Цюрих — Лондон — Париж

      В родовом замке семейства де Риб в предместье Парижа было неспокойно. По заказу Тэхёна уже начинала прибывать часть строительной техники вместе с необходимыми материалами, и это просто не могло не вызывать крайнее беспокойство у его дражайшего папы. Шарль де Риб был воплощением нежности и чувственности, и прямо сейчас едва ли его чувственность справлялась с ударом в виде мешков с бетоном, которые кинули прямиком на его обожаемые розы. В конечном итоге это привело к образованию в замке целой военной коалиции в лице отца и дедушки Тэхёна, которые противостояли причитаниям Шарля и постоянно повторяли, что самый юный де Риб огромный молодец, раз сумел добыть денег на реконструкцию родового замка. О том, как эти самые деньги на счету молодого графа появились, ни его отец — Мишель, ни дедушка — Гюстав не спрашивали, полагая, что это исключительно дело самого Тэхёна. Возможно, Тэхён мог бы порадоваться такой поддержке или успокоить папу словами о том, что ремонтные работы не продлятся слишком долго и скоро всё вернётся на круги своя, однако ему всё было безразлично. Он закрылся на своей части замка, виделся с семьёй за завтраком, обедом и ужином и иногда созванивался со строительными фирмами. В остальном юный граф больше походил на призрак далёкого предка, чем на реального обитателя замка. Слонялся тенью по коридорам, иногда наводил свои порядки, а иногда его тихий голос эхом доносился до остальных обитателей. И в отношении странного состояния Тэхёна все были единодушны — с омегой что-то не так. Стратегии выяснения, что же могло с их любимым сыном и внуком случиться, у всех троих были разными. Мишель, будучи альфой кротким и сдержанным, проявлял истинно аристократичную деликатность и никоим образом в разговоре с сыном не затрагивал его странное состояние, решив, что когда Тэхён захочет, он сам всё расскажет. Гюстав, помня революционную юность, предпочитал резкие и крайне дерзкие атаки, периодически врываясь в спальню внука и орошая его собственными теориями в ожидании, когда хотя бы одна подтвердится. Пока их было три: Тэхён вступил в связь с омегой и боится, что теперь будет семьёй отвергнут; Тэхён встретил сразу двух альф и не может выбрать одного, а это и не нужно; Тэхён ждёт ребёнка после кратковременного романа. Что-то более простое и приземлённое в силу своеобразия жизненного опыта Гюставу в голову не приходило, и он, закурив, уходил к себе размышлять, в чём же могло быть дело. Самым способным к переговорам был Шарль и в моменты, когда он не сокрушался о своём любимом саде, то всячески старался подтолкнуть сына к разговору. Только Тэхён был непреклонен, постоянно повторяя ставшее уже банальным «всё хорошо». Но всем было очевидно, что до отметки «хорошо» этому омеге критично далеко. Наконец, Гюстав предпринимает очередную попытку штурма, весьма вовремя вспомнив высказывание одного из своих самых пылких любовников о том, что настоящие коммунисты не сдаются. Не то чтобы вдовец графа прямо-таки настоящий коммунист, но звучит достаточно мотивирующе. С этими мыслями он вновь поднимается на третий этаж, где и располагаются все спальни, а после сворачивает в правое крыло замка. Портреты многочисленных предков, развешанные на стенах, весьма кстати Гюстава подбадривают, и чем ближе он к спальне внука, тем сильнее в нём боевой настрой. Пожилой омега ненадолго останавливается у запертой двери, разбираясь с последними штрихами: спешно поправляет седые кудри, длинную нить жемчуга, а напоследок одёргивает полы тёмно-синего бархатного пиджака. Теперь точно можно заходить. Гюстав без стука открывает дверь и сразу же проходит в спальню. Картина, которая открывается, совсем не радует. Тэхён лишь в красном шёлковом халате, хотя по всем нормам приличия уже давно полагалается переодеться. В час дня быть в таком виде Гюстав не позволял себе, даже когда жил с нищим художником в его студии на чердаке. А его собственный внук лежит себе на кровати, курит, стряхивая пепел в стоящую на перевёрнутой подушке пепельницу, и похоже, совершенно не замечает проблемы во всём этом. Такое никуда не годится.       — Ты ещё включи Милен Фармер, чтобы дополнить образ страдальца, — выносит свой неутешительный вердикт Гюстав. Тэхён на это в ответ одаривает дедушку нечитаемым взглядом, но так ничего и не говорит, лишь продолжая курить. Перед родителями юному графу и в голову бы не пришлось достать сигарету, но Гюстав аналогичных чувств не вызывал, а потому Тэхён даже не думает её затушить в пепельнице.       — Понятно, мы будем играть в молчанку и раздражать дедушку, но ты забываешь, что упрямство тебе досталось именно от меня, так что я подожду. — Гюстав подходит к кровати и, не спрашивая, берёт пачку сигарет, достаёт одну, а после точно так же забирает и зажигалку Тэхёна, после чего прикуривает и садится на постель рядом с внуком. — Значит, ты не открыл в себе любовь к омегам, не страдаешь в любовном треугольнике и не скрываешь нежелательную беременность, — омега перебирает всевозможные прошлые теории. — Тэхён, я говорил, что ты смертельно скучный, совсем как твой папа. Когда Шарль пошёл характером в своего отца, я не возмущался, а даже умилялся, это ведь так очаровательно, когда твой ребёнок похож на твоего же мужа. Когда он вышел замуж за зануду-Мишеля, я тоже стерпел, но это уже слишком. Ты поехал в Лондон, раздобыл там миллионы, вернулся подавленным, а теперь хочешь, чтобы я поверил, якобы за всем этим не стоит пикантный скандал? Да ни в жизни!       — Дедушка, думай, что хочешь, я не хочу об этом говорить, — всё так же безэмоционально, как и в прошлые разы, отвечает Тэхён. Гюстава категорически это не устраивает.       — Так, дай угадаю, — пожилой омега задумывается, а его внук уже внутренне содрогается, предвкушая новое безумное предположение: — Ты подался в проституцию и тебе теперь стыдно? Если так, то даже не думай себя стыдиться, древнейшая профессия по определению не может быть такой уж плохой, особенно с ценником в несколько миллионов. Я прав? Гюстав ожидал, что сейчас внук наконец сознается и скажет, какой его дедушка гений, раз наконец докопался до сути. Вот только внук его разочаровывает. Вместо чистосердечного признания Тэхён переворачивается на живот и долго мычит, зарывшись лицом в одну из подушек. Кажется, опять не угадал.       — А что тогда? — с недоумением восклицает Гюстав, но ответа не получает. — Ладно, чёрт с тобой, — омега встаёт с кровати и решает на сегодня оставить Тэхёна в покое. — Вся семья сплошных загадок, Мишелю вон кто-то настойчиво названивает из Швейцарии, а он не признаётся, кто. Скоро разорит нас на своих звонках.       — Откуда? Впервые на лице Тэхёна можно увидеть новую эмоцию. На этот раз он искренне удивлён и будто бы растерян. Механизмы в голове Гюстава начинают вращаться с ускоренной силой, и омегу будто озаряет.       — Так, так, так, то, что с тобой сейчас происходит, как-то связано со Швейцарией? Я прав? — дедушка смотрит так пристально и выжидающе, что Тэхёну сразу становится очевидно: уйти от ответа на этот раз не выйдет. Но младший де Риб попытку всё равно предпринимает.       — Никак не связано, я просто удивился, — голос предательски подрагивает, а потому для уверенности приходится добавить: — У отца нет никаких знакомых в Швейцарии.       — Вот именно, у Мишеля их нет, а из всех нас новые знакомства заводишь только ты. Немедленно признавайся, несносный мальчишка!       — Я… меня… — застигнутый врасплох таким напором Тэхён не сразу находит, что ответить, чем лишь сильнее раздражает Гюстава.       — Не мямли! Я и так уже хуже стал слышать.       — Я как идиот сблизился с одним альфой, а он мной воспользовался и бросил, — на одном дыхании произносит Тэхён, заставляя дедушку застыть в недоумении.       — И всё? — несколько разочарованно переспрашивает Гюстав, который рассчитывал на куда больший накал страстей. — Ты убиваешься из-за единоразового любовника?       — Всё так сложно. Этому альфе мы обязаны спасением родового замка, он дал денег на реконструкцию, не прося многого взамен. Он всегда был таким обходительным и галантным, что я и сам не заметил, как начал им очаровываться. А когда мы окончательно сблизились и провели вместе ночь, он на следующее утро заявил мне, что уезжает в Цюрих и ни словом не обмолвился о нас. Я получил только: «А чего ты обижаешься, ты же тоже скоро уедешь в Париж». Мне и горько, и обидно, и я не понимаю, как позволил так легко собой воспользоваться.       — Учитывая, что с миллионами теперь ты, а не он, кто кем ещё воспользовался, — резонно добавляет Гюстав, но Тэхёну от этого аргумента легче не становится.       — Дело ведь не в деньгах, а в человеческом отношении и достоинстве. Я чувствую себя обманутым, пускай он ничего и не обещал.       — Мне всё равно этого не понять.       — Ты никогда и не понимаешь, дедушка, — коротко резюмирует Тэхён, который на понимание от самого старшего родственника никогда не рассчитывал. Омеги могли бы ещё долго спорить, как в комнату неожиданно заходит Мишель. Таким взбудораженным Тэхён отца давно не видел. Этот альфа был всегда самим воплощением галантности, а истинно галантные люди никуда не спешат и не демонстрируют бурных переживаний. Во взгляде светло-серых глаз всегда спокойствие, на лице лёгкая улыбка, а в одежде небольшая небрежность, ибо излишние траты сил и времени на гардероб Мишель всегда считал нервозностью. И теперь этот альфа спешно заходит в спальню сына, нетерпеливо осматривает омег, а после с подозрительной дрожью в голосе изрекает:       — Тэхён, не подумай, что я против, чтобы ты был дома, в замке, но дело крайней срочности. Ты как можно скорее должен вернуться в свою квартиру в Париже.       — Зачем? — недоумевает Тэхён.       — Звонили из строительной фирмы, у них, похоже, возникли какие-то трудности с банковскими переводами. Нужно, чтобы ты был в Париже, и там тебя вызовут в отделение. Сказали, что это не займёт много времени, буквально неделя, но ты должен быть в столице. Отец прозвучал так взволнованно и вместе с тем уверенно, что у Тэхёна не остаётся никаких сомнений в серьёзности сложившейся ситуации. Тем же вечером омега, пускай и нехотя, но перебирается в свою квартиру в Париже.

***

      Тэхён всегда любил свою квартиру в шестнадцатом округе. Милый дом позапрошлого века из бежевого камня с небольшими кованными балкончиками и барельефами на стенах. Из окон открывается превосходный вид на мощёные брусчаткой улицы, залитые пышно цветущей зеленью, а из спальни и вовсе можно увидеть шпиль Эйфелевой башни. Безупречное место, полностью обставленное по его вкусу с живыми цветами и ценными картинами импрессионистов на стенах — подарки от многочисленных клиентов. Однако впервые граф де Риб сталкивается с опустошением в квартире, где ранее ему никогда не приходилось грустить. Возможно, Антуа мог бы как-то господина развлечь, но Тэхён разрешил слуге отправиться отдохнуть к родственникам в Бордо. Ранее он думал, что это превосходная идея, ведь можно остаться наедине с собственными мыслями, получше разобраться в себе. Однако вместо этого одиночество и тишина, царящие в квартире, лишь сильнее давят. Не спасает даже постоянно включённый телевизор, по которому идут то новости, то нелепые ток-шоу, то предсказуемые мелодрамы. Тэхён мог бы проявить наивную слабость и позвонить Хосоку, но какой в этом смысл? Альфа дал понять, что наиболее комфортно ему в Цюрихе, в построении связей вне Швейцарии он не заинтересован. Так что этот звонок может поменять? Это будет лишь демонстрация слабости, не более, а быть слабым де Рибу не позволяет его происхождение. Аристократы не унижаются и не жертвуют собственным достоинством. Тэхёну