Посланный яд

— Османская Империя, я не думал, что вы настолько низко падете. Лучше бы признали свои слабости и их решили, а не врали сами себе. Неужели Вам нравится, как Германский Рейх превращает вас в свою марионетку? Или вы не осознаете…? Я понимаю, мы друг друга недолюбливаем, однако я хочу помочь, потому что уважал. Сейчас же вы больной человек Европы.  Пусто грустно оглядев физиономию турка, царь России замолчал. Когда-то оттоман возвышался, радовался славе, гордился своими победами и культурой страны. Хороший соперник теперь давно был в прошлом. На сегодняшний день от мужчины остались лишь крупицы того великого восточного государя. В ответ же Османская Империя отрицательно покачал головой, выгоняя из своего кабинета петербуржца едкими речами. А ведь они и не собирались ссориться. Всё так хорошо начиналось. Из всего, что спланировал петербуржец, получилось добиться только отдаления от российской границы Багдадской железной дороги. Османская Империя пообещал, что поговорит со Вторым Рейхом. И ещё царю тонко намекнули насчет важных проливов. Возможно, если турок, действительно, отдаст большую часть власти немцу, то Германия будет контролировать Босфор и Дарданеллы. И, следовательно, крылатый окончательно поставит Императора в унизительное зависимое положение ещё в политике. На такие слова петербуржец разъярился, открыв глаза разваливающемуся осману, который потом выгнал северянина.  Настал заветный вечер чередующейся пятницы, когда Россия либо выиграет немца, либо ещё сильнее провалится в бездну. Сердце ужасно стучало от неизвестности. В кармане пиджака покоился мышьяк, который скоро вольется в воду. Чем больше он добавит, тем лучше. Важно, чтоб вода не приобрела странный подозрительный привкус.  Собравшись в кабинете и заперев его после, монарх пошел звёздным зимним вечером с дипломатом прямиком к Германской Империи окольным путем. На работе давно все разошлись, кроме османа с русским, задержавшиеся из-за дискуссии. Снег приятно шуршал под ногами, а небо сверкало беленькими точечками. Гуляющим тревожным шагом Император в одиночестве завороженно смотрел на черную муть неба с луной, иногда машинально поднимая сползающие теплый и шелковый шарфы, чтобы скрыть раны.  Возле отеля Рейха русский государь внимательно проверил наличие запасных выходов, чтоб незаметно скрыться. Такой один оказался. Нужно будет перейти на другую сторону здания, где как раз не жил немец, а потом спуститься на первый этаж и отпереть дверь. Снег расчистили, поэтому никаких подозрительных следов побега не появится. Замечательно.  Тихо миновав охрану, царь очутился рядом с дверью Германии. Пот тек по спине. Петербуржец чувствовал мелкую дрожь. Слабее чем обычно монарх позвонил в дверь, надев на свое лицо маску печали и ненависти. Это типичные эмоции, демонстрирующиеся крылатому. Проглотив ком в голове, мужчина встретился с рубиновыми внимательными глазами Германской Империи. Царь боялся, что не получится от такого взора скрыть тайну. Немец будто бы намекал: «Ничего ты от меня не спрячешь», «Твоя ложь столь проста, что даже и не напоминает головоломку в отличие от моей». Опустив глаза, россиянин вошел ко Второму Рейху, что-то съязвившему про короткую прическу царя.  — Может, все-таки послушаешься меня и отрастишь волосы? — Иди ты к черту, Герман.  — Первое замечание.  Сняв обувь, Император стеклянно посмотрел на немца, повернувшись вполоборота, никак не отреагировав, скрыв проедающий страх. — Мне абсолютно всё равно. Я знаю, что ты хочешь вытащить меня на эмоции своими подстрекательствами. Я повидал жизнь, а ты ещё жалкий сопляк, у которого не высохло молоко на губах.  Рейх обиженно поднял домиком брови, оскалившись. Крылья, словно из смоли, загибающиеся в спирали на концах, распушились от злости. — Ага, конечно. Посмотри тогда на себя и на свою отсталую страну. Царь горько усмехнулся. — Я себя прекрасно вижу. Я любящий родитель, старающийся показать моим детям красоту жизни, пытающийся исправить ситуацию в России. Когда ты был ребенком, я тоже считал тебя чуть ли не родным дитятком. Но ты воспользовался самыми высокими благородными чувствами, чтобы их измарать грязью. Теперь я понимаю, кто ты. Ты сам ничтожен, потому что трус, боящийся других. И, чтобы выйти в лидеры, ты всех обманываешь. Трусливее тебя я не видел никого! — петербуржец перевел дыхание после тирады. — Берешь своей непомерной силой и манипулированием. Вот без них бы ты стал ничтожным окончательно! У тебя всё есть. Даже выгодное экономическое положение страны для её развития. Тебе не нужно было бороться в отличие от меня. Тебе всё положил трудящийся отец на блюдечко с голубой каёмочкой, избалованный ты ребенок, не ценящий чужой труд! — Мир жесток, моя жемчужина. Не нужно недооценивать мою политику. Я весьма разумен, а ты желаешь справедливости, потому что завидуешь. Вот и всё! — парировал Герман. Рейх подошел, железной хваткой взяв руку гостя, быстро ведя в тусклую спальню. Там с него рваными движениям сняли одежду с повязкой, выкинув на стул вместе с дипломатом, после нацепив тошнотворные бусы. Посадив нагого русского на кровать, обдирающего кожу возле ногтей, немец взялся за чужую шею, прошипев. Лицо крылатого можно было заметить только по контуру и сверкающим глазам. — И только попробуй разорвать ожерелье. Жди меня. Надеюсь, ты загладишь свою вину послушанием. 

