Неженки

Вовка непривычно долго сражается с неподатливым замком. Обычный приём — надавить на ключ и одновременно повернуть его немного влево, а потом резко вправо — не работает, и Вовка наконец жмёт на кнопку звонка. Шлёпанья преступно босых ног, сопровождаемого грозным требованием немедленно надеть тапочки, не слышно. Получается, никого нет дома. Вовка вздыхает и снова кидается в бой с замком. Побеждает. Вытряхивается из куртки, запинывает кеды в угол рядом с вышеупомянутыми тапочками. Смотрит на отцовские ботинки, аккуратно стоящие рядом с Максовыми убитыми дутиками, слушает шум чайника из кухни. Спрашивает: — Трудно было открыть? — У тебя есть ключи, — отвечает из кухни отец. Вовка пожимает плечами, подхватывает рюкзак и топает прямиком в их с Максом комнату. Раз матери дома нет, руки можно не мыть. Макс валяется на кровати, отвернувшись к стенке. — Привет пигмеям, — говорит Вовка. Макс не возмущается и не вопит про Вовку-морковку. Вовка вглядывается в его вихрастый затылок, в изгиб шеи, в линию плеч — и вдруг всё понимает. — Эй, — говорит он и собирается присесть на краешек кровати. — Не вздумай его жалеть, — предупреждает из кухни отец. Вовка всё равно накрывает тонкую шею брата ладонью, ерошит кудряшки. Из коридора немедленно доносятся шаги отца. Вовка отступает на собственную кровать и вытряхивает из рюкзака «Преступление и наказание». Макс зарывается лицом в подушку. Отец заглядывает в комнату. Макс судорожно всхлипывает, обнимая подушку. Отец раздражённо цыкает. Вовка раскрывает «Преступление и наказание». Витиеватые предложения скользят мимо, не окрашиваясь смыслом. — Развёл трагедию, — говорит отец. — Можно подумать, его убили. Вовка стаскивает очки и старательно протирает стёкла краем плюшевого покрывала. Макс приглушённо ревёт в подушку. — Что ты за неженка такой, — укоризненно говорит отец и уходит обратно на кухню, не дождавшись ответа. Вовка снова надевает очки. Глаза перескакивают со строчки на строчку, но письмо матери Раскольникова никак не желает наполняться смыслом. Макс сползает с кровати и шлёпает босиком через комнату. Вовка так и замирает, ожидая окрика: «Тапки надень немедленно!» Но матери дома нет, а отцу плевать на тапки. Он гремит посудой на кухне и насвистывает себе под нос. Макс забирается на Вовкину кровать, подкатывается под бок, прижимается мокрым носом к рёбрам. Вовка помнит отцовское предупреждение, но всё равно не гонит Макса с кровати. Даже наоборот — приобнимает одной рукой. Помнит: когда его вот так убивали, не к кому было пойти ни за защитой, ни за утешением. Отец снова заглядывает в комнату минут через десять. Вовка не убирает руку. — Даже не ремнём порол, — сердито говорит отец. — Всего-то линейкой хлопнул пару раз. Он почему-то не понимает, что в наказаниях физическая боль почти никакой роли не играет. Когда тебя силой раздели и разложили, какая разница, чем будут бить? Ты уже растоптан и уничтожен, нет тебя. — Уже ни следа не осталось, — говорит отец. Макс плотнее прижимается к Вовке, будто боится, что отец его снова заголит, чтобы продемонстрировать свою правоту. Вовка хочет сказать, что следы остались навсегда, ничем их не выведешь. Вовка молчит и крепче прижимает к себе Макса. Отец уходит на кухню. — Вов, а расскажи про того графа, который из тюрьмы убежал, — сквозь заложенный нос и Вовкину рубашку просит Макс. Вовка закрывает «Преступление и наказание» и вполголоса начинает: — В общем, жил-был один моряк, которого звали Дантес. Однажды его подставили… Вовка увлекательно живописует рытьё подкопа, когда в комнату снова заходит отец. — Идите ужинать, я картошку пожарил, — говорит он. Вовке вообще-то очень хочется есть, но Макс ёрзает и поплотнее прижимает его к кровати. — Мы попозже, — говорит Вовка. — Да можете голодать, мне-то что, — раздражённо отвечает отец. Он снова уходит на кухню и оскорблённо гремит там тарелками. Он всегда так — обижается на обиду. Наверное, это из-за того, что он сам не видит в порке никакого унижения. Ну, наказал, раз было за что, чего дуться-то? А ещё он, может быть, догадывается, что делает что-то не так, и поэтому злится. Никому ведь не нравится быть неправым. Вовка молча гладит Макса по горячей от обиды и рыданий макушке. — Вов, а давай убежим, — шепчет Макс.