Однажды

Свинцовое небо Сеула нависло над городом, предвещая вечерний дождь. У Ён стоял в глухом переулке, тяжело дыша. Воздух был наполнен едким коктейлем запахов: мокрый асфальт, ржавчина и медный привкус крови — не его, а того типа, что сейчас корчился у его ног. Всё было кончено быстро и эффективно. Ещё один «заказ» выполнен. Ещё один урок преподан. Он вытер костяшки пальцев о брюки, чувствуя знакомое онемение в руке — это было хорошее онемение, признак отлично проделанной работы. Он уже собирался уходить, когда в кармане завибрировал телефон. Не обычный звонок, а специфическое, отключённое от всех уведомлений приложение для обезличенной переписки. Он купил этот «сгораемый» номер неделю назад, и им пользовался лишь для дел. Никто не должен был ему писать. Скептически хмыкнув, он достал телефон. На экране горело одно сообщение от незнакомого номера. Неизвестный: Неплохо дерёшься. Но левый хук мог бы быть короче. Слишком широко замахиваешься. У Ён замер. Его пальцы сжали аппарат так, что стекло затрещало под давлением. Кто это? Свидетель? Полиция? Конкурент? Он оглядел переулок — пусто. Камер поблизости не было. Адреналин, который уже начал отступать, с новой силой ударил в голову. Он резко набрал ответ.

Он: Ты кто?

Ответ пришёл почти мгновенно. Неизвестный: Зритель. С интересной жизненной позицией. И, как я уже сказал, с конструктивной критикой.

Он: Что тебе надо?

Неизвестный: Пока? Ничего. Просто оценил искусство. У тебя в этом есть… стиль. Жестокий, но честный. У Ён не знал, что чувствовать. Это была ловушка? Но какая-то странная. Кто-то, кто видел драку, не пытался его остановить или сдать, а вместо этого начал раздавать советы по технике ударов. Это было настолько абсурдно, что даже отвлекло его от привычного пост-драчного отупения.

Он: Советы оставь при себе.

Неизвестный: Как знаешь. Но если передумаешь — я знаю ещё парочку уродов, с которыми было бы хорошо разобраться. Местных «звёзд», которые думают, что им всё позволено. Информация чистая. И на этом всё закончилось. Неизвестный больше не писал. У Ён просидел полчаса на корточках в том же переулке, вглядываясь в экран, ожидая подвоха. Но его не было. Только это странное, призрачное сообщение повисло в истории чата, как неразгаданная головоломка. Прошло три дня. У Ён почти забыл о том инциденте, погружённый в свои обычные дела: школа, зал, редкие вылазки по «заказам». Он сидел у себя в комнате, в сотый раз пересматривая записи своих боёв, пытаясь найти те самые огрехи в технике, на которые указал таинственный незнакомец. И снова это сообщение. На этот раз — ссылка на видео. У Ён колебался секунду, потом всё же кликнул. Это было видео с камеры наблюдения какого-то клуба. На нём здоровенный детина, явно под кайфом, зажимал в углу девушку, которая отчаянно пыталась вырваться. Качество было плохим, но отвратительная ухмылка на его лице виделась отчётливо. К видео было прикреплено сообщение. Неизвестный: Чан Минхо. Сын местного бизнесмена. Любит «поиграть» с теми, кто не может дать сдачи. Два нераскрытых дела о нападении. Полиция закрывает глаза за папины деньги. Его клуб — «Фантом», каждый четверг. У Ён смотрел на видео. Он видел страх в глазах девушки. Видел беспомощность. И в его груди закипело что-то знакомое — холодная, праведная ярость. Это был именно тот тип «уродов», которых он ненавидел больше всего. Тех, кто пользовался силой против беззащитных.

Он: Почему ты мне это скидываешь?

Неизвестный: Потому что ты — единственный, кто может дотянуться до таких, как он. Полиция? Смешно. А ты… ты — последняя инстанция. Считай это общественно полезной работой. В ту ночь Чан Минхо узнал, что такое настоящий страх. У Ён нашёл его у чёрного входа клуба. Драка была короткой. Без зрителей, без камер. Только тычки, хрипы и тихие, но твёрдые слова У Ёна на ухо: «Больше — никогда. Ни к кому. Понял?» Вернувшись домой, он отправил единственное сообщение.

Он: Сделано.

Ответ пришёл почти сразу. Неизвестный: Знаю. Спасибо. И тут же, будто спохватившись, пришло второе сообщение. Ссылка на дурацкий, смонтированный видос, где котик пытался прыгнуть на шкаф и падал, забавно переворачиваясь в воздухе. Неизвестный: Чтобы снять напряжение. У меня на это нюх. У Ён, к своему собственному удивлению, фыркнул. Звук вышел резким, непривычным в тишине его комнаты. Он не смеялся. Но уголок его губ дрогнул. Он сохранил видео с котиком. Так началось их странное, цифровое сосуществование. «Неизвестный», которого он в голове уже окрестил Тенью, стал его личным информатором и… странным виртуальным другом. Их общение не было тёплым или душевным. Оно было колким, циничным и до неприличия прямым. Тень скидывала ему информацию о настоящих подонках — о учителе, берущем взятки за оценки и домогающемся учениц; о группе старшеклассников, систематически травящих инвалида; о мелком рэкетире, обирающем владельцев маленьких лавочек. И У Ён разбирался с ними. Каждый раз — быстро, жёстко, без лишнего шума. А между этими «заказами» текли их странные беседы. Тень: Сегодня видел, как парень час выбирал кофе в автомате. ЦЕЛЫЙ ЧАС. У меня возникло желание закричать ему в ухо, просто чтобы посмотреть, взлетит ли он до потолка.

Он:Слабак. Надо было подойти и пнуть автомат. Решение пришло бы быстрее.

Тень:Философия простого человека. Уважаю. Но мой метод веселее. Или:

Он: В зале новый тренер. Орёт, как резаный. Говорит, что моя стойка — говно.

