Renaissance-style sex

***

      Если бы мотыльки в его животе были коровами, Санг-Во смог бы открыть молочную ферму. Щеки полыхали, будто гальки на побережье, нагретые солнцем. А Ги-Хун не останавливается: он продолжает разливать ведра с ласками по всему полотну тела партнера. Капли стекают по груди, ребрам, пояснице, икрам… Казалось, руки Сона находятся везде, точно это и не человек вовсе, а многорукое, теплое и болтливое нечто .       Серьезно! Ги-Хун — карман, наполенный монетами, который при каждом действии выдает звон или лязг. Чхо даже намеренно перестал отвечать на половину его вопросов, прикрывая пунцовые губы сгибом руки. Вот только чтобы заткнуть мужчину, от которого несет сигаретным пеплом, нужно приложить сгиб руки к его устам. Однако Санг-Во кладбещенской тишине предпочтет бесконечное журчание букв, действительно походящее на теплый лесной ручей.       Если Вам когда-нибудь доводилось слышать корейские стоны, Вы это определенно не забыли. Звуки наслаждения переполнены сочетанием букв «г» и «х». Они всегда натужные, будто ругающие их обладателя за слабину. Чувственные, словно сердце, и тоскливые, будто скрипка Ротшильда . Стоны Санг-Во несколько всхлипывающие, точно кто-то прыгает по лужам в сезон дожей. Чхо скулит жалобно. И Ги-Хун порой долго всматривается в лицо партнера, дабы убедиться в том, что этот человек пару лет назад без всякой жалости вывел из игры многих и многих участников собственными руками.       В этих стонах было все. Прямо как в чемодане! Рубашки от «Calvin Klein's» — плохие попытки сдержаться, ботинки от «Donna Karan» — томные ноты, вытирающие ноги о барабанные перепонки Сона . — Я ведь только начал, — Ги-Хуну реакция партнера кажется фальшей. — Ты начал очень хорошо. Подозрительно хорошо для человека, которого бросила же… Ш-ш, — мужчина изображает гадюку, когда Сон собирает его волосы в кулак и тянет в сторону. Тема жен является запретной в их паре, но всегда норовит просочиться в трещины разговора. — У тебя ее даже не было! — прыскает со смеху тот.       Ги-Хун припадает к открывшейся шее Санг-Во, словно моряк к земле, долго не видевший сушу. Руки Чхо тем временем, будто лоскуты шелка, оглаживают худощавую спину любимого человека. Пальцы с интимной нежностью проходятся по дудочке позвоночника, переходят на бока, на ощупь похожие на изгибы арфы. Сон — невероятно тактильный мужчина: достаточно погладить того по голове пару минут вечером, как он засыпает; стоит взять его за руку на улице, как сразу становится смущенным и покладистым. Человек-банный-лист!       Оставив лебединую шею в покое, Ги-Хун смещает фокус внимания на губы любовника. Тающий подобно шоколаду на солнце поцелуй заставляет Сона ощутить, как под домашними клетчатыми брюками задохнулась совесть и культура . «Мужское начало», как стеснительные называют этот орган, давало о себе знать самым непристойным образом. Мужчина не может позволить проиграть в этой маленькой войне с самим собой, хотя вид разгоряченного страстью партнера действительно притягателен и заставляет ощутить возбуждение каждой клеткой тела. — Могу ли я приступить к десерту, Санг-Во? — Приятно слышать, что тебе все еще требуется мое разрешение. Да, разумеется, — Чхо коротко, будто боится чего-то, поцеловал Ги-Хуна в скулу и обратно лег на подушки.       Сон ровно на секунду покидает предмет обожания, но лишь для того, чтобы дотянуться до лубриканта с обезболивающим эффектом. Аромат спелого, сочащегося соком, винограда стелится по постели, как туман. Вероятно, Вас зацепили слова после «лубриканта». Дело в том, что Санг-Во очень долго не соглашался на принимающую позицию. Хоть он и младше Ги-Хуна, это не отменяет болезненности всего процесса. Причина тому — возраст и анатомия.       