просто встать и пойти.       — мм, нахера припёрся? — кто-бы сомневался. жан и «сделать то-то спокойно и без споров» вещи несовместимые.       — это не я ушёл куда-то в два часа ночи вообще никак не предупредив.       — а я не в два часа, я в полпервого ушёл.       ёбаный в рот. кевин дёргает жана за собой и тот податливо и послушно поднимается. ну да, конечно, у него ни сил, ни мозгов пытаться противиться. бред.       интересно, когда жан его забирает, кевин так же себя ведёт? голова кипит. благо жан не спорит, спокойно идёт. хотя, как сказать идёт. насколько в принципе можно назвать то, что он всем телом наваливается на кевина, попутно спотыкаясь о собственные ноги «идёт»? по-хоршему нельзя. хорошо сейчас не было, значит можно.       жан заваливается на переднее сиденье, кевин садится за руль и заводит двигатель. отсюда ехать до дома двадцать минут.       обязательно открытое окно со стороны жана, потому что ему может стать плохо, а ещё он любит когда ветер бьёт в лицо.       — господи, дай мне сил.       — смелые слова для неверующего гея.       ой блять, ему ещё и это терпеть. он, собственно, и не сомневался. вычленить из этого тупого сознания мысль о том, что в религии это считают мерзким и греховным, вбитую в голову ублюдками, – родителями назвать язык не вывернется, – не вышло. повезло, что верующим из них двоих не был никто.       пьяный жан это тихий ужас, если честно. извечно покладистый и спокойный человек, которого привыкли видеть только с одним выражением превращается в пьяный комочек ехидства, шуток глупых, а ещё совершенно несуразных и непоследовательных действий.       всё превращалось в игру «угадай что учиню», авторства самого жана моро без сохранений и возможности выбора сложности.       тот в машине разваливается лениво, откидывает спинку сиденья и с довольным мычанием потягивается. кошачья элегантность, даже будучи пьяным.       у него талант что-ли такой странный? кевин отвлекается от мыслей в тот момент, когда ощущает холодные, – уже привычно, – ладони на бедре и тёплое дыхание на шее.       — жан, какого хуя? мне за дорогой следить надо.       ответа не следует. моро скользит поцелуями по нежной коже на шее, практически чувствуя мурашки под губами. очаровательно. он нежно улыбается, носом ведёт по линии челюсти, но получает в ответ слабый толчок локтём в бок.       — я за рулём.       твёрдо повторяет кевин. жан фыркает, оскорблённый словно и отстав от него уставляется в окно.       ещё одна просто отвратительная черта этом пьяном человеке это отсутствие не только последовательности действий, но и эмоций тоже. не поймёшь какой он будет через секунду, если в момент был готов убить весь мир, через секунду ластится, словно ласковая кошка, а уже через три рыдает. сложно, но в достаточной мере терпимо, чтобы кевин смиренно складывал руки и принимал это всё.       жан, в ответ, делал тоже самое, если такое состояние находило и на дея. терпимость друг к другу, знание о многом слишком. страхи, волнения, горечи.       всё это было глупостями жизни. глупостями, которыми они до дрожи дорожили.              может, конечно, и не до дрожи, но в достаточной мере, чтобы они цеплялись за это с каким-то тупым отчаянием.       кевин старается следить за дорогой, а не за тем, как ладонь жана скользит под собственную рубашку, с губ срывается томный вздох, а голова немного откидывается. дорога, кевин, дорога. серый асфальт, слабо освещённая фонарями улица и спасающий свет фар. сжатая челюсть, нахмуренные брови.       проверка самообладания на прочность. оно у дея всегда было невозможно хрупко и сохранял его исключительно жан.       что-ж, иногда ведь надо менять позиции и взгляды, верно?       не то чтобы кевин против выебать жана в этой машине или на капоте, – или чтобы его выебали, – но это будет не очень удобно. ни смазки, ни презервативов, нихуя в этой машине нет. хотя он уверен, что будучи пьяным как-то купил и оставил валяться это всё в бардачке машины.       десять минут, кев. терпеть это блядство тебе ещё десять минут. тихо выдохнув, он смотрит на жана мельком. немного можно. кудри рассыпанные по плечам, прикрытые глаза, кадык, вздрагивающий каждый раз когда моро сглатывает.       руки, прячущиеся где-то под свободной рубашкой, в районе груди.       в голове кевина слишком ярко, резко, – до того как он успевает остановить ворох мыслей, – появляется картинка где этой раздражающей ткани нет.       где на показ выставлены оголённые ключицы. слишком ярким образом в голове зияла приятная картинка того, как жан бы гнулся податливо, глазами поблёскивая, выставляя себя на показ только для него и никого более.       приятное и нежное чувство, такое редкое. жан в своей привычной ипостаси не груб, но более закрыт. любое проявление интереса от него надо воспринимать даром божьим, не иначе. а кевин сидит за рулём блядской машины, вынужденный оставаться неподвижным и следить за дорогой, пока его парень сидит буквально под боком и без тени смущения стягивает ремень с приталенных джинс. боже, он убить его нахуй своим представлением решил, или что? кевин уставляется перед собой, хотя взгляд то и норовит соскользнуть в бок, обвести, – хотя бы взглядом, боже! – восхитительные контуры нежного и податливого тела. податливого, потому что пьяный жан совершенно развязный.       