Тень:А она что, не говно? На прошлом видео ты стоял, как жираф на льду.

Он:У тебя есть диплом тренера по ММА?

Тень:У меня есть глаза и доступ к YouTube. Этого достаточно, чтобы видеть твои косяки. Кстати, скину тебе ролик, как правильно делать «тейкдаун». Посмотри, неуч. Он смотрел. И иногда, очень редко, применял. И это работало. Они ни разу не спросили друг у друга ни имени, ни возраста, ни пола. Для У Ёна Тень была безликим голосом в его телефоне — остроумным, язвительным, с идеальным чутьём на человеческую гниль и неожиданной слабостью к глупым гифкам с животными. Он был Клинком — тем, кто физически воплощал правосудие, которое они вместе вершили. Они жаловались друг другу на окружающих. У Ён — на тупых одноклассников, которые не могли решить простейшее уравнение. Тень — на «куриц» в своём окружении, которые только и делали, что обсуждали чужие наряды и сплетничали. Тень: Иногда я думаю, что человечество — это ошибка эволюции. Сегодня подслушала разговор двух девушек. Они двадцать минут спорили, какой фильтр в Instagram лучше скрывает прыщик. ДВАДЦАТЬ. ГРЁБАННЫХ. МИНУТ.

Он: А я сегодня видел, как взрослый мужик плакал из-за того, что уронил хот-дог. Может, ты и прав.

Тень:О, мы становимся циничными вместе. Это мило. Как у настоящих друзей. Слово «друг» повисло в воздухе. У Ён отложил телефон. Друг? У него не было друзей. Были товарищи по залу, с которыми он иногда пил после тренировки. Были клиенты. Но друг… Друг — это тот, кому ты доверяешь. А он доверял Тени. Странное, безоговорочное доверие, возникшее из ниоткуда. Он доверял ей информацию, которая могла его уничтожить. Он доверял ей свои слабые места, маскируя их под колкости.

Он: Сегодня облажался. Пропустил удар в челюсть. Болит.

Тень: А я тебе говорила про защиту! Дубина. Держи гифку с енотом, который упал в мусорный бак. Напоминает тебя в тот момент.

Он: Иди ты.

Тень: Мило. Теперь возьми ссылку на пластырь с единорогами. Для твоего мужского эго. Он покупал эти пластыри. И клеил. Тайком. Иногда их разговоры затягивались далеко за полночь. Они не говорили о личном. Не было «как твои дела?» или «что ты чувствуешь?». Они говорили о абстрактном. О несправедливости мира. О тупости системы. О книгах, оказывалось, Тень запоем читала антиутопии. О музыке — У Ён предпочитал тяжёлый агрессивный рок, Тень — мрачный инди-фолк. Они спорили до хрипоты, кидая друг в друга аргументы, как гранаты. Тень: Твоя музыка — это просто шум, чтобы заглушить собственные мысли.

Он:А твоя — нытьё уставших богатых деток, у которых нет реальных проблем.

Тень:Жестко. Но, возможно, справедливо. Ладно, признаю, один твой трек мне даже нравится. Тот, что с гитарным рифом в середине.

Он:…Мне тоже одна твоя песня не противна. Та, где девушка поёт про горящий город.

Это было максимальным проявлением нежности в их общении. Признание, что вкус другого человека не совсем отвратителен. Прошло несколько месяцев. У Ён изменился. Он всё так же был замкнут и колюч в реальной жизни. Но теперь у него был свой личный саркастический демон в телефоне, который не давал ему окончательно погрузиться во тьму. Тень стала его якорем. Она высмеивала его излишнюю жестокость, одобряла его «акции» против настоящих мерзавцев и всегда, всегда была на связи. Он ловил себя на том, что ждёт её сообщений. Что скучает по их словесным баталиям. Однажды ночью, после особенно изматывающей драки с группой наркодилеров, которые торговали у школ, он сидел на полу в своей комнате. Тело ныло, разбитая губа пульсировала. Он был один. Как всегда. Взял телефон.

Он: Жизнь — дерьмо.

Он не ожидал быстрого ответа— была глубокая ночь. Но ответ пришёл через минуту. Тень:Новость из разряда «вода мокрая». Конкретизируй.

Он:Просто всё. Иногда думаю, что всё это бессмысленно. Бью одного, приходят десять других.

Тень:А, у тебя кризис цели. Мило. Слушай сюда, Клинок. Мир — это огромная, вонючая куча мусора. Но мы с тобой — два мусорщика. Мы не можем убрать всю свалку. Но мы можем выносить по одному особенно вонючему пакту за раз. И знаешь что? От этого становится чуть менее вонюче. В этом и есть смысл. У Ён читал эти строки снова и снова. «Два мусорщика». Грубо. Цинично. Но… честно. И в этой честности была какая-то странная, исковерканная надежда. Тень: И чтобы ты не зацикливался на глупостях, держи. Мой личный антидепрессант. Пришло видео. На этот раз не с котиком. Это было видео с камеры наблюдения, которое он ей когда-то отправил — как тот самый Чан Минхо, избитый, сидел на земле и плакал, жалуясь своему другу по телефону, что его «никто не любит». Тень: Вот видишь? Ты не только караешь, но и даёшь ценные жизненные уроки. Возможно, ты скрытый педагог. У Ён рассмеялся. Настоящим, громким, немного истеричным смехом, который эхом разнёсся по пустой комнате. Он смеялся до слёз. До боли в рёбрах. Впервые за долгие месяцы он чувствовал, что он не один в своей войне с этим дерьмовым миром. У него есть союзник. Призрачный, анонимный, но идеально подходящий. Он не знал, кто скрывается за ником Тень. Девушка? Парень? Взрослый? Сверстник? Это не имело значения. Важно было то, что в цифровом пространстве, среди кодов и шифров, он нашёл единственного человека, который понимал его без лишних слов. Клинок и Тень. Два одиноких острова, построивших между собой мост из колкостей, гифок и тихой, никому не ведомой взаимной поддержки. И пока этот мост существовал, У Ён знал — он продержится. Он выживет.