«О да, конечно заглажу, но утром ты тоже прочувствуешь всю ту боль, которую приносишь мне»

Второй Рейх ушел из комнаты, даже не подозревая, что россиянин сейчас сделает. Когда какая-то дверь захлопнулась, скорее всего ванны, петербуржец встал на ватные ноги с проклятой кровати, чтобы подойти к пиджаку без броши. Навострив уши, голышом царь добрался на цыпочках в темноте к вещи. Мужчина ощущал себя в кошмаре. Будто бы эти действия не он делал. Почти не шурша, северянин достал ампулы, чуть их не уронив. Он подбежал к кувшину, ни в коем случае не трогая его, больно ударившись пальцем ноги об угол. Бубня и ойкая, Российская Империя аккуратно выливал яд в воду, параллельно смотря за дверью спальни. Сердце грохотало, будто хотело выпрыгнуть. Когда все ампулы закончились, мужчина сто раз перепроверил под светом луны, нет ли лишних капель на тумбе. Их не было. Летя обратно к пиджаку, петербуржец в нем спрятал стекляшки, потом прыгая на кровать. Он улегся, переводя сбившееся дыхание и стучащее сердце. Мужчина закрыл глаза, положив две руки на грудь, успокаивая себя. Ему уже было все равно на шрамы, на бусы, на постыдный срам. Тело тряслось от перенапряжения.

«Успокойся, Россия. Правда на твоей стороне»

Спустя время послышалось открывание двери, от которой полился желтый свет в черную комнату. Император открыл здоровый глаз. К нему спокойно шел немец с мокрыми волосами в азиатском, слабо подпоясанном халате. Северянин повернулся на бок, ягодицами к германцу, чтобы не видеть, как там снимают единственную вещь, скрывающую красивое, но одновременно мерзкое тело.

«А я ведь старше Германии… И этот возмужавший дрянной юноша теперь вытворяет со мной такую пошлость? Непозволительно…»

Тот лишь усмехнулся, начиная продавливать матрас под напором своего веса. Царь закрыл глаза, положив под подушку две руки поближе к уху, нахмурившись и согнув коленки. Он чувствовал, что Герман возвысился над ним, прожигая дыру взглядом. От него пахло парфюмированным мылом. Россиянина перевернули на живот, прошептав над головой и поцеловав изгиб шеи. Перья немного щекотали голую кожу. — Будь послушным. Я не сделаю больно. Император свел брови к переносице, уткнувшись в подушку, почувствовав, как этот урод раздвигает ягодицы. Нет в словах и доли правды. Больно будет. Всегда.