это, наверное, стало понятно примерно на моменте первого стона, сорвавшегося с губ звуком бесстыдным и приглушённым ладонью. впрочем лучше от этого не становилось, даже хуже скорее, потому что моро был невозможно красивым. он был похож на произведение искусства, которому стоило бы оставаться в музее восхитительным и нетронутым, но смотря на него сейчас единственное слово которое лезло в голову кевина это «шлюховатый»       он часто слышал это в сторону жана. бесился каждый раз, но это не значило, что самому себе он таких мыслей не позволял. скорее наоборот и даже больше, он позволял себе больше, чем мог бы кто другой и, самое важное, ему позволял моро. раздвигал ноги, ловил поцелуи, смотрел так преданно и влюблённо, что тошно на душе становилось.       кевин уверен, что он сам ни на единую крупицу не лучше. кевину, в общем-то говоря плевать на это.       было бы плевать и дальше, но жан не стесняется в том, что с собой вытворять, прикусывает пальцы, самозабвенно прикрыв глаза, в тупом и скотском наслаждении бормоча что-то на французском. четыре минуты. ещё четыре минуты. цепкие пальцы паутинки зарываются в волосы на затылке и в этот раз кевина это волнует достаточно мало, чтобы жан мог без зазрения совести сжать пряди между пальцев, обкусанными ногтями задеть нежную кожу и в довольстве промурчать что-то нестерпимо пошлое. настолько, что мозг критически отказывается переводить услышанное.       — ты такой смешной.       — а ты такая блядь. — и нет, кевин ни разу не хочет оскорбить жана. он его всё-таки кое-как неправильно, да неумело, но любит. просто «блядь» единственное что врезалось в сознание от такого образа.       — справедливо. — но от пьяного взгляда не ускользнут в позорном возбуждении раскрасневшиеся щёки и о, он этим очень доволен. даже не думает обратно застегнуть рубашку или ремень, может ширинку, просто отдыхает и знает, чего для кевина стоит его «отдых». он не смущён своим состоянием никак. ему нравится внимание, даже такое мимолётное. ему нравится видеть, как кевин на него реагирует, что чувствует и то, насколько же это явно.              он тянется в карман, за телефоном и сделав фотографию откладывает. он обязательно ещё раз покажет это кевину и напомнит. если на трезвую голову потом не станет слишком стыдно и будут силы в глаза ему хотя бы смотреть. да, тогда он обязательно покажет.              квартира встречает знакомой тишиной, жан очевидно цепляется за кевина просто чтобы не свалиться. хотя держится не правильное слово. жан вешается на него, лезет целоваться, кусаться и ещё бог знает что. кевин любит это так же сильно, как и терпеть не может, потому что теряется каждый раз в том, как себя вести. ему было бы плевать если бы не специфика прошлого жана и явное отсутствие стабильного ментального состояния. что пугало больше он тоже не знал, но думать становится как-то сложно, когда руки моро, такие умелые, блять, скользят в наглости под футболку. он даже не ждёт пока они до конца разденутся, сразу стягивает с кевина пальто и с присущей пьяной рассредоточенностью тянется поймать его губы для поцелуя.       пьяный жан катастрофа. кажется кевин уже думал об этом. кажется не только сегодня вечером. кажется самообладание трескается в тот момент, когда совершенно бесстыдно жан стонет ему на ухо, вжимаясь всем телом, таким непривычно тёплым, в него.              жан стонет очень-очень красиво, громко, с выражением и вся эта смесь вызывает ничто иное как восхищение, а ещё приятный зуд внизу живота. жан выше, но худее, жан красивый и элегантный, жан восхитительный в постели, чуть хуже, – они оба, – в правильном построении человеческих взаимоотношений. попорченные жизнью люди, которые цепляются друг за друга.       не в отчаянии, конечно, но с голодом, обделённые любовью и человеческой привязанностью.              один другого лучше.       что хуже по-вашему: искать спокойствия в алкоголе или раздвигать ноги перед первым встречным, кто предложит хоть каплю мнимой любви? вопрос моральных принципов и их отсутствия. это было до критичного неважно, когда кевин мог схватить жана за копну кудрявых волос, прижаться губами к этой прекрасной шее, покрыть собственными следами, ощутить, как спина приятно горит от царапин.              жан на него так любовно и живо смотрит только когда пьяный, а кевин ненавидит искренне. потому что он видит в этих глазах искренность и живость он хочет не только когда моро вполовину не в себе. не так, ну уж точно нет. ему до боли иногда хочется подростковых поцелуев, романтики и нежностей.       