Серия «Колыбель Украины»

Слава не знал, сколько прошло времени, но он точно знал, что оно закончилось, когда в дверном проёме появилась тёмная, раздражённая фигура. Немец был зол. Он не говорил, просто смотрел на Славутича, как на вещь, которую надо починить наказанием.

Но сейчас я один. В этой тишине, которая лишь усиливает вой сирены, делая его ещё более зловещим. В этом полумраке, где тени кажутся ещё более зловещими, где каждый уголок комнаты таит в себе угрозу. Я – тело, которое отказывается служить. Тело, которое, кажется, готово сломаться окончательно, рассыпаться в прах

— Митя, я зараз згорю як ебанный реактор, – прошептал он, его голос был тихим, но полным новой, странной энергии. – Це ж… це так боляче… як… Внезапно он дёрнулся, будто его что-то укусило. Его взгляд метнулся в сторону, и на его лице мелькнуло новое выражение, но уже не безумия, а скорее детской радости. — Ой, бабочка! – воскликнул он, его голос снова наполнился восторгом. – Митя, смотри, я бабочка!

И вдруг… все. Не было никакого предварения, никакой долгой подготовки. Просто – мгновение. Одно мгновение, и мир вокруг меня превращается в хаос. Рёв. Не просто звук, а физическая волна, которая ударяет в грудь, выбивая воздух. Слепящий, белый свет. Оглушающий.

Слава не помнил, как оказался на полу. Кафель впивался в голую спину тысячей ледяных зубов — таких же острых, как осколки бомб, когда-то порезавшие переносицу. Время перестало быть линейкой — оно превратилось в клейкую паутину, где каждая секунда цеплялась за кожу обрывками металла. Тусклый рассвет за окном был не светом, а жидкой ртутью, разлитой по подоконнику. Он подвинул руку. Пальцы скользнули по чему-то влажному — своей крови или его сперме? Неважно.

Дмитрий смотрел на уже потёртую фотографию. Его любимый Родион. Он давно мёртв. Киев скучает. Внезапное появление Михаила заставило его встревожиться. — Мишутка, что?.. — его перебил Москва. — Пойдём быстрее, у меня есть сюрприз! На этих словах Московский потянул Днепровского в сторону дверей.

— Дим! Дим! А как ты думаешь, что обо мне скажут одноклассники? — маленький черноволосый мальчик шёл рядом с рыжеволосым мужчиной, держа его за руку. — Я думаю, что они посчитают тебя милым и хорошим, — таким стал ответ.

Шелест листьев похож на его шёпот. Перезвон колоколов церквей — на его смех. Я постоянно озираюсь. "Глупый, глупый ты, Киев, — шелестят листья. — Его уже не вернуть. Забудь про него." И правда, его уже не вернуть, но воспоминания сильнее, забыть невозможно...

Родион нашёл старый, пожелтевший и почти выцветший дневник Димы, что хранился с 1986 года с ещё читаемым текстом и решил его прочитать...

— Дима! У меня проблема! — с этим криком в кабинет Дмитрия влетает Родион, чем пугает его так же, как Днепровский боялся во время войн

— Пап, — тихо позвал Слава, не отрывая взгляда от книги. — А почему у нас кровь плохо сворачивается? Киев приоткрыл глаза и посмотрел на сына. Его взгляд был усталым, но в нём читалось что-то тёплое, нежное и полное любви к этому маленькому ребёнку. — Не знаю, Славик, — ответил он, слегка пожав плечами. — Просто так устроено. Наверное, чтобы мы были осторожнее.