***

Дождь за окном был идеальным саундтреком для их беседы. У Ён лежал на кровати, уставившись в потолок, его пальцы механически листали переписку с Тенью. Сегодняшний «заказ» был тяжёлым — не физически, а морально. Он разбирался с отцом-тираном, который поднимал руку на жену и ребёнка. После таких дел внутри оставалась грязная, липкая пустота. Его телефон завибрировал. Тень. Тень: Держи досье на следующего клиента. Мудак-преподаватель, заваливает студентов за отказы. Видео и аудио прилагаются. Он открыл вложение. Первый файл был тем, что нужно — запись с диктофона, где голос преподавателя откровенно требовал денег. Второй файл был помечен как «список пострадавших». У Ён щёлкнул по нему, ожидая увидеть перечень имён. Но открылся не txt-файл, а документ Word с яркой, почти вызывающей шапкой: «Социологическое исследование: “Культура молчания” в современных школьных коллективах». А ниже, под заголовком, стояло имя и фамилия, от которых у У Ёна перехватило дыхание: Автор: Ким Юна, 11-А класс Научный руководитель: ... У Ён не читал дальше. Он просто смотрел на эти слова, пока они не начали расплываться перед глазами. Ким Юна. Это имя было прекрасно знакомо. Весь школьный поток знал её. Дочь влиятельных родителей, лицо школьного совета, та самая девушка, что всегда была безупречна — от идеальной укладки до холодного, оценивающего взгляда. Она была олицетворением всего того, что он презирал: привилегированности, фальши, жизни по шаблону. И эта девушка была Тенью? Его Тенью? Язвительным, остроумным циником, который скидывал ему гифки с пандами и советы по правильному нокауту? Его единственным другом? Мозг отказывался складывать эти два образа воедино. Принцесса в башне из слоновой кости и анонимный мститель, вершащий правосудие из тени. Это была какая-то насмешка. Он пролистал их переписку. Вот она язвительно комментирует его стойку. Вот она скидывает ему смешной мем про его «суровое» выражение лица с подписью «пытается выглядеть грозно, а сам котёнок». Вот они спорят о книгах, и она разносит в пух и прах его аргументы, заставляя его злиться и… уважать её. Всё это была она. Ким Юна. Адреналин ударил в виски. Это была не радость от разгадки. Это было чувство предательства. Глупое, иррациональное, но всё сжимающееся в комок ярости. Она что, всё это время смеялась над ним? Над тем, как легко он повелся на её удочку? Она, сидя в своём идеальном мире, решила поиграть в благородного мстителя, используя его как свой молот? Он не стал писать в их анонимный чат. Это было бы слишком просто. Он нашёл её номер в общем школьном чате, который всегда игнорировал. Его пальцы дрожали, когда он набирал сообщение.

У Ён: Ну привет.

Он представил, как она, наверное, сидит где-нибудь в кафе с подружками, увидит сообщение от незнакомого номера и с лёгким раздражением удалит его. Но он знал, что она его не удалит. Потому что она знала его номер. Она знала, кто такой У Ён. Она следила за ним. Он подождал минуту. Никакого ответа. Тогда он отправил второе сообщение, всего одно слово.

У Ён: Тень.

В это время Юна сидела в школьной библиотеке, уткнувшись в ноутбук. Она дорабатывала тот самый проект, случайно отправленный У Ёну. Её мысли были далеко — она анализировала последний «выход» Клинка, размышляя, не слишком ли он рисковал. Телефон лежал на столе на беззвучном режиме. Когда экран загорелся от первого сообщения «Ну привет», она лишь скользнула по нему взглядом. Спам. Или ошибка. Но когда через минуту пришло второе сообщение, состоящее из одного-единственного слова, мир вокруг неё замер. Тень. Лёд пробежал по её спине. Никто. Никто в этом мире не знал, что она Тень. Никто, кроме одного человека. Клинка. Она медленно, будто боясь раздавить хрупкий экран, взяла телефон в руки. Номер был незнакомым, но… она открыла школьную базу данных в другом окне. Быстрый поиск. И она увидела имя, привязанное к этому номеру. Кан У Ён. У неё перехватило дыхание. Не просто какой-то парень. А он. Угрюмый, замкнутый Кан У Ён, который всегда ходил с синяками, никогда не улыбался и чей взгляд мог заморозить кровь. Тот, на кого она в коридорах смотрела с привычным, натренированным презрением, потому что так было проще. Потому что он был полной её противоположностью — грубым, неотёсанным, живущим по каким-то своим, непонятным ей законам. И этот человек был Клинком. Тем, чьи язвительные ответы заставляли её улыбаться в пустой комнате. Тем, чья странная, исковерканная честность стала для неё глотком свежего воздуха в мире лжи и условностей. Тем, кому она доверяла свои самые тёмные мысли и наблюдения о несправедливости этого мира. Она чувствовала, как горит лицо. Это был не страх разоблачения. Это был стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд. Он видел её. Настоящую. Без всех этих масок идеальной ученицы и стервы. Он видел её цинизм, её ярость, её уязвимость, которую она позволяла себе только в цифровом пространстве. И теперь У Ён знал, что всё это время за этой «настоящей» скрывалась Ким Юна — та, кого он наверняка презирал больше всех. Она сжала телефон так, что пальцы побелели. Что ей делать? Игнорировать? Сделать вид, что это не она? Стереть всю их переписку, удалить номер, забыть всё, как страшный сон? Но она не могла. Потому что Клинок… У Ён… стал ей дорог. Его грубоватая забота, скрытая под насмешками. Его нежелание сдаваться. Его молчаливое согласие быть её «мусорщиком». Она подняла голову и встретилась с собственным отражением в тёмном экране монитора. И увидела там не уверенную в себе Юну, а напуганную девушку, чья тщательно выстроенная крепость дала трещину в самый неподходящий момент. Она медленно набрала ответ. Всего два слова. Юна: Это я. И отправила, чувствуя, как с каждым ударом сердца в груди расцветает паника. Теперь всё было в его руках. Он мог уничтожить её. Или… Или что? Она даже не могла предположить, что может быть после этого «или».

