Тарантелла

Впервые он встретил её на приёме у семьи Ботиччи, куда его сам наглым образом заманил друг. Дело было в Венеции, туда он приехал по поручению Французского географического Общества на встречу с неким синьором Лорке — теперь уж плохо помнил, что было за поручение и каким человеком был тот синьор. Оно и было неважно. Тот вечер отпечатался в памяти: залитая огнями зала, какофония женских духов, отчего кружилась голова и слуги распахивали окна, скрипки играли быстрый вальс, под который никто не танцевал, много, много мужчин во фраках, и, конечно, женщины — существа совершенно необыкновенные и странные. Ему ещё не доводилось быть страстным поклонником, томно вздыхающим под резным балконом молодой милочки или роскошной дамы — он надеялся, что никогда им и не станет, — но приходилось признаваться себе: раскрытые нежные плечи вызывали в нём трепет, на удивление, сравнивый с предвкушением сплава по опасной реке. … Она прибыла с опозданием, неловко, но упорно пробиралась через толпу — и тогда задела его плечо. Он — в костюме для прогулки по ботаническому саду (о поездке куда наврал ему друг), она — в красном платье с длинным белым, свисавшим колтунами воротником, с пушистыми локонами и смазанной помадой — та ещё пара. Она улыбнулась, скользнула взглядом по его усам и поспешила дальше, а он… Он был сражён. Ноги сами плелись за ней. Плечо хранило след её духов, и он был идиотом, под косыми взглядами жавшим к носу рукав; глаза мучительно долго искали по всем комнатам мятое красное платье. Это был роковой день. Потеряй он её, вся его жизнь сложилась бы по-другому. Дальше были встречи в театрах, садах и парках: она с ангельским терпением слушала всё, о чём он болтал, очарованный до беспамятства, а после он, притаив всего себя, внимал её негромким сетованиям на отсутствие в жизни всякого смысла без романтики. Тогда он готов был бросить всё и найти ей Атлантиду, чтобы воскликнуть: вот же она, вот она, романтика, без остатка у её ног! Она, казалось, была этим удовлетворена, мило пожимала маленькими ладонями его пальцы и в благодарность каталась с ним на гондолах, которыми, наверно, присытилась за свою жизнь в Венеции. В те мгновения, когда она восхищённо глядела на него ясными голубыми глазами из-под длинных ресниц, увлечённая его рассказами, хотелось остаться в Венеции вовсе — забыть о родной Франции, о кипевшей в душе жажде приключений, о долге перед географическим обществом. А потом, через пару недель, она встретила его и сказала, что уезжает на Сицилию, к дяде: её бабка умерла, больше ей здесь было делать нечего. И затем ласково улыбнулась. Холодный разум остановил бы его, но он был слишком разгорячён любовью, чтобы не повлечься за ней на Сицилию. Там, в мандариновых рощах её дяди, она питалась южным солнцем и распускалась цветком, в закатных лучах становясь совсем прелестной. Она позволяла пылко касаться губами её рук, смеялась, когда его усы щекотали ей кожу: порой обхватывала пальцами его лицо и смотрела пристально, а потом говорила: «Пожалуй, нет, не избавляйтесь от них». Он чувствовал себя каким-то королём или не сравнимым ни с кем богачом, потому что видеть её так близко было великой роскошью, доступной лишь ему одному. Он знал, что было много охотников до её сердца, и без неё в Венеции собственные сердца тех бедолаг разбились. Знал, что один волочился за ней бесконечно долго — она жаловалась на преследования и призналась, что не в последнюю очередь уехала прочь именно от этого человека, — он хотел призвать его к ответу, бурлила кровь влюблённого. Но она попросила его забыть о том неудачливом человеке. Он не забыл, но мысленно усмехался: не повезло-де тому со счастьем, а вот ему — несказанно. Друзья беспокоились, потому что он не сказал, куда направился. А он не хотел, чтобы о его счастье кто-то знал, не хотел делить счастье — что было ему несвойственно — даже с Даккаром, которому написал лишь две строки о том, что всё хорошо. Любовь была пьяная, дурманная, иногда он просыпался и спрашивал, кто он вообще такой, что делал в этой жизни? Но она