К тому же ему куда больше нравилось доводить хена до пика. Если в повседне-евной жизни мужчина послушен, точно мышь, бредущая за трубачем, то в постели он еще более слеп и доверчив! Вид стесняющегося естественной наготы, абсолютно грязного и мокрого как внутри, так и снаружи Ги-Хуна — искусство! С него бы картины писать, а не вбивать в матрас, как он сам того хочет.        Поддался мужчина только тогда, когда Сон вернулся домой с розовым крафтовым пакетом из секс-шопа. Стыдно ли было? Пожалуй, куда постыднее поимки за кражей конфет до ужина.       Тонкая струйка, напоминающая паутину в лучах утреннего солнца, льется на пальцы Ги-Хуна, обильно смачивая их прозрачной субстанцией. — Знаешь, сегодня я особенно голоден по тебе, Санг-Во, — таинственно, словно черный ловелас , шепчет мужчина, громко щелкая колпачком при закрытии тюбика. — Взаимно, хен. — Я весь день сдерживал свои фантазии. Позволь мне осуществить их. Уверяю, вину заглажу по окончании секса. — Мне не страшно, но твои слова меня настораживают, — предельно честно отвечает мужчина, удобнее устраиваясь на кровати. — Ты зря ерзаешь. Я вынужден поменять твое положение, — бесстыдно диктует правила своей игры Ги-Хун. И выражение лица его переменилось, стало лисьим, хитрым-хитрым.       Не без участия самого Чхо Сон переворачивает его, словно панкейк на сковороде. Мужчина оказывается на животе. Осознание настигло быстро; оно поразило Санг-Во так, как дественника поражает вид стриптизерши. — Разве когда любят, унижают? — выдыхает он, самостоятельно прогибаясь в спине.       Красивые изгибы напоминают прохладные волны. Да и сам Санг-Во походит на пейзаж: крепкие плечи — силуэты многовековых лесных гигантов, линия позвоночника — бархан. — Ты прекрасно знаешь, как я умею любить… О, а ты хорошо подготовился к нашему вечеру, — Сон облизывает сухие губы при виде идеальной гладкости интимной, зачастую недоступной глазу зоны. Одновременно с этим он раскатывает одной рукой презерватив, походящий на леденец в упаковке, по стволу.       Знал бы Ги-Хун каких усилий стоил безупречный вид его партнеру. Наконец, смазка покидает пальцы мужчины. Ее капли красиво текут между ягодиц Чхо. Кожа приятно охлаждается под действием лубриканта.       В их паре принят один доверительный жест, придуманный специально для постельных мероприятий. Перед проникновением партнеры тянут друг к другу руки, чтобы повторить холст «Сотворение Адама». Человек в принимающей позиции, сжимает кисть доминирующего два раза, если готов. Одну руку Чхо сгибает в локте и упирается в нее лбом, вторую отбрасывает назад, пытаясь нащупать теплые пальцы партнера. — Могу ли я войти без подготовки? — спрашивает шепотом, будто озвучивает страшнейший секрет, Ги-Хун.       Вместо ответа Сон чувствует ток, два раза пущенный по венам. Волосы встают дыбом от касания и осознания того, насколько сильно Санг-Во доверяет Ги-Хуну свое здоровье, удобство… (Ну да, а Ги-Хун будто не доверял Санг-Во, засыпая перед финальной игрой?). Итак, он, немного выждав, наводит член ладонью к кольцу мышц.       Крайняя плоть у мужчины «открылась» вовремя, что стало его пошлым предметом гордости: в молодости часами любовался телом, отражаемым зеркалом в ванной. Впрочем, он все еще помнил детские кровавые попытки повзрослеть, сопровождающиеся отрыванием нежной кожи. Наверное, то же самое чувствуют бабочки, когда их лишают крыльев любопытные дети…       Головка уже сочилась жемчужинами предэякулята — до того Сон был возбужден. Мужчина на пробу утыкается пару раз в партнера, размазывая лубрикант по эрогенной зоне — так всегда делал Санг-Во, когда был сверху, поэтому Ги-Хун, словно подражающий взрослому ребенок, повторяет действие. Проходит секунда, и мужчина без особых проблем проникает внутрь.       