***

На следующий день в школе воздух казался гуще обычного. Юна прошла через главные двери, чувствуя себя так, будто на неё приклеили невидимую мишень. Каждый взгляд, каждый шёпот за спиной заставлял её вздрагивать. Она старалась держаться своего обычного, холодного и неприступного вида — прямой стан, высоко поднятый подбородок, безразличный взгляд, скользящий по стенам. Но внутри всё было скомкано в один тугой, болезненный узел. Она надеялась, что не встретит его. Что он проигнорирует её. Или, на худой конец, всё решится парой сообщений. Но надежды рухнули, когда на большой перемене Юна, выходя из кабинета химии, увидела его в дальнем конце коридора. У Ён стоял, прислонившись к стене у окна. Он не смотрел по сторонам, не болтал с кем-то. Его взгляд, тяжёлый и прицельный, был устремлён прямо на неё. В его глазах не было ни капли любопытства или замешательства. Только холодная, отточенная ярость. Сердце Юны упало куда-то в пятки, а потом выпрыгнуло в горло, забившись в истеричном ритме. Инстинкт кричал одно: "Беги!". Она резко развернулась и пошла в противоположную сторону, стараясь не ускорять шаг, чтобы не выдать панику. Юна не успела сделать и десяти шагов, как сильная рука схватила её за предплечье выше локтя. Хватка была железной, почти болезненной, не оставляющей шансов на сопротивление. — Стоять, — его голос прозвучал у неё над ухом низко и глухо, без всяких эмоций. Она попыталась вырваться, но это было бесполезно. У Ён не просто держал её — он развернул и поволок за собой по коридору, не обращая внимания на окружающих. Шёпот стал громче. Кто-то ахнул. Кто-то достал телефон. Юна чувствовала, как горит лицо от унижения и страха. Она, Ким Юна, которую все боялись и уважали, которую никто не смел тронуть, сейчас была как щенок на поводке у самого мрачного и опасного парня в школе. Он зашвырнул её в первую же попавшуюся пустую комнату — оказалось, это была подсобка для уборочного инвентаря. Дверь с грохотом захлопнулась, погрузив их в полумрак, пахнущий хлоркой и пылью. У Ён закрыл дверь на щеколду, как бы говоря, что она никуда не денется. Он отпустил её руку, и Юна отшатнулась к стене, потирая занемевшее место. Кан же встал между ней и выходом, заслонив собой дверь. Его грудь тяжело вздымалась, но не от физической усталости, а от сдерживаемой ярости. — Ну что? — Его голос сорвался на крик, эхом отразившись в маленьком помещении, — объясняй, сука! Юна сжалась, глядя на него широко раскрытыми глазами. Она видела, как скулы на его лице напряглись, как сжались кулаки. — Зачем? — Он продолжил, делая шаг вперёд. Юна инстинктивно прижалась к стене сильнее, — зачем ты это делала, а? Писала мне? Следила? Что, скучно было в своей золотой клетке? Решила поиграть в благородную мстительницу, а для роли молотка выбрала самого отбитого ублюдка в школе?! У Ён был так близко, что она чувствовала исходящее от него тепло и запах — не сигарет, как она ожидала, а просто чистого, агрессивного мужского тела. — Я… — её голос дрогнул и сорвался в шепот. Она попыталась сглотнуть ком в горле, — я не играла. — ВРЁШЬ! — Он рявкнул, и его рука резко взметнулась вверх. Юна зажмурилась, инстинктивно подняв руки к лицу, ожидая удара. Удара, который знала, что заслужила своим лицемерием. Но его не последовало. Она услышала глухой стук — У Ён со всей силы ударил кулаком по металлической полке рядом с её головой. Полка задрожала, с неё посыпались какие-то предметы. Она медленно открыла глаза. Его рука всё ещё была сжата в кулак, прижата к полке. Он тяжело дышал, глядя на неё с такой ненавистью и болью, что ей стало физически нехорошо. — Я не играла, — снова прошептала она, и на этот раз в её голосе послышались слёзы. Она ненавидела себя за эту слабость, но не могла сдержаться, — я… я видела, как ты однажды. Во дворе. Ты защитил того первоклашку, которого обижали старшие. Просто так. Никто тебя не просил. Он смотрел на неё, не мигая, его гнев, казалось, немного поутих, уступив место холодному недоумению. — И что? — Прошипел он, — сделала вывод, что я идеальный инструмент? — Нет! — Она покачала головой, и слёзы, наконец, потекли по её щекам, оставляя горькие дорожки. Юна даже не пыталась их смахнуть, — я увидела, что ты… настоящий. В этом мире сплошной лжи и масок ты был… настоящим. И я подумала… — она замолчала, подбирая слова, — я подумала, что если кто-то и сможет что-то изменить, так это ты. А я… я могу лишь смотреть и фиксировать. Я могу только словами. А ты — действиями. Юна посмотрела прямо на него, и в её мокрых глазах не было ни капли привычного высокомерия. Только отчаянная, голая правда. — Ты был прав, — голос её снова дрогнул, — я лицемерка. Я трусиха. Я ношу эту маску идеальной Юны, потому что иначе просто сломаюсь. А с тобой… с моим Клинком… я могла быть собой. Циничной, злой, язвительной. Могла говорить то, что думаю, не боясь осуждения. Ты стал… — она сглотнула, — …моим единственным другом. Последние слова она прошептала так тихо, что он едва расслышал. Но они прозвучали громче любого крика. У Ён стоял, глядя на неё. На эту дрожащую, плачущую девушку в дорогой, идельно выглаженной форме, которая только что призналась ему в том, что он был для неё единственным островком правды в море лжи. Его ярость угасла, оставив после себя лишь горький осадок и странную, щемящую боль в груди. Он всё ещё видел перед собой Ким Юну — ту, кого он презирал. Но теперь он видел и Тень — ту, кого он ценил. И эти два образа смешались, создавая невыносимую, противоречивую картину. Он медленно опустил руку, разжал кулак. На костяшках проступила ссадина от удара по полке. — Сука, — тихо выдохнул он, отворачиваясь и проводя рукой по лицу. В душной, пыльной подсобке воцарилась тишина, нарушаемая лишь её прерывистым дыханием и его тяжёлым, ровным вздохом. Стена между ними треснула. И теперь им обоим предстояло решить, что они будут строить на её руинах.

