Первая встреча после долгой разлуки

      26 апреля. Дмитрий ненавидел эту дату. В этот день, в четыре утра, умер его любимый человек — Родион. Чернобыль был его светом. Ходкевич был его противоположностью. Припятский был для него практически всем.       Днепровский до сих пор помнит, хотя прошло около 100 лет: утро, приблизительно 4 часа. Ему поступил срочный звонок на рабочий телефонный аппарат, который он всегда носил с собой. Слышны крики на фоне. Звонила Карина. Припять в ужасе что-то бормотала про аварию. После смолкла. Гудки. Дмитрий сорвался, сразу полетел в Чернобыль. Город его встретил адом. Горожане бежали прочь, Днепровский наоборот — в центр. К квартире Родиона. К квартире его счастья. Он знал, что Припятский не запирает дверь — соседи были хорошие, боятся некого. В гостиной на полу лежит обгорелый Родион. От каждого прикосновения к обугленной коже кричит. С губ стекает чёрная, густая кровь, похожая скорее на нефть. На глазах Чернобыль рассыпался в прах. Тогда Дмитрию было плевать, что он дышит отравленным воздухом. Его убивало горе. Днепровский рыдал, рыдал последний раз на следующие годы, хватая прах любимого.       Сейчас это пустая территория. Дмитрий сидел в кабинете и рассматривал старую, потёртую и почти выцвевшую чёрно-белую фотографию. Родион... Киев до сих пор не мог себя простить и понять, почему винит себя, ведь города зависят от рук людей, которые, как известно, плохие телохранители. Ужасно. Жизнь безжалостна. Днепровский знал это и всегда помнил. Внезапно ворвавшийся Михаил, с которым они лет 65 как помирились, заставил его вздрогнуть и убрать фотографию.       — Мишутка, что случилось? — раздался негромкий голос Дмитрия.       — Митя! У нас для тебя есть сюрприз! — на этих словах Москва схватил его и вытащил из-за стола. — Давай, старик, пойдём! А то совсем за документами засиделся!       Днепровский особо и не сопротивлялся действиям Московского, прекрасно понимая, что действительно практически забыл, что такое отдых. Михаил усадил его в машину, после тронулся с места. Дмитрий не смотрел в окно. Он смотрел на рисунок, сделанный год назад. На нём — Родион. Каждая деталь любимого лица и тела, каджая чёрточка — всё это врезалось ему в память. И даже море времени не сточило высеченную на камне памяти внешность.       Любовь — штука сильная. Киев судорожно схватился за этот рисунок, словно это было единственной надеждой. Он хватался за эту надежду сохранить Припятского как утопающий за соломинку.       Машина затормозила.       Шок охватил Дмитрия.       Чернобыль заново отстроили. Всё как он помнит, только из крепчайшего металла, который не даёт людям умирать от жары внутри и мёрзнуть зимой. В Киеве есть подобные здания. Их встречала Карина. На руках Припять держала мальчонку лет 3 от силы.       — Ч-что... Мишутка... Это... Ты... Серьёзно? Чернобыль отстроили? — чуть дрожа от волнения спросил Дмитрий. Михаил в ответ кивнул. А мальчик на руках Ходкевич (в данном случае Карины) был копией Родиона... Этого не может быть... Нет... Это не Припятский. Это лишь его маленькая копия. Днепровский не сможет его любить настолько сильно, как того Ходкевича, образ которого до сих пор в его памяти.       Мальчонка смотрел на Киев своими зелёными глазами. В них читалась неуёмная энергия, счастье и вера в светлое будущее. Эти эмоции, чувства были присущи взрослому Родиону. Его чёрные, пушистые волосы трепал ветер. На круглом личике красовалась широкая улыбка. Дмитрий отвернулся. Он не мог смотреть на мальчонку. Михаил положил руку ему на плечо.       — Митя? Митя, ты не рад? — спросил Москва, нежно поглаживая старшего.       — Я очень рад, просто не могу на него смотреть... Он мне напоминает его... — на этих словах Днепровский закрыл рот рукой. По щеке скатилась слеза. Михаил цокнул.       — Дим, забудь. Того Родиона не вернуть уже. Мить, Митенька, теперь есть другой Родион. Точнее твой любимый Припятский в теле ребёнка. Димочка, он вырастет, ты его ещё сильнее полюбишь, — мягко заговорил младший, нежно поглаживая плечо Днепровского. Киев тихо всхлипнул.       — Тётя Карина, а почему дядя плачет? — раздался тонкий, детский голосок. Родион подергал Припятскую за штанину.       — Милый мой мальчик, зови меня просто Карина. Дядю зовут Дима, это Киев. Столица Украины. Дима плачет потому, что у него... Не очень хорошее вспомнилось, — на этих словах она погладила мальчонку по голове. Припять нежно чмокнула его в макушку, а после повернулась к тихо всхлипывающему Днепровскому. — Дим, всё нормально?       — Да... Просто вспомнился... Тот Родя... Я не могу его видеть, это не он... Простите, я пойду... — отозвался Киев, быстрым шагом уходя прочь. Он прекрасно запомнил пешую дорогу до Чернобыля. За 100 лет запомнишь, конечно... И ведь ему всегда было без разницы, что он дышит отравленным воздухом. А сейчас Чернобыль вновь отстроили. Только это не очень радует. Скорее ещё сильнее теребит рану на сердце, а память сыплет белую соль. Голова начала ныть от того, насколько сильно болит душа.       Днепровский не запомнил жалобные крики маленького Родиона, который звал его в желании познакомиться. Дмитрий не запомнил грустный взгляд Карины, что пыталась успокоить мальчонку. Киев не запомнил взгляд Михаила, который не понимал, что с ним. Он быстрым шагом шёл вперёд. Перед глазами всё было мутным из-за слёз. В памяти всё возникали выжженые огнём воспоминания той трагедии. Он не мог забыть, и не сможет.       От безумного темпа уже начинали ныть ноги. На асфальт падали крупные слёзы. Из гудящей головы всё не уходил образ Родиона и того мини-Родиона. Это было невыносимо. Хотелось прямо на улице сесть на землю и закричать, громко, заплакать, словно он маленький ребёнок. Хотелось бить себя, рвать волосы, лишь бы мозг отвлёкся на физическую боль. Моральная ещё хуже.       А ведь до этого ужаса, что случился в 1986, они поговорили за 9 часов. Родион к нему хотел ехать. Хотел привезти его любимый компот. Дмитрий всхлипнул на ходу. Душу постепенно отпускало, так как ноги уже не просто ныли, как и голова. От того, что всё тело болело от быстрой ходьбы было легче морально.       Вперёд, вперёд! Лишь бы не чувствовать, как сердце рвётся на мелкие кусочки! Этот мальчонка — точная копия того Родиона, которому Дмитрий отдавал всю любовь. Он не может смотреть на малыша. Днепровский не заметил, как сел под деревом и начал вытирать слёзы. Для него это стало мелочью.       Киев рыдал. Рыдал в голос. Рыдал как маленький ребёнок. В голову постоянно приходил образ мини-Родиона. Он — не тот Припятский. Это вообще не Чернобыль, а просто... Просто он не тот. Дмитрий не мог принять мальчонку. Для него это было чем-то... Невообразимым. Слёзы капали на одежду. Водолазка впитывала влагу. Днепровский не любил жару, но в этот день всегда надевал тогда любимую домашнюю одежду его Роденьки — бордовая водолазка, длинные чёрные штаны с тёплым подкладом и кроссовки. Киев терпел жару, лишь бы почтить память любимого. Фотография не утешала, лишь усугубляла ситуацию.       Дмитрий закричал во весь голос. Ему уже было без разницы, что о нём подумают люди. Он просто выплёскивал накопившуюся боль наружу. По щекам слёзы текли практически беспрерывно. Днепровский сжимал водолазку возле сердца, которое внутри кричало о дикой боли, что рвала его на частички. Голос охрип, горло саднило. Он продолжал кричать, дёргая рыже-блондинистые волосы, которые с лёгкостью оставались между пальцев. Старые душевные раны словно заново возникли и закровоточили. Ему было без разницы, где он находится. Он не мог прекратить рыдать.       Тело сотрясалось от плача. Покрасневшие от слёз щёки уже щипало от них. Дмитрий вытер всё ещё мокрые глаза. А он был один возле моста. Людей здесь и до этого не было. Днепровский за болью и не заметил этого. Голова гудела. Перед глазами плыло от жары. Киев снял водолазку и прижал её к себе. Сердце уже не кричало о боли. Мысли наконец-то отпустили мёртвый образ любимого. Вместо этого Дмитрий начал вспоминать всё радостные моменты со своими младшими "братьями". Вскоре тихо засмеялся. Столько приключений было...       Внезапно его кто-то обнял. Днепровский вздрогнул и посмотрел на того, кто его обнял. Мини-Родион. Мальчонка улыбался, смотря в его глаза.       — Дядя Дима! А почему вы грустите? — спросил юный Ходкевич, приложив пальчик к нижней губке в жесте любопытства.       — Тебя это не касается. Иди к Карине, — после кратковременного молчания ответил Киев, сжимая водолазку в руках. Сердце заныло, но от умилительного взгляда что-то словно щёлкнуло. Дмитрий слегка нахмурился. — И вообще, не трогай меня. Жарко и без объятий.       "Ещё и больно от осознания того, насколько сильно ты похож на того, кому я посвятил свою любовь и до сих пор люблю, хотя он мёртв", — подумал он вслед за сказанной фразой, хотя в душу начали закрадываться сомнения насчёт отношения к юному Припятскому.       — А давайте пойдём купаться! Карина сказала, что речка чиста, как озеро Байкал в России! — внезапно воскликнул Родион, хватая Дмитрия за руку. Днепровский убрал его пальчики со своего запястья.       — Я не хочу. У меня есть дела.       Припятский на эту фразу обиженно надул губки. Киев отвернулся. Родион его памяти всегда так делал, когда кто-либо говорил ему что-то неприятное или он с чем-то не соглашался. На глаза уже не подступали слёзы, они закончились пару минут назад. Юный Ходкевич перестал дуться, хмуриться и приложил пальчик к губкам в жесте любопытства и непонимания.       — Дядя Дима, а... — мальчик не успел договорить, его перебили.       — Зови меня просто Дима или Митя, — Днепровский сжал водолазку сильнее. По виску скатилась капелька пота. Жарко.       — Ладно... Митя, а откуда у тебя этот шрам на виске ближе к глазу?       — Это осталось с войны, которая была с 1941 года по 1945 год. Её называют Великой Отечественной. Тогда много людей погибло в борьбе с фашизмом...       — А вот этот на губе и чуть ниже, тоже слева находится. Откуда он? — Родион тыкнул пальчиком в тоненький шрам на вышеуказанном месте.       — Забудь. Случайно рассёк, — Дмитрий чуть поморщился. Даже вспоминать те годы не хочет. "Хм, может, Миша был прав, и я смогу его любить, как моего Роденьку?" — подумал Днепровский в очередной раз за те несколько минут, что малыш здесь, погладив юного Ходкевича по голове. Мальчонка что-то замурлыкал и потёрся макушкой об его ладонь. Киев чуть улыбнулся. Неприязнь и непринятие постепенно начали уходить от поведения Припятского. Такого родного, любимого и знакомого. Чёрные пушистые волосы такие нежные, словно только-только высушенные и причёсанные.       — А Карина говорила, что у городов всё восстанавливается без шрамов, если было повреждено именно тело, а не территория. Даже конечности можно отращивать.       — Если город морально не может отпустить нападение, то шрамы остаются. И не смей себе вредить. Тогда ты получишь по шустрой попе.       — Ты злой! Но одновременно добрый...       — Я знаю, — повисло молчание. Киев потёр шрам чуть ниже губы. — Родька, а ты хочешь посидеть здесь ещё? Или энергия тянет куда-то?       — Мне тут нравится.       Вновь повисло молчание. Дмитрий чуть улыбнулся, когда Ходкевич пробормотал эти слова, лёжа у него на груди. Днепровский погладил его по волосам. Он посмотрел на водолазку, которую сжимал, и отложил её в сторону. Мальчонка мирно посапывал, прижимаясь к его оголённому торсу. Киев осторожно встал, держа его в той же позиции, поднял одежду и поплёлся в сторону Чернобыля, что виднелся вдали.       Заходящее солнце озаряло город. Лучи отражались от металла. Дмитрий медленно шёл туда. Он шёл навстречу неизвестному для себя. Он шёл навстречу городу, который раньше был его самым любимым, да и остался. Он шёл навстречу судьбе с маленькой копией ранее любимого Родиона на руках. Днепровский вроде полюбил этого мальчонку, что так мирно спал в его объятиях, прижимаясь к телу.       26 апреля. Дмитрий вроде полюбил эту дату. По крайней мере он вновь обрёл маленькое подобие любимого. Та ужасная катастрофа никогда не уйдёт из его памяти, не уйдёт и тот, взрослый Родион, но по крайней мере Днепровский будет не так одинок. С ним будет маленький Ходкевич. Киев в час ночи следующего дня не спал от неясной тревоги за мальчонку, который сейчас мирно спал в его объятиях. В этот момент он поклялся себе, что будет защищать его ценой своей жизни. В этот момент он поклялся себе, что никогда не бросит его, будет любить. В этот момент он поклялся себе, что будет его воспитывать.       Днепровский больше не будет один. Дмитрий всегда будет рядом с пока маленьким Чернобылем, который сейчас мирно спал в его объятиях. Киев будет оберегать его, воспитывать и любить. Он поклялся себе в этом навсегда. Навсегда...

Продолжение следует...