Чхо выдыхает разгоряченный воздух, напоминающий воспоминание из детства: духовка, свежая выпечка, мать и лучший ученик младшей школы, опаляемый горячими порывами. Абсолютная уязвимость смешивается с неутолимым возбуждением. Отвыкшие от проникновения мышцы тянутся несколько дискомфортно, но мужчины не опаздывают на поезд до другого конца света, поэтому Ги-Хун ждет. Кольцо ощущается Соном, как чересчур маленькая для Алисы кроличья нора из «Алисы в стране чудес». Тесно, жарко, грязно. Хочется еще.       Санг-Во два раза сжимает ладонь партнера, и мужчина толкается вперед, одновременно с этим притягивая к себе любовника за бедра. Их секс — это не телесное, это — душевное. Нет ничего привлекательного в соитии, если оно происходит по велению страсти или алкоголя. Однако, если акт любви сопровождается эмоциями и комплиментами, чувства расцветают, как яблоня по весне. — Двигаюсь? — любезо, точно кучер, спрашивает Ги-Хун. — Да, — порой Санг-Во кажется, что Сон даже у сигареты спрашивает «Могу ли я потушить тебя?» перед бросанием в урну.       Мужчина, чьи длинные волосы будто бы сотканы из звездного сияния и внеземного происхождения шелка, расставив колени чуть шире, входит на две трети. Недолго задерживаясь в таком положении, погружает всю длину полового органа в ребристое, смазанное нутро.       Младшему всегда удавалось почти с первой попытки найти предстательную железу, что размером не больше грецкого ореха, внутри Ги-Хуна. И, откровенно говоря, Сону теперь волнительно: боится слепо таранить стенки, никак не попадая по точке, отвечающей за, банально говоря, удовольствие. Вот у спартанцев хорошо получалось орудовать тараном… Были бы живы, мужчина записался бы на пару уроков.       Санг-Во прикусывает собственные костяшки и думает о том, как сильно болят колени. Отвратительно жесткий матрас. Ги-Хун определенно стащил его из общежития, а деньги спустил на скачки. И ведь сам, невероятно довольный выбором, спит на таком, словно валяется на песке, как львенок. По такой логике, Санг-Во — черепаха. — Ты намеренно глушишь стоны, а? Или это я — мазила? — с ноткой огорчения спрашивает Сон. — Не неси чушь. Я знаю, что у тебя все получ… ч-черт, — ругается Чхо, чувствуя тряску в многострадальных коленях.       Старший победно ухмыляется. Ухмыляется, точно зависящий от наркотиков человек, которому перепало немного дури в дешевом клубе. Ги-Хун толкается вновь, и снова попадает: дрожь партнера выдает его с потрохами. Санг-Во оставляет четкий след от зубов на правой кисти. Ему просто стыдно от того, что еще несколько минут назад он раскрепощенно стонал, доказывая звуками удовольствия то, что ему столь грязный процесс нравится. Чхо почти не больно; больно — это промахнуться мимо гвоздя. Но принимающая позиция с размаху, словно кузнец, бьет по самолюбию и достоинству. — Так не честно, Санг-Во. Я ведь всегда был громким. Решил меня пристыдить, что ли? — набирая скорость, спрашивает с придыханием мужчина.       Партнер еще пару секунд сопротивляется мысли, отбивается от нее, будто кролик задними лапами, а потом… принимает. Челюсти разжимаются, оставляя в покое руку, и теперь выходу звуков ничто не препятствует. Ги-Хун и так возбужден до предела, того и гляди лопнет, как ртутный градусник, но стоны Санг-Во… Нечто похожее он слышал несколько десятков лет назад, когда младший слег с сильнейшей температурой и в беспокойном сне что-то лепетал. Но то было не наслаждение, то было болью. А это…       Член свободно двигается внутри. Подобным образом передвигаются вагоны в метро или подтаявший фруктовый лед в пачке. Скольжение обеспечивает комфорт, тем самым позволяя Ги-Хуну разгоняться до невероятно беглого ритма. Вспотевшая кожа с грязным шлепком соприкасается с разгоряченными ягодицами. Со стороны напоминает звук аплодисментов. Что же, мужчины действительно заслуживают их: не каждый может в полтинник заниматься сексом, как в двадцать.       