***

Первые два дня были самыми тяжёлыми. Анонимный чат, обычно такой молчаливый и деловой, взорвался отчаянными сообщениями. Тень: Прости. Пожалуйста, прости. Я не хотела тебя обманывать. Тень: Я должна была сказать. Я знаю. Я просто... боялась. Тень: Ты же понимаешь, почему я не могла? Скажи, что понимаешь. У Ён читал их. Каждое. Его палец заносился над клавиатурой, чтобы ответить что-то резкое, язвительное, чтобы выплеснуть всю свою обиду и ощущение предательства. Но он стирал написанное. Что он мог сказать? Что он чувствовал себя дураком? Что его единственный друг оказался иллюзией? Что всё это время общался с девчонкой, которая даже во время их переписки смотрела на него, как на отброса в реальной жизни? На третий день тон сообщений изменился. В них появились стальные нотки. Тень: И что? Ты просто собираешься игнорировать меня? Как ребёнок? Тень: Мы были командой. Я думала, ты выше этого. Выше школьных предрассудков. Тень: Я всё ещё тот же человек. Просто у меня теперь есть лицо, которое тебе не нравится. Он почти ответил на это. Её слова попали в цель. Да, он вёл себя как ребёнок. Но мысль о том, что все их разговоры, все её подколки и редкие моменты странной, цифровой близости были с ней, с Ким Юной… это было как ножом по стеклу. К пятому дню сообщения прекратились. Последнее было простым и окончательным. Тень: Поняла. Ты не можешь этого принять. Хорошо. Не буду тебе мешать. И всё. Тишина. Та самая тишина, которую он якобы хотел, обрушилась на него со всей своей гнетущей тяжестью. У Ён боролся сам с собой. Его жизнь разделилась на «до» и «после». «До» — это когда у него был свой личный саркастический демон в телефоне. Когда он мог написать «Жизнь — дерьмо» и получить в ответ гифку с упавшим енотом и язвительный комментарий, который странным образом заставлял всё выглядеть не так уж плохо. Когда он чувствовал, что он не один в своей войне с этим идиотским миром. «После» — это пустота. Кан ходил в зал, бил грушу до седьмого пота, но даже адреналин не мог заглушить чувство потери. Он видел Юну в школе. Она больше не пыталась встретиться с ним взглядом. Ким прошла мимо него однажды, и её лицо было идеальной, отполированной маской безразличия. И это злило его ещё сильнее. Потому что знал, какая буря может скрываться за этим спокойствием. Он видел эту бурю. И он по ней скучал. Чёрт возьми, скучал по ней. По её уму. По её едкому сарказму. По её глупым видосам, которые тайком сохранял. Она стала ему дорога за эти два месяца. Настоящим другом. И тот факт, что этот друг оказался девчонкой, которую он считал пустой и самовлюблённой, не отменял этих двух месяцев. Это лишь делало всё невыносимо сложным. Прошла неделя. Целых семь дней гнетущего молчания. У Ён сидел у себя в комнате, в сотый раз пересматривая их переписку, и понял, что проиграл. Его гордость, его принципы, его ненависть к её «фальшивому» я — всё это оказалось слабее, чем потребность в том единственном человеке, который понимал его без лишних слов. Он был слабакои. Он это признавал. И ему было наплевать. Стиснув зубы, У Ён набрал сообщение. Не в анонимный чат. Прямо на её номер.

У Ён: Завтра после уроков. Крыша. Нам нужно поговорить.