тянула его на вечера и карнавалы, которые он полюбил из-за всё того же безобразного красного платья, и там ему некогда было задумываться об этом. Собирался ли он жениться? Если это значило забрать её из этого благословенного морского края, из оливковой Италии, спрятать от солнца, что странно лелеляло её кожу и не делало смуглой, больше не видеть её бархатных улыбок звукам мандолин, то об этом не шло и речи. «Какой вы! — дивилась она, — милый-милый! Всё обо мне да обо мне, хотя вам, конечно, хочется забраться в Тибет или заглянуть в жерло Килиманджаро!» Он страстно заверял, что не покинет её, покуда с ней вся его любовь, и она смеялась, понимая полноту своей власти над ним. За несколько недель до Пасхи был дан карнавал, они бежали в первых рядах, держась за руки, и ему показалось, что он умрёт от восторга, когда она вдруг подскочила к танцующим тарантеллу и пустилась в неистовый пляс. Если бы он знал, что она танцует традиционные танцы, он бы снова и снова просил её выступить перед ним одним, когда они укрывались в тенистых садах. Но в тот час она неслась в хороводе, притоптывая каблуком, исчезала в вихре юбок и вновь являлась, стуча в тамбурин, неизвестно откуда взявшийся. Он жалел, что не знал танца, знал лишь легенду о нём, о паучьем безумии, и ему чудилось, что его самого укусил паук — оттого он сходил с ума!.. Дождавшись конца, он поймал её, румяную и тяжело дышавшую, её грудь высоко вздымалась, а в глазах блестела та же безуминка — не имея больше сил, он поцеловал её. И они никого и ничего не слышали, изредка вдыхали дым шуточных ружий, связывались пёстрыми лентами. Далеко заполночь дошли до квартирки, что он снимал, измотанные до беспредела, до полусмерти, пьяные вином, карнавальным духом и любовью. Света не зажигали, двигались, шатаясь, как в шторм, в полумраке, он ненароком коснулся её спины, не зная, что она скинула платье. Он тогда даже без трезвости ума смутился, робко бормотал извинения и спешил уйти (из своей квартиры), но она обвила его шею и воскликнула: «Хоть раз подумайте о себе!»… На заре он проснулся оттого, что она смотрела прямо на него задумчиво, чуть-чуть хмурясь, и — он думал, что ему показалось, — с оттенком испуга. Её длинные тёмные кудри падали ему на грудь, он сперва опасливо, а затем смелей взял одну прядь и поднёс к губам. Она улыбнулась, будто расслабилась. Однако он прижал её к себе — она уткнулась носом ему в плечо — потому что почувствовал, что всё её тело с головы до ног сотрясала мелкая нервная дрожь. Они не виделись несколько дней после этого, поскольку она прислала письмо с сообщением о плохом самочувствии и просила пока её не навещать. Он стоял у окна, глядел на море, напевал куплеты сицилийских моряков, не имея, впрочем, слуха (это не мешало ему ходить на концерты Элизабет, его близкой подруги и жены Даккара, и просто наслаждаться музыкой). Вдруг в дверь ворвался господин в чёрном плаще и чёрной шляпе с широкими полями, сдвинутой к глазам, а в прихожей беспокойно переминалась с ноги на ногу горничная Мария, которая была нанята раз неделю убираться в квартире. — Что уго… — Привет вам, очередной обманутый глупец! — порывисто произнёс господин в чёрном и бросил на стол какой-то документ во много листов. — Теперь я вижу вас лично, хоть ничуть этому не рад, и спешу вам сказать, что вы нисколько, совершенно нисколько не лучше предыдущих восьми глупцов! Господин гневно смотрел на него из-под шляпы, а он не представлял, чем мог быть обязан столь негодующему визитёру. — Вы меня с кем-то перепутали, синьор… — О, ни за что. Я столько раз видел ваше лицо, что возненавидел и, поверьте, никогда не забуду. Господин намеревался держаться инкогнито, постоянно одёргивая плащ, но по манжетам рукавов, по лацканам жилета определённо выдавалась его знатность. — Она, я вижу, ещё не объявила, что вы, игрушка, ей более не нужны, — надменно, с противной горечью усмехнулся господин. — Я счёл нужным разуверить вас, чтобы вы доподлинно знали эту женскую подлость. — Вы говорите крайне неучтивые вещи… — Я давно забыл, что такое это ваша «учтивость», а может, никогда не знал, как не знает о морали она, бесстыдная, безумная, ненасытная кокетка! Вы думаете, вы — первый, вы — единственный, кому она строила голубые глазки, а потом вешалась на шею?! Нет уж, друг мой, — хотя мне следует величать вас не иначе как «мой враг», — нет уж, не вы первый и не вы последний! На столе перед вами лежит доказательство. Он, хмурясь, открывал документ, видел на каждой странице её имя и имена мужчин, видел, что было записано каждое место, какое она посещала с ними: на каждого — по десять страниц. В конце нашёл и себя — всё было отражено даже с большей полностью, чем помнил он сам. — Да не вы ли тот негодяй, что никак не прекратит её преследовать?! — поняв, вскричал он. — Как вы смеете вторгаться в её жизнь?! Как смеете мучать её?!.. — Вы не дочитали, — снисходительно улыбнулся господин, но произнёс таким тоном, будто сказал: «Вы обречены». Ему явно не в первый раз кричали это в лицо. Даже трогать эту грязную книжонку было теперь противно, он не желал ничего слышать от этого человека, но… он не мог не заметить, что после записи о карнавальной ночи была подшита ещё одна страница. Пальцы перевернули предыдущую, едва её касаясь. — Три дня назад она познакомилась с матросом по имени Микеле Фарро и провела с ним день, позавчера они гуляли в порту, где он рассказывал ей о своём последнем плавании в Алжир, вчера он провёл её на корабль, а сегодня — пока мы с вами неприятно беседуем — они гуляют в мандариновом саду, принадлежащем её дяде, — любезно продекларировал вслух господин, не смотря на бумагу. Сердце исчезло. Желание порвать в клочья эту чёрную шляпу возникло. — Подите вон. — С большой радостью, — равнодушно сказал господин. — И заберите эту мерзость. — Оставлю вам. Не волнуйтесь, у меня ещё есть. Господин кивнул, не снимая шляпы, и быстрым шагом удалился. Спешит нарыть ещё что-нибудь гадкое, — невольно подумалось. Мария, хорошая девушка, понятливо затворила за чёрным господином дверь. Сердце всё ещё не билось. Он думал сесть в кресло, но кресла сзади не оказалось, так что он опустился на пол. Конечно, это всё было неправдой. Не могло быть ей. Наверняка только из жуткой ревности чёрный господин подсовывал её кавалерам поддельные заметки, кавалеры, как один, покидали её, и тогда она искала утешение в ком-то другом. Как же было жаль её! И как же было хорошо, что он, только он сумел понять коварный замысел разлучителя! Уж он-то её не покинет, как и клялся, а теперь и подавно. Кто защитит её от нападок этого завистливого человека, если не он! На душе стало весело, сердце продолжило качать любовь, он стянул со стола документ и хотел уже в праведном гневе разорвать его. Но рука сама перелистнула страницы, возвращаясь к записанному началу их знакомства, и вела пальцем по строкам воспоминаний, где время было указано до часов (было указано время, боже!). Он улыбался, вспоминая Венецию, отвлекался и прикрывал глаза, думая о Сицилии, краснел, припонимая подробности карнавальной ночи. А последняя, только начатая страница несла ложь в каждом слове. Вот, например, время, когда она якобы познакомилась с матросом. Было написано «половина девятого утра», а записку от неё ему прислали, он точно помнил… Записку прислали без пяти девять. Его сосед тогда говорил: пять минут, и принесут газету. Первым же порывом он бросился прочь из квартиры, чуть не сбив с ног Марию. Он верил, что это всего лишь совпадение, но что-то чуяло подвох, что-то понимало, что всё было не так просто, — он подозревал, что это стучал в наглухо забитую дверь рассудок. Он доскакал до дома её дяди, но слуги его не пустили: сказали, хозяин не велел больше его встречать. А это ведь кое-то значило — значило многое! — поэтому он, сжимая грудь, чтобы сердце не останавливалось, нёсся в порт. И там встретил её. И Микеле Фарро. Она попросила матроса уйти, а сама вышла навстречу, улыбаясь с укоризной. — Вот вы и доказали, что не готовы ради меня на всё, — весело сказала она. — О чём вы? О чём вы?! — не в силах совладать с собой, закричал он. — Я просила меня не