***

Устало закрыв дверь апартаментов немца, Россия пошёл на противоположную сторону второго этажа. Тихо так, что можно было услышать шуршание ковра под обувью царя. Там, спустившись по лестнице, мужчина открыл запасной выход и очутился на морозе. Император спрыгнул со ступеней и закружился вместе со снежинками и дипломатом в неком танце ночи, при этом вытянув руки, слабо улыбнувшись. Тревога проедала изнутри. Нервно безумно посмеявшись, мужчина поправил повязку на глазе и зашагал по очищенному тротуару, освещенному коваными фонарями к себе, выбросив в урну стекляшки. Российская Империя не смог заснуть. Он всю ночь сидел за пианино, разглядывая купленную брошь чертополоха в руке. Она так красиво сверкает, успокаивая усталый дух. Голова постепенно воспалялась мрачными мыслями. Мужчина не знал, а правда ли он такой же сильный, как и этот цветочек, любящий жизнь. Сомнения снова пошатнули настрой. Ближе к утру, когда ещё в зимнем небе можно увидеть голубизну и розоватость да перья сизых облаков, царь тихо пролил слёзы, спрятав лицо в руках, громко ударив локтями о клавиши инструмента. Он не понимал, почему так рыдает.

«Наверное, у меня поехала голова»

Разбито скатившись на пол, оперевшись на пианино, монарх слушал музыку сквозняка, немного отрезвляющую после истерики. Он смотрел на настенные тикающие часы, расписанные узорами и птицами, отсчитывая скоротечные минуты до классического каждодневного подъема. Время, как песок. Тоже всегда быстро убегает из рук. Комната счастливо переливалась золотистыми лучами, пугающими оптимизмом. Россиянин не любил, когда погода не соответствовала душевным терзаниям. Но природе не напишешь законы. Поэтому приходилось молчать и буравить стены с часами красными и безумными от волнения глазами. Взор царя сверкал не счастьем, а болезненностью.

«Что я натворил?»

Мужчина вяло встал, похрустев конечностями и разбито согнувшись. Нужно собираться. Суббота тоже рабочий день. Пока он мылся, смывая душевную кровоточащую боль, руки трогали плечи и шею, покрытые укусами с синяками. Петербуржец побрился, продезинфицировал раны, оделся, нацепив шелковый шарф. В этих действиях не было ничего воодушевляющего. Рутина, как рутина. Перед зеркалом царь испугался самого себя. Точно призрак с медовым воспаленным глазом. Пришлось ещё с лицом поработать, чтобы скрыть отпечатавшуюся на нем истерику. Накинув пальто, взяв дипломат, россиянин двинулся с разбитым видом к штабу. Опустив голову вниз, к снегу, блистающему от лучей солнца, царь думал, где Пруссия. Он ужасно скучал по нему. Петербуржец ощущал себя совершенно одиноким и потерянным. Никому нельзя доверить ту боль, тот страх, эту тайну. Даже Сербии, потому что паренек местами может не понять глубокие чувства россиянина или даже проболтаться. Пруссак же всегда молча выслушивал, одаривая холодом и мудростью, где нет места пустым и ложным эмоциям. Можно было бы поинтересоваться насчет его сына, но это попросту сейчас уже невозможно. Еле как поработав у себя в кабинете, мужчина со страхом пошел на скорое собрание. Там уже много кто сидел. Но не Германия. Место между дряхлым османом и костлявым австро-венгром пустовало. Царь округлил глаза от шока, скрывая нарастающее безумие закричать. Северянин не умел убивать. На войнах мужчина брал в плен врагов, пока другие кромсали. Когда россиянин подошел к греку и сербу, язык прилип. Ничего никак не выходило изо рта для приветствия. Он лишь помахал рукой, натянуто улыбнувшись. Никто из них не заметил странностей. В это же время Австро-Венгрия не понимал, куда делся кузен. Братец никогда не опаздывал. Османская Империя тоже не знал и сидел в неведении.