***

Юна уже была там, когда он поднялся. Стояла у парапета, закутавшись в дорогое пальто, и смотрела на город. На его стук дверью обернулась. Её лицо было невозмутимым, но в глазах он прочитал всё — страх, надежду, настороженность. Он подошёл и остановился в паре метров, засунув руки в карманы. — Ну? — Её голос прозвучал ровно, без эмоций, — что ты хотел? Решил лично сообщить, насколько я отвратительна? — Я не могу, — выдохнул он, игнорируя её колкость. Она фыркнула. —Что, даже подойти поближе не можешь? Заразишься моей фальшью? — Не могу без этого всего, — он мотнул головой, словно указывая на невидимый чат между ними, — без твоих дебильных подъёбов. Без твоих видосов. Без советов, как мне бить правильно, хотя сама в жизни кулаком ни разу не махала. Без... без того, чтобы было с кем поговорить. Он видел, как изменилось её выражение лица. Маска затрескалась, обнажив чистое, незащищённое удивление. — Ты... ненавидишь меня, — тихо сказала она, но уже без прежней едкости. — Да! — Он взорвался, сделав шаг вперёд, — ненавижу! Ненавижу ту, кем ты притворяешься здесь, в школе! Но та, что в телефоне... — он замолчал, пытаясь совладать с голосом, — я по той скучаю. И я не знаю, что с этим делать. Как совместить эти две картинки в голове. Он выдохнул и закончил уже почти шёпотом: —Ты правда была единственным... другом. Юна смотрела на него, и Кан видел, как по её щекам медленно скатываются слёзы. Она даже не пыталась их смахнуть. — Я не притворяюсь, — прошептала она, — я выживаю. «Та» в школе и «та» в телефоне — это обе я. Просто... части одной меня. И ту, что в телефоне, я показывала только тебе. Она сделала шаг навстречу. —Я тоже не могу больше. Эти семь дней были адом. Я думала, что потеряла тебя. По-настоящему. Они стояли друг напротив друга, и стена между ними, которую они так старательно возводили неделю, наконец рухнула, рассыпалась в прах. — Ладно, — У Ён тяжко вздохнул, — забудем. Ты — всё ещё заноза в заднице, но... моя заноза. А я... — он грубо вытер ладонью подбородок, — ...видимо, твой единственный друг-садист. Команда? И тогда она, не в силах сдержать наплыв эмоций, закрыла расстояние между ними за два шага и крепко, по-настоящему обняла его, уткнувшись лицом в его грудь. — Идиот, — её голос был глухим от слёз, но в нём слышались смех и безумное облегчение, — самый тупой, упрямый и лучший идиот на свете, — Юна отстранилась, всё ещё держа его за рукава, и посмотрела ему в глаза, сияя сквозь слёзы, — ты стал для меня самым важным человеком. Единственным. И если ты снова затрёшься в свою раковину, я найду способ взломать твой мозг и заспамить его гифками с тупыми котами пока ты не поймёшь, что я тебя не отпущу. У Ён фыркнул, и уголки его губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. —Попробуй только. У меня антивирус поставлен. —На твои мозги никакого антивируса не хватит, — парировала она, наконец отпуская его. Они стояли так, пока ветер на крыше не стал пронизывающим. Два одиноких острова, нашедших друг друга сквозь шторм непонимания и обиды. Их дружба не была идеальной. Она была полна шрамов, нестыковок и ядовитых шпилек. Но она была настоящей. И теперь, когда все карты были открыты, она могла стать только крепче. В конце концов, что может быть прочнее связи, скреплённой взаимным цинизмом и угрозами заспамить друг друга гифками?