искать, пока не напишу сама. А вы приехали, потому что к вам приходил некий господин — я знаю, он всегда приходит, следит за мной, подлец. Но обычно ему верят на слово и уезжают. А вы всё-таки милый-милый, подумали обо мне. — Так это… так вы… Значит, правда?.. — Ступайте с богом, мио каро! Я хотела отплыть на днях, чтобы не было этого шума, но корабль Фарро задерживается с отплытием. — Зачем же… — он был убит и совсем не понимал, — зачем же было это… зачем я… Она оглянулась посмотреть, что Микеле не видел, встала на носки и поцеловала его в щёку близ губ. — Вы стали скучны, мио каро. Я получила от вас всё, что можно было. Но для вас ведь это был замечательный роман в Италии, не правда ли? Её улыбка была по-прежнему прелестной, духи — дурманящи, а глаза — голубыми лагунами. Но ему было больно и противно смотреть на то, что прежде он называл своей роскошью. Он отвернулся и зашагал прочь, не зная, куда, не видя, как она с той же улыбкой махала ему платком, не думая, что теперь ему надо было делать. Он не был охотником до спиртного и не предпочитал глушить горе вином, поэтому в тот же вечер собрался, предложил Марии поехать с ним во Францию, потому что он был доволен её услугами, купил им билеты и сел на корабль, где точно не было матроса Микеле Фарро. Год с лишним он пытался наладить почти развалившуюся жизнь: восстанавливался в географическом обществе, возобновлял контакты с друзьями — с полмесяца прогостил у Даккара, к радости его детей, — прибыл в Аризону и надолго увяз в случившемся приключении. Мария присматривала за его парижской квартирой, пока его не было, а когда он наконец вернулся, встретила его с осунувшимся лицом и впалыми глазами. — Я не пускала его, синьор, но он сам ворвался. Я звала сержантов-полицейских, но он поговорил с ними, и они ушли. — Кто «он»? — Чёрный господин, который приходил к вам на Сицилии. Я с тех пор сна не знаю, вдруг он вздумает что украсть, а никто не поможет… Он опрометью вбежал в кабинет, где за столом, спрятав лицо в руках, в самом деле сидел господин в чёрном плаще, а его шляпа валялась внизу, вероятно, упав со стола. — Жду вас больше недели, — глухо сказал чёрный господин и открыл лицо. По сравнению с ним, Мария выглядела свежей и бодрой. Этому человеку было лет немного за тридцать, но по взгляду он лично видел ужас Содома и Гоморры и пережил всемирный потоп. — За что мне оказана такая честь?.. — Да идите вы к чёрту с учтивостью, спросите прямо, какого дьявола я делаю у вас дома. — Отлично. Так какого же дьявола?! — Другой разговор, — сказал господин, поднялся и предложил место за столом. — Буду неучтивым и постою. — Растёте, — почти приязненно усмехнулся господин. — Я не просто так пришёл раздирать вам раны прошлого — вы знаете, что я вас ненавижу от всей души и желал бы больше никогда с вами не пересекаться. И думал, что не пересекусь. Однако обстоятельства заставляют: дело касается вашей дочери. Тут он пожалел, что не сел. — Знаю, знаю, подобное обычно не сообщают вот так человеку, только вернувшемуся из Америки, но я растратил всё терпение, дожидаясь вас, потому буду краток. Господин указал на аккуратно сложенную стопку бумаги в углу стола. — Здесь её документы, всё улажено, кроме имени — дадите его сами, поскольку у меня нет на это ни права, ни, поверьте, желания. —Это… это её дочь?.. О… откуда?.. Погодите… — Её, — тихим, разбитым голосом ответил господин. — Она умерла. Эта новость была сродни потрошению трупа — смерть человека, которого ты твёрдо намеревался больше не вспоминать. Мгновенно промелькнули в памяти красное платье, голубые глаза и ночь, которая была концом. — Как она у… умерла? А ребёнок? Почему вы не думаете, что отец — тот моряк? — У меня всё высчитано с точностью до дня, и это точно были вы, — сказал господин, немного просветлев, словно гордился жуткостью и неправильностью этих слов. — А простак Фарро сам бросил её, едва стало заметно бремя, — молодец в каком-то смысле. — Дурного человека она выбрала. — О, тогда следующий, кого она выбрала, вам понравится больше!.. Тот вовсе её зарезал!.. Это