Санг-Во, неожиданно и для себя в том числе, резко распахивает глаза, словно ставни, когда семя, не в силах более оставаться внутри, стекает по стволу и капает на простыни. Еще и кончил первым… Этот день календаря однозначно назван «Днем позора». — Неужели такой глупец и простак, как я, смог удовлетворить гордость Сан Мун-дона? — ехидно подкалывает Сон. Его теплая аккуратная ладонь ложится на половой орган партнера и начинает ползать кольцом вверх-вниз, выманивая последние брызги. Толчки внутри соотносятся с движениями руки. Экстаз. — Я же уже извинился, — еле-еле проговаривает, сгорая от стыда, Санг-Во. Ему словно бы приходилось каждую букву вылавливать из тарелки супа, чтобы составить предложение.       Мужчина сто и один раз пожалел о сказанных на играх словах. От чувств, прыгающих в груди, точно йо-йо, хотелось выпить яду: смущение, огорчение, страсть… Да даже на самом большом кубике Рубика не найдется столько секторов, сколько испытывал сейчас эмоций Чхо. — Х-хен, — Санг-Во пачкает изящные, длинные, будто прутики на поле, пальцы партнера белым семенем. Невидимый маляр опрокидывает на лицо банку розовой краски, такой румянец определенно долго не спадет. — Блять…       Ги-Хун ругается, два раза попадает по простате, прежде чем застыть, будто горгулья на стене Нотр-Дам-де-Пари. Белая субстанция заполняет презерватив, чуть не соскользнувший с члена, когда Сон предпринял попытку выйти из партнера. Лицо мужчины расслабляется, точно тот — душа, покидающая тело мучающегося больного. — Ты был великолепен. Надеюсь… Я делал все правильно? — ложась рядом с Санг-Во, спрашивает наивно человек-солнце. — Более чем, — Чхо еще не пришел в себя, поэтому произнесенных собой слов не слышит. Легкие шагнули в уши, отчего мужчина слышит исключительно дыхание, а все остальное — вакуум. — Тут немного грязно, — выбрасывая использованную резинку, комментирует Ги-Хун, — но я не могу не сдержать обещание. Выпрямляйся.       Санг-Во с радостью бы сейчас уснул. Даже без гигиенического душа и всяких гелей для ухода за собой. Нега, окутавшая мужчину подобно пледу, каким обычно накрывают траву на пикниках, буквально приковала его к постели.       Он, зажмурившись от жжения в интимной зоне и дискомфорта в пояснице, все-таки устало валится на многообразие простыней, выглядящих, как кулисы роскошного театра. Ги-Хун, целующий любовника в щеку, пахнет, как любовь. Санг-Во ленивым, но мягким взглядом следит за партнером, точно мать, провожающая ребенка в школу. Сон устраивается рядом с Чхо и принимается за массаж, предварительно открыв окно. Начинается дождь. Идеальная атмосфера для них двоих. — М-мх, Ги-Хун, тебе стоит устроиться в массажный салон. — Ни за что. Эти руки созданы лишь для твоих плеч, — Ги-Хун по-глупому очаровательно улыбается. Простите за скудность сравнения, но так и правда улыбаются только коты. Да и мурчит Сон порой также довольно, когда ест блюдо, приготовленное четырьмя руками на одной крошечной кухне. — Теперь я понимаю учителей, которые всегда натягивали тебя на «тройки». К каждому подлижешься, улыбнешься так мило…       Дыхание природы, проникающее в квартиру, контрастирует с теплыми руками на голом теле. В воздухе пахнет сыростью, отдаленно напоминающей старую баночку гуаши. Ги-Хун с видом пианиста давит на позвонки, барабанит где-то, словно дождь. Ему просто тоже хочется… Хочется быть хорошим партнером. Санг-Во по окончании секса всегда приводил Сона в порядок, как пыльную фарфоровую статуэтку. Приносил тому холодную баночку какого-нибудь шипучего напитка из недр холодильника, обязательно отправлял в