***

Прошло тридцать минут, час, два. Петербуржец был на взводе. Неужели он его убил? Все шушукались на собрании, глазами указывая на место германца. Пропажа такого примерного, достойного уважения политика потрясала всех. — Россия, ты не знаешь, где Германская Империя? — привстав, спросил удивленно серб. Округлив глаза, северянин молвил тихо: — Ума не приложу, куда он делся… Черноглазый помрачнел, сев обратно. — Хм, ладно. Никто не мог сосредоточиться на политике, так как всем нужен был Рейх. Он значим для каждого воплощения. Все с ним считались. Его голос много чего значил. Уже не выдержав нарастающего гула, Британская Империя со съехавшими овальными очками нервно спросил у дунайца. Если первый час можно было более менее поддержать разговор, то сейчас уже невозможно. — Austro-Hungarian Empire, where is Germany?!? Without him, we can hardly discuss anything more important! Австриец только пожал плечами. Он и понятия не имел. Парень лишь молча на всех смотрел. Ему не хотелось с турком говорить. На россиянине зеленоглазый остановился более всего. Царь выглядел призрачно и очень бледно. Парень задумался, напрягая извилины мозга. Однако тут же ворвался с его стороны через двери какой-то юный лакей, затараторивший на немецком. Пришлось развернуться назад, чтобы увидеть юношу. — Guten Tag, aktuelle Nachrichten! Das Deutsche Reich liegt in einem schrecklichen Zustand im Krankenhaus! Am Morgen ging er in die Halle und fiel tot um! Wir haben es gerade noch geschafft, ihn ins Krankenhaus zu bringen! Jetzt liegt er da und wird behandelt! Все выпучили глаза, замолчав и уставившись на человека. Настала гробовая тишина. Юноша с сомнением продолжил, почесав затылок: — Ähm… Er sagte auch, er wüsste, wer es getan hat. Und er wird keine Anklage gegen ihn erheben. Der Täter… sollte sich laut Deutschland ohnehin schämen. В гнетущей тишине британец уточнил, что конкретно произошло с Германией. Мальчик ответил: — Er wurde vergiftet. Es war Arsen im Wasser. В этот момент Российская Империя внутри распался на частички. Он сильно побледнел, покрывшись холодным потом. Приходилось сдерживать слёзы страха.

«Хах… я не убил его… Я НЕ УБИЛ ЕГО! И что мне теперь делать?!?»