был громкий выкрик из самой души, который, казалось, донёсся до соседей, а Мария на кухне услышала его очень ясно и вскрикнула. Господин снова закрыл лицо руками и отвернулся. В эту секунду он был человеком, убитым горем по возлюбленной, а не спятившим преследователем, и посочувствовать ему не было чем-то совестным. — Я предлагал ей помощь и защиту, я — я мог обеспечить её и ребёнка, и мне было просто плевать, что она делала до этого, я мог её простить, понимаете?! Ему благоразумно не отвечали, давая выговориться. — Но она, моральная проститутка, тут же сделалась гордой, она выставила меня, сказала, что в помощи не нуждается, а тем же вечером мне доложили, что она пляшет в кабаке с каторжником!.. Тот не стал церемониться, в отличие от вас, и сразу перешёл к делу, а как увидел, что она недевственна и, к тому же, с ребёнком, ему ударило в голову нечто похуже кабацкого эля!.. Тишина стояла долго. Даже Мария не шумела на кухне. — Я… ненавидел её, — произнёс чёрный господин, когда голос его перестал срываться. — И любил. До ужаса. — Я до сих пор не пойму, как такое возможно. Вы то кажетесь здравым человеком, то пугаете безумием… — Безумие? — переспросил господин и рассмеялся, как смеётся человек на нечеловеческом пределе душевных сил. — О, да. Я безумен. Как такое возможно, спрашиваете вы, ненавидеть и любить одновременно? А как человек ненавидит яд, которым отравил его тарантул, но ничего не может с этим сделать? Представьте, что меня тарантул отравил любовью, и вам станет ясно, почему я схожу с ума. Все мои действия, спорные или несомненные, нравящиеся вам или нет, — это безумная тарантелла. Только она не спасла меня. Это просто миф. Господин подошёл к свету, лившемуся из окна, и скрыл его, задёрнув шторы. — Вы вините во всём меня, не так ли, синьор? Господин устало на него воззрился. — Вы отправляете ко мне ребёнка не потому, что я отец, а потому, что хотите отмстить? Иначе вы взяли бы девочку себе как память об этой женщине. — Как память о яде? Да ни в жизни! Но вы правы в том, что ребёнок — ваше наказание. За что, ведь вы почти ни в чём не виноваты? А не всё ли равно, если я безумен? Господин походил по комнате пару минут, затем услышал, как Мария открывала кому-то дверь, и наклонился за шляпой. — Вот она и прибыла. Делайте с ней, что хотите. — А если я стану плохо с ней обращаться? — Не станете. Я долго гадал, что же она в вас нашла, дорогой мой враг. Оказалось, чёрт побери, ненавижу вас, что вы, за своими усами и огромным носом, — сама простота, и вы, конечно, никогда не повторили бы мой путь, даже будь у вас все мои средства. Вы излечились от яда, я же скоро умру. Господин подошёл к нему и подал руку, и жать руку сумасшедшему в ответ было странно. Распахнулась дверь, Мария стояла, вообще ничего не понимая, и держала свёрток с ребёнком. — Чтобы всё было законно, я устроил вам заочную свадьбу с умершей — не находите ли это забавным? — Разумеется, нет. — Я так и думал. Чёрный господин подошёл к Марии, заставив её вжаться в пол, прижал шляпу к груди, в последний раз взглянул на девочку и ушёл. — Синьор… Вот принесли… — растерянно пробормотала Мария, когда затихли шаги на лестнице. — Мне бы отнести её к церкви, потому что приютов я здесь не знаю… — Не нужно. Это моя дочь. — Как? Ваша?!.. — у неё глаза вылезли на лоб. Он забрал девочку из её рук и заглянул в крохотное лицо, гадая, сможет ли теперь отыскать черты стремительной итальянки, трагично и рано ушедшей из жизни. Девочке было уже несколько месяцев — точно он узнает из оставленных документов — но она была похожа лишь на хрупкого беззащитного ребёнка. И вся ответственность за неё теперь лежала на путешественнике, который жил научным азартом, риском, а главное, разъездами. Нет, о такой привратности судьбы он точно не решится рассказать Даккару. Другим можно передать, что во время отпуска в Италии он женился… Он провёл по щеке девочки большим пальцем, который казался грубым камнем по сравнению с её кожей. — Скажи, Мария… Ты умеешь следить за младенцами, или мне нужно будет подыскать няню?..