***

Комната У Ёна пахла, как обычно, чаем, чистящим средством и лёгким шлейфом табака, который он, несмотря на все протесты Юны, продолжал выпускать в открытое окно. Она сидела на его стуле, вращаясь из стороны в сторону, а он полулёжа на кровати, уставившись в потолок. Шёл уже третий час их ничегонеделания. — Я заключаю, что ты — самое скучное существо на планете, — объявила Юна, переставая крутиться, — у тебя есть мощный компьютер, библиотека пиратских игр размером с национальное достояние, и мы третий час тупо молчим. У Ён, не меняя положения, перевёл на неё взгляд. —А ты — самое назойливое. Могла бы тоже помолчать. Или сдохнуть, если что-то не нравится. В идеале — и то, и другое сразу. — Очаровательно, — фыркнула она, — твоё гостеприимство трогает до слёз. Может, всё-таки включим что-нибудь? Я умру от скуки, и тебе придётся объяснять полиции, что в твоей комнате труп девушки не потому, что ты маньяк, а потому, что твоя компания смертельно тосклива. Он с неохотой поднялся с кровати, включая своего компьютерного монстра. —Что хочешь? — Что-нибудь, где можно поуправлять танком и всё взрывать. Чтобы компенсировать моё желание взорвать тебя за пассивную агрессию. В итоге они играли в старую гоночную аркаду. У Ён, обладая реакцией боксёра, лидировал. Юна, чей игровой опыт ограничивался мобильными головоломками, врезалась в каждое препятствие. — ВПРАВО! Я сказала, поворачивай ВПРАВО, ты слепой, деревянный болван?! — Орала она, яростно дёргая геймпад. —Заткнись, — невозмутимо отвечал У Ён, легко уходя от столкновения, — ты мешаешь сосредоточиться. Своим визгом. —Я не визжу! Я даю ценные указания! А ты их игнорируешь, как обычно игнорируешь всё, что исходит не из твоего гениального, но крайне ограниченного разума! На пятнадцатом круге её машина, наконец, перевернулась и загорелась ярким факелом. Юна с силой швырнула геймпад на диван. —Ненавижу эту игру. И тебя ненавижу. Ты специально выбрал игру, в которой я буду выглядеть как полный лузер. —Во всех играх ты выглядишь как полный лузер, — констатировал У Ён, спокойно завершая гонку на первом месте, — это твой природный талант. —А у тебя природный талант быть засранцем! —Спасибо. Стараюсь. Он встал и потянулся, а потом подошёл к окну. Юна закатила глаза, увидев, как тот достаёт зажигалку. —Опять? Серьёзно? Мы только что провели три часа в душной комнате, и твой первый порыв — снова отравить воздух? —Мой дом, мои правила, — повторил У Ён своё коронное, зажигая сигарету, — не нравится — балкон вон там. Или улица. Или другая страна. Мне без разницы. —Ты когда-нибудь задумывался, что твои лёгкие сейчас выглядят как старый угольный фильтр? —Задумывался. Мне пофиг. —И на то, что я это вдыхаю? —Вдыхай быстрее. Может, онемеет язычок, и ты наконец заткнёшься. Она что-то проворчала в ответ, но не стала развивать тему. Юна уже поняла, что это — безнадёжная битва. Вместо этого она подошла к его книжной полке. Среди учебников и пары книг по психологии единоборств обнаружила нечто неожиданное — сборник рассказов Рэя Брэдбери. — Что это? — Она с притворным изумлением вытащила книгу, — неужели ты читаешь что-то, в чём нет инструкций по избиению людей? —Отстань, — бросил тот через плечо, выпуская дым в окно. —«Вино из одуванчиков»… — прочитала она название, — боже, У Ён, это же почти поэзия! Ты тайный романтик? Скоро, глядишь, стихи начнёшь писать. Он резко обернулся, и по его лицу она поняла, что попала в цель. Не в романтизм, а в то, что он это читал. —Дай сюда, — его голос прозвучал опасно тихо. —Ага, попался! — Юна отпрыгнула, прижимая книгу к груди, — признавайся, ты тайком переживаешь за всех этих мальчиков, бегающих по летним лугам! —Юна, я не шучу. Положи. На место. —Сначала признайся! Скажи: "Я, Кан У Ён, иногда читаю не только спортивные сводки"! Он сделал шаг вперёд, и выражение его лица стало таким, что у неё на секунду ёкнуло сердце. Но это был не гнев. Это была… уязвимость. Грубая, спрятанная под маской раздражения, но уязвимость. Она медленно протянула ему книгу. —Ладно, ладно, на. Не надо смотреть на меня, как будто я осквернила твою святыню. Он молча взял книгу и аккуратно поставил её на полку, поправив корешок. —Это мамина, — буркнул тот, снова отворачиваясь к окну, — она её забыла. У Ён врал. Юна это знала. Но спорить не стала. В их дружбе были свои неписаные правила, и одно из них — не лезть в действительно личное. Она случайно задела границу, и он дал ей это понять. Пришлось отступить. Чтобы разрядить обстановку, она плюхнулась на его кровать и взяла с тумбочки его телефон. —А что это у нас здесь? — Протянула она, листая плейлисты, — о, Господи… «Моё осеннее настроение»? Это что, треклист для грустных осенних вечеров с какао и пледом? У Ён, да ты просто клубок противоречий! Суровый внешне, а внутри — чувствительная душа, которая слушает меланхоличную музыку и читает Брэдбери! Он выхватил у неё телефон из рук. —Если ты ещё раз тронешь мои вещи, я выкину твой маникюрный набор в окно. —Это пустая угроза. Ты даже не знаешь, как он выглядит. —Найду. По запаху лака и тщеславия. Они снова замолчали, но напряжение ушло. Он докурил и сел за компьютер, а она устроилась на кровати с телефоном, листая ленту соцсетей. — Смотри, — сказала Юна через некоторое время, показывая ему экран, — Хён Су из параллельного класса выложил селфи с подписью «Запутался в чувствах». Комментарий его же девушки: «Ты и в простой задачке по математике запутаешься». Боже, какая драма. У Ён бросил беглый взгляд. —Идиоты. Оба. —Согласна. Но забавные идиоты. Настоящий сериал в реальном времени. Так они и коротали время. Обменивались сплетнями, которые Юна находила в сети, комментировали их с присущим им обоим цинизмом. У Ён показывал ей дурацкие видосы с трюками на скейтборде, которые заканчивались неудачно, и они оба хохотали над чужими неудачами. Он делился с ней своими немногословными наблюдениями за учителями, и её поражала его проницательность. Кан видел людей насквозь, понимая, кто из них просто строгий, а кто — настоящий мудак. Иногда они просто молчали. У Ён — играя или смотря какие-то обзоры, Юна — делая домашку или читая что-то на своём телефоне. Но это молчание не было неловким. Оно было… комфортным. Они могли находиться в одной комнате, занимаясь каждый своим делом, и не чувствовать необходимости заполнять тишину пустой болтовней. Однажды она пришла к нему в дождливую субботу с огромным пакетом. —Что это? — С подозрением спросил У Ён, наблюдая, как она раскладывает на его столе контейнеры с едой. —Обычай таких примитивных племён, как «друзья», — объявила она, — называется «совместный приём пищи». Я подумала, что ты, наверное, питаешься одними дошираками, и протеиновыми коктейлями, пока мама в отъезде, и мне стало тебя жалко. —Мне не нужна твоя жалость, — буркнул он, но его взгляд уже блуждал по контейнерам с кимчи, лапшей и канде чон. —Это не жалость. Это стратегическая инвестиция. Чтобы ты не сдох до окончания школы и у меня остался хоть кто-то, с кем можно потроллить учителя химии. Они ели прямо в его комнате. У Ён ворчал, что она разводит бардак, но ел. Юна рассказывала ему о дурацком совещании школьного совета, а он — о новом тренере в зале, который пытался всех строить под одну гребёнку. — Знаешь, — сказала девушка, заедая лапшу, — когда я впервые увидела тебя в школе, я подумала, что ты самый неконтактный и неадекватный тип в радиусе десяти километров. —Спасибо, — он отпил колу, — а я о тебе подумал, что ты ходячий манекен с накачанными губами, нарощенными ногтями и пустой головой. — Мило, но губы мои между прочим! — Она совсем легонько стукнула того по плечу, — а теперь мы сидим на твоём полу, едим мою еду и делимся друг с другом своими не самыми лестными мнениями. Прогресс налицо. —Это не прогресс. Это вынужденное сотрудничество двух людей, которым больше не с кем общаться. —Ага, конечно, — она ухмыльнулась, — ты просто моя последняя надежда. Или я — твоя. В общем, мы друг друга терпим, потому что других вариантов нет. —Именно так. У Ёг сказал это своим обычным мрачным тоном, но Юна заметила, что он не стал спорить. И она тоже. Потому что оба они понимали — это была ложь. Они были друзьями. Странными, язвительными, постоянно задевающими друг друга за живое, но друзьями. Они нашли в другом ту редкую комбинацию честности и цинизма, которая позволяла им быть собой — без прикрас, без масок, без необходимости казаться кем-то лучшим. И когда Юна, собираясь домой, бросила ему на прощание: — Ну всё, я пошла. Не скучай, мудак. А он, не глядя на неё, пробормотал в ответ: — Бывай, дура. Для них обоих это звучало почти как «Мне было хорошо. До скорого». И этого было достаточно. Большего им от дружбы и не требовалось.