потом в лицо бьёт жестокая реальность. паническими атаками, кровящими порезами, а ещё напоминанием о том, что они нихрена не дети и не нормальные, что они нежности ненавидят и презирают, потому что завидуют тем, кто умеет и может, кто в состоянии, кто не похож на надтреснутую вазу. у них ни выбора, ни возможности начать «новую жизнь». один её критически отрицает, а второй при мысли о жизни в общем пытается вздёрнуться.       восхитительная из них пара выходит.              кевину даже делать ничего не надо, ей богу, он мог бы просто лежать, а жан бы наслаждаться, трахая себя его членом, закатывая глаза, выгибаясь и в бесстыдстве, но так не пойдёт. сегодня настроение другое, до того, что хочется целоваться пока воздух не кончится, что хочется выцеловывать контуры и линии мышц, вести по грубым рубцам до того, пока стоны не сменятся жалобным скулежом, чуть ли не мольбой выебать.       — что вообще за тупая привычка скулить? — металлическая бляшка ремня с характерным звуком стучит, а штаны вообще оказываются забыты как ненужная тряхомудия.       — да мне-то откуда знать? — ответ раздражённый, но хотя бы честный.       кевин не самый осторожный и трепетный человек, но за жана всегда волнуется и боится сделать больно, поэтому делает всё очень аккуратно, тщательно растягивает, спрашивает всё ли в порядке и прочую херню к которой жан не привык. жаловаться грех было. это даже приятно, когда вот так вот заботятся и волнуются.       иногда лучше пострадать в прошлом, чтобы потом, в будущем, которое для жана стало реальностью обращались так ласково и нежно.       нежиться под поцелуями, медленными и глубокими движениями куда лучше, чем разваливаться под грубостями противными и болезненными укусами. это было во много-много раз лучше. кевин человек тоже своеобразный, но от того не теряющий трусливого и абсолютно тупого, необоснованного страха.       просто очень сложно оставаться нежным и мягким, когда на ухо чуть ли не слезливыми мольбами просят быть хоть чуточку грубее, быстрее, да что угодно, лишь бы ни эта мучительная нежностью пытка.       жан обхватив лицо чужое ладонями целует, стонет прямо в губы кевина, зажмурившись так довольно. как же приятно, господи. целоваться с жаном трахая его вообще какой-то ебанутый коктейль если не для тела, то для мозга, который ломается. такой развязный, такой красивый, такая шлюха, вашу мать. произведение искусства блядства, размазанное красками по его кровати.       движения спустя жалкие минут десять становятся беспорядочней. повторяясь, у кевина отвратительная выдержка, только жан нетрезв и явно похуже его будет. почти по собачьи в такт не своему темпу он обхватывает свой член ладонью, едва сохраняя ритм в простом желании кончить, ни больше, ни меньше.       и кевин просто не может оставить это зрелище без внимания, фотографирует прямо со вспышкой, потому что в темноте комнаты не видно ни черта и упивается зрелищем того, как жан неприязненно морщится от неожиданного и слишком яркого света.              картина восхитительная просто от того. кудряшки подёргиваются и только больше разметаются по подушке с каждым движением. стоны от стен отбиваются, сливаясь в какофонию с влажными звуками. кевин звучит до безобразия «по-звериному», как любит говорить жан. при чём говорить очень ласково, но с ноткой издёвки, так приторно-приторно.              задумывался ли кто-то о том, чтобы предупредить? естественно нет, только жан кончает, выгнувшись на кровати и выглядя точно словно порно-звезда, зарывшись в волосы кевин и прижавшись лбом к плечу. рефлекторное желание спрятаться. а кевин едва успев выйти из податливого тела. ещё одна фотография не помещает и так приятно становится от того, что у моро сил на недовольную морду совершенно не остаётся, только лёгкое раздражение и то оказывается быстро сцеловано с лица.              — сволочь. — лениво и выдохшись сипит жан. голос охрипший немного от того, что совершенно не стеснялся в выражении. соседи им точно спасибо скажут за просто охуительней сеанс ночного оперного пения.              — ты сволочью называешь человека который тебя от спермы оттирает? — удивительно, что он вообще решил не просто завалиться спать рядом с жаном, хотя всё так и предрасполагало. недавняя ещё незабытая обида.              его даже ответом не удостаивают, настолько ни во что не ставят. обычно парочки обмениваются чем-то вроде «я люблю тебя» или другой сопливой хернёй. впрочем, обижаться бесполезно. это жан, просто жан такой какой он есть.       и такой, какого кевин, блять, позорище проклятое, любит.       то что жан к нему испытывает он бы любовью не назвал, скорее такая привязанность, от которой не получается уйти, потому что рядом с кевином хотя бы безопасно. кевин кое-как, но может вступиться в драке, увести если надо и успокоить. не всё в идеале, но достаточно, чтобы жан не уходил, а кевину по-хорошему больше и не надо.              ему лишь бы жан не уходил слишком далеко и надолго, не отпускал никогда и не оставлял в глухом одиночестве пустой квартиры.

а ты тоже ведь любишь меня, сука, до дрожи

причём, за что такого мудака?

я не прошу невозможного

никогда никуда меня не отпускай