Мужчина поглядел на серба. Тот тоже сидел в шоке. Собственно, как и все на собрании. Кто-то ведь посягнул на жизнь Второго Рейха. Лакей больше ничего важного не объявил, мигом сбегая из штаба. Австро-Венгрия опустил взгляд на стол, переваривая сказанное. К нему наклонился оттоман через место кузена. — Как думаешь, кто это был? Дунаец мог с легкостью показать пальцем на одного бледного государя, который тоже по своей доброте души попал в зависимость к германцу. Однако зеленоглазый не шелохнулся. — Я не знаю, кто это. И не хочу предполагать. Тут его приобнял турок, успокаивая. — Ну ничего, Германия жив. Он сильный. Быстро выздоровеет. Ты главное не переживай. Навещай по возможности его. Он ведь тебя любит. Приноси что-то вкусное. Дунайца внутри вывернуло. Он хотел накричать на османа за то, что он такой слепой дурак. Хотя повязки не у него, а у австро-венгра, будто бы «ничего» не видящего. Он абсолютно всё знает. Парень лишь угукнул, убрав раздражающую руку. Пока все приходили в себя от новости, зеленоглазый повторно присмотрелся к Императору России. Мужчина старался не выдать себя, говоря с соседями о неожиданном повороте. Паренек сжал тонкие алые губы. Походу, Россию немец довел своим поведением. А ведь венгр говорил брату, что скоро ему от кого-то прилетит. И этим борцом за справедливость оказался смелый петербуржец. Австро-Венгрию ввело в ступор, что Германская Империя не собирается расследовать покушение. Возможно, братец хочет сохранить жизнь русскому царю, чтобы дальше издеваться. Это как раз в его стиле. Вернувшись в реальность, австриец услышал, что многие склоняются к такой байке, будто это родной брат — Австро-Венгрия — отравил младшего. Якобы по причине зависти. Это возмутило дунайца, но он продолжил молчать, так как не является слабаком. Его только обидело, что и россиянин подключился к гноблению. Но того можно понять. В венгра никогда не проникал немец, как бы ни напирал. А русского каждую неделю насилуют. Императору срочно нужно спрятаться и замаскироваться. И австриец это позволяет, несмотря на то, что петербуржец недолюбливает его. Когда-то должна восторжествовать справедливость, за которую так борются по отдельности Россия и Австро-Венгрия. Кто-то же должен жертвовать чем-нибудь? Император страдает от разного рода насилия, а дунаец портит репутацию себе и терпит всё остальное, кроме проникновения, разрешая при этом царю закапывать его. Пусть лучше так, чем указать на недоубийцу, желающего простой, но такой ценной свободы. Если бы мужчину казнили по статье, то в живых бы остался только один австро-венгр, точно не способный в одиночку выиграть кузена. А вдвоем по разные стороны баррикад получится хоть чего-то добиться. И пусть Россия не знает, что есть ещё кто-то, кто борется и кто знает чужой секрет. Так для них будет лучше. Если Германия пронюхает связь между ними, то не постесняется прикончить дунайца. Да и Российская Империя точно разочаруется, если поймет, что венгр знает подноготную. Таким образом их отношения ещё сильнее пошатнутся. Может, австриец чуть позже втайне ото всех подойдет к царю, чтобы помочь. Но пока слишком рано. Туманный Альбион важно произнес: — Austria-Hungary, we are releasing you to the hospital. Come back later and tell us how the German Empire is doing. Thank you. Австриец ужаснулся, но согласился. Кто ж ещё проведает больного, кроме его любящего брата…? У него нет выбора. Погладив через белый костюм кулон с родными, парень легко встал, после беззвучно уходя из офиса. Только на улице до парня дошло, что он и адреса не знает той больницы. Недовольно постояв на снегу, который сливался с одеянием венгра, дунаец пошёл к отелю немца. Там ему и поведают, куда отвезли «ненаглядного». Спустя долгие часы приключений удалось наконец-то добраться до койки кузена. В комнате всё блистало чистотой и стерильностью. Местами иногда лежали выпавшие чёрные перья, красиво переливающиеся. Через окно проникал холодный свет зимы, освещающий больного, ставшего жутко бледным. Казалось, будто Герман даже похудел. И так острые черты лица ещё сильнее впали. Австро-Венгрия беззвучно поднял перышко, пробубнив больше для себя на венгерском: — Túl messzire ugrottál... de hallgatnod kellett volna rám és nem befognod a szájam, te kos. Дунаец поглядел на свою противоположность в лице младшего кузена. Будто бы ангел стоял над койкой. Настолько старший смахивал на сказочное существо. И одежда бела, и волосы пшеничные. Лежащий был покрыт холодной испариной, глаза же закрыты. Парень решил снять повязки, чтобы продемонстрировать свои эмоции глазами, когда больной пробудится. Долго ждать не пришлось. Рейх разлепил воспаленные глаза, окутанные темными синяками, недовольно уставившись алым взором на старшего, претензионно стоящего над его душой. Зеленоглазый позволил себе колкость на немецком: — Хах, вот ты и получил по заслугам, Германия. Конечно, ты достоин больших страданий, если быть честным. Не буду желать тебе скорейшего выздоровления. Чахни здесь и дальше. Больной раздраженно закатил глаза, вяло прохрипев: — Ой, да вали ты отсюда. И без тебя тошно… Он сдержал рукой накатившееся желание вырваться. Австро-Венгрия насмешливо улыбнулся, сложив на худой груди руки, продолжив укоризненно буравить большими зелеными очами. — Чем больше ты хочешь, тем тебе же и хуже будет… Запомни эти слова, Рейх. Судьба не просто так тебе намекнула, что ты в край обнаглел. Лежи и думай. Авось твои бесстыдные мозги придут в порядок. Немец недовольно поднял брови, сжав губы в тонкую нить, не моргая, молча посмотрев на стоящего худенького дунайца, возомнившего себя главным. Тот продолжил: — Твоя гадливая суть с безумием изнутри съест. Когда-то ты сильно ошибешься только по той причине, что в тебе гордости хоть отбавляй, — венгр начал жестикулировать облаченными в белые перчатки ладонями, — всё, буквально всё то, что ты хочешь, до добра не доведет. Ты не понимаешь, что делаешь. Австро-венгр намеренно не стал упоминать Российскую Империю. Парню не хочется говорить с германцем насчет него. Последний раз измерив отравленного строгим взором, он ушел с крошечной надеждой, что брат опомнится и встанет на более менее истинный путь. Где отсутствует жестокость и тот ужас.