***

Затянувшаяся «прогулка» привела их на старую, заброшенную водонапорную башню на окраине района. Юна, конечно, нашла её на каком-то форуме городских исследователей и уговорила У Ёна "размять ноги и посмотреть на город с высоты". Подъём по шаткой, ржавой лестнице внутри башни он сопровождал непрекращающимся ворчанием. — Если мы сорвёмся и разобьёмся, я воскресну только для того, чтобы убить тебя снова, — бубнил У Ён, поднимаясь за ней. —Не ной, альпинист-неудачник, — бодро отзывалась Юна сверху, — считай это тренировкой на выносливость и преодоление страха. —У меня нет страха. У меня есть здоровое чувство самосохранения, в отличие от некоторых. Но когда они выбрались на самый верх, на небольшую смотровую площадку, ворчание стихло. Открывавшийся вид был того стоин. Весь город лежал у их ног, залитый огнями, уходящими к тёмному горизонту. Здесь, на высоте, не было слышно городского шума, только ветер гудел в ржавых фермах башни. Воздух был холодным и чистейшим. — Ну? — Юна, раскрасневшаяся от подъёма, с торжеством обернулась к нему, — стоило того? —Вид неплохой, — Сдержанно кивнул У Ён, подходя к самому краю и цепляясь взглядом за линию горизонта, — жаль, только, что его портит одно назойливое существо рядом. Юна фыркнула, но не стала спорить, облокотившись на перила рядом с ним. Они стояли так молча несколько минут, глядя на мерцающий внизу город. Их локти почти соприкасались. Это молчание было другим — не комфортным, как дома, а напряжённым, наэлектризованным. Слишком много всего невысказанного витало в холодном ночном воздухе между ними. — Знаешь, — тихо начала Юна, ломая тишину, — иногда мне кажется, что мы, как этот город. —В смысле? Я — трущобы на окраине, а ты — сияющий неоновыми огнями центр? — Язвительно предположил У Ён. —Нет, — она покачала головой, не отрывая взгляда от огней, — что мы оба — просто набор огней. Я — все эти яркие, но фальшивые неоновые вывески. А ты... — она повернула голову и посмотрела на него, — ...ты — вот те тёмные переулки, где нет ни одного фонаря. Грубые, опасные, непонятные. Но... именно в них видно самые настоящие, самые яркие звёзды. У Ён медленно повернулся к ней. Его лицо было освещено лишь отблесками снизу, и в его глазах бушевали какие-то сложные, тёмные эмоции. — Ты опять несёшь какой-то романтический бред, — его голос прозвучал хрипло. —Может, и несу, — она не отводила взгляда, — но это правда. С тобой... я перестаю быть просто вывеской. Я могу быть настоящей. Даже если настоящая я — циничная, язвительная стерва. — Ты и есть циничная, язвительная стерва, — поправил её У Ён, но без злобы. Скорее, с какой-то странной нежностью, — и я... я тот самый ублюдок из тёмного переулка. И мы оба знаем, что нормальные люди так не разговаривают. — А как нормальные люди говорят? — Она сделала маленький шаг вперёд, сокращая и без того крошечное расстояние между ними. Её сердце колотилось где-то в горле, — как допустим... они признаются? «Я люблю тебя»? Это звучит так... банально. У Ён посмотрел на её губы, потом снова в глаза. Его собственное дыхание тоже сбилось. —Я не знаю, как они говорят, — прошептал он, — и мне плевать. Я знаю только, как это чувствую я. Он поднял руку и медленно, будто боясь её спугнуть, провёл большим пальцем по её щеке. Его прикосновение было шершавым, но на удивление бережным. — Я ненавижу, когда ты грустишь, — его голос был низким, почти неслышным над ветром, — готов убить любого, кто посмотрит на тебя косо. Мне нравится слушать твой дурацкий смех, даже когда он режет уши. Я терплю твои идиотские прогулки и твои комментарии к моему курению, потому что без твоего ворчания в моей комнате стало бы слишком тихо. Слишком пусто. Он замолчал, собираясь с мыслями, его пальцы теперь лежали у неё на шее, чувствуя бешеный пульс под кожей. — Я не знаю, как это называется у нормальных людей. Но для меня... это значит, что ты — моя. Не как вещь. Как... как точка отсчёта. Всё стало делиться на «до тебя» и «после». И «после»... чертовски лучше. Юна не дышала, слушая его. Это было не красивое признание. Оно было грубым, неуклюжим, собранным из обрывков их общего цинизма и язвительности. Но оно было самым честным, что она когда-либо слышала в своей жизни. — Знаешь, что это значит для меня? — Её голос дрогнул, — это значит, что твой вонючий дым у окна стал для меня пахнуть домом. А твоё вечное «дура» звучит как самое нежное признание. Это значит, что я готова слушать твоё ворчание до конца своих дней. Юна закрыла оставшееся между ними расстояние, поднявшись на цыпочки. Их лица были так близко, что она чувствовала его тёплое дыхание на своих губах. — Так что, кажется, мы оба попали, — прошептала она. Их поцелуй не был ни нежным, ни стремительным. Он был... голодным. Отчаянным. Как долгожданный глоток воды в пустыне. Это был поцелуй-битва и поцелуй-признание одновременно. Его руки схватили её за талию, прижимая к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Её пальцы вцепились в его ветровку, притягивая ещё ближе. В нём не было ни капли робости или неуверенности — только давно сдерживаемая, дикая потребность. Она отвечала ему с той же яростью, кусая его за нижнюю губу. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, их лбы остались прижатыми друг к другу. Они тяжело дышали, и их дыхание смешивалось в маленькие облачка на холодном воздухе. — Чёрт, — выдохнул У Ён, его глаза сияли в полумраке каким-то новым, незнакомым ей светом. —Да, — согласилась Юна, чувствуя, как её губы горят, — именно. Он снова поцеловал её, на этот раз медленнее, глубже, как будто закрепляя только что достигнутую договорённость. Мир внизу продолжал жить своей жизнью, но для них двоих он теперь вращался вокруг этой ржавой башни, вокруг этого поцелуя, вокруг этого странного, некрасивого, но абсолютно честного признания, которое подходило только им двоим. Они не сказали «я люблю тебя». Они нашли свои собственные, уродливые и идеальные слова. И это было лучше любой романтики из книг.