душ и менял постельное белье! И еще как минимум день Чхо интересовался самочувствием любовника, что особенно льстило Сону. — Хен       Точки намеренно не будет, ведь «хен» — это безграничная прогалина цветущих воспоминаний, зеленых и вечно молодых чувств!.. — Да, Санг-Во? — Спасибо. Люблю тебя       Вы, верно, помните принцип, да? — И я тебя люблю! — довольно громко воскликнул он, будто первоклассник с СДВГ, знающий ответ на вопрос учительницы. — Пойдем в душ? — Вместе? — Ага. Я в твое отсутствие там все почистил и протер. Даже зеркало отмыл — до того скучно было. И стекла кабинки блестят… — хвастается Ги-Хун. Будь у него хвост, мужчина с вероятностью сто процентов взлетел бы от активного виляния.       Хотя-я… Он больше напоминает прикольного зайца с упаковки какао, когда у маскота еще был пропеллер на лбу. — Молодец, хен. Если я усну прям в душе, лови, — смеется Санг-Во, переворачиваясь на бок.       Мужчина привык проявлять любовь в деталях. Знаете, это похоже на то, как художники оставляют на холстах самих себя в лицах случайных незаметных прохожих… Чхо куда легче принести Ги-Хуну голову быка или сто и одну розу, чем первым поцеловать, взять за руку на людях. Но сейчас Санг-Во, несмотря на жар тел, обнимает Сона крепко-крепко. Так соединяют друг с другом кусочки пластилина; так смешивают краски, образующие невероятной дороговизны оттенок. — Эй, давай, вставай, — смеется Ги-Хун. — Иду, иду…       Через минуту другую они, нехотя разрывая тактильный контакт, босыми ногами шлепают до ванной комнаты. Гордо, будто Нил Гейман и Терри Пратчетт на презентации своей книги. И плевать, что писатели были в рубашках, брюках, а не в том, в чем мать родила!       Жизнь возобновляет свой ход: турка варит неизменно ароматный кофе, автобус продолжает путь по затертому до дыр маршруту. Санг-Во держится за место менеджера в букмекерской конторе, как Индиана Джонс за золотой идол, поэтому написать начальнику короткое «Сегодня не приду» не может.       Нагинаться за упавшими бумагами или долго сидеть в кресле все еще неудобно, но Ги-Хун, появившийся на пороге здания, точно волшебник, определенно скрасил настроение. В последнее время главный игроман Сеула появляется в конторе по ставкам совершенно не для проигрыша денег. Он здесь, чтобы занести любовнику обед и корявый рисуночек на желтом квадратном стикере. — Ну хоть одну-у ставку? — все же умоляет Ги-Хун человека по ту сторону стойки. — Нет. У меня зарплата только через две недели. Ты на что жить собрался? — казалось, даже галстук Санг-Во зашипел подобно гремучей змее, обмотавшейся вокруг шеи. — Пф, да всегда же прорывались как-то!.. — Ага, потому что я сверхурочные брал, — поправляя очки, тихо произносит мужчина. Они уже привлекли излишнее внимание к себе. — Чего пришел-то? Денег надо? — А вот и нет! Продолжаю свою маленькую традицию. Купил в той пекарне сэндвич, что ты давно хотел попробовать. Апельсиновый сок и… пополнение в твою коллекцию рисунков на рабочем столе. — Откуда деньги? — серьезно спрашивает Санг-Во. — Чжон-Бэ долг вернул. Ладно, пойду на оставшиеся куплю ингридиенты для ужина. Ты нормально себя чувствуешь? Вот и замечательно, давай, хорошего дня!       Новые философы будут писать новые книги. Новые кони будут принимать участие в новых забегах. А новые дни продолжат дарить Ги-Хуну и Санг-Во новые поводы любить друг друга. Вот кого стоило бы помещать на вкладыши жевательной резинки «Love is…». Вдумайтесь только: «любовь — это скрываться от налоговых служб», «любовь — это питаться лапшой целую неделю, потому что кто-то слил все деньги на ставки»! Красиво же?!       Их счастье любит гулять по глухим районам, обжигаться о сковороду, на которой готовится панкейк, и трахаться. Их счастье ненавидит тишину.

***