и так пришлось наступить на горло своей гордости, когда он всеми правдами и неправдами старался добыть денег на реконструкцию родового замка. Больше он этого не повторит. Весенний вечер в Париже наполняет воздух лёгкой прохладой, а душу графа — ласковой грустью. Больше нет жестоких обид, нет самобичеваний из-за собственной глупости. Осталась лишь тоска с толикой ностальгии. Пускай они с Хосоком провели не так много времени вместе, но разве это делает те лондонские дни менее запоминающимися? Тэхён давно не позволял себе кратковременных романов, они и не привлекали его никогда, но здесь с ним произошло нечто из ряда вон. И это кратковременное помутнение рассудка невозможно было так просто вырвать из памяти. Неожиданно неспешные звуки улицы разрезает громкая музыка, и Тэхён невольно вздрагивает. Шуметь в их районе было не принято, а потому появляется весомое предположение, что какие-то туристы решили себя развлечь. Судя по заигравшей внизу «Une vie d’amour» Шарля Азнавура, которую Тэхён обожал, туристы в городе всех влюблённых настроены на нечто серьёзное. Вот только вместо уникального баритона Шарля Азнавура после проигрыша слышно зажатый голос с отвратительным акцентом. Тэхён знал только одного человека, который настолько ужасно говорил по-французски. Омега тут же подбегает к окну и, открыв его нараспашку, видит внизу Хосока в строгом светло-синем костюме, словно он только что вышел из офиса банка. В его руках огромный букет тёмно-красных тюльпанов, а рядом две большие колонки, одна из которых и подключена к микрофону. Чуть поодаль стоит совсем молодой альфа с гитарой, похоже, уличный музыкант, у которого Хосок и одолжил ненадолго аппаратуру. Впрочем, парню следует отдать должное, он помогает иностранцу чем может. В частности, держит перед лицом Хосока телефон, где, очевидно, написан текст песни. Эта нелепая картина просто не может не вызвать у Тэхёна смех. Хосок быстро замечает выглянувшего из окна омегу и теперь продолжает фальшиво петь, неотрывно глядя на него. Не успевает альфа дойти до припева, как открывается окно соседней с Тэхёном квартиры, и пожилой омега громко кричит:       — Enfoiré, tais-toi tout de suite! — старик, крикнув ругательства, гневно захлопывает окно, а Хосок замолкает, озадаченно глядя на Тэхёна.       — Что он сказал? — недоумённо спрашивает Чон.       — Если переводить мягко, то он просил тебя прекратить, — Тэхён никак не может перестать смеяться, поражаясь, насколько этот всегда серьёзный альфа комичен в эту минуту. Невольно даже забывается жгучая обида.       — Ладно, не буду упорствовать, не хочу, чтобы за мной потом приехала полиция. Этому парню надо вернуть всю аппаратуру, поэтому, чтобы не кричать без микрофона, я поднимусь? — в голосе Хосока звучит надежда, и Тэхён просто не решается ему отказать, а потому согласно кивает. Чон возвращает уличному музыканту микрофон, а сам спешно направляется в сторону подъезда. У графа не более десяти минут, чтобы прийти в себя и осмыслить всё, что только что произошло, но мысли роятся в голове, словно стая надоедливых мух, никак не собираются во что-то цельное. В конечном итоге омега успевает лишь слегка пригладить волосы, когда раздаётся настойчивый звонок. Радует лишь, что Тэхён не так давно вернулся домой после вечерней прогулки и по-прежнему одет в чёрные брюки и водолазку. Не хватало только встречать Хосока в халате. Собравшись с духом, Тэхён идёт по коридору в сторону входной двери, а после, сделав глубокий вдох, открывает её. В нос тут же ударяет приятный запах благоухающих тюльпанов, и не успевает граф даже опомниться, как букет оказывается у него в руках. Хосок проходит в квартиру, закрывая за собой дверь. Тэхён мог бы поразиться, как Чон умудрился угадать с его любимыми цветами, если он ни разу о них не упоминал, но постепенно пазл в голове складывается. Мишель вкус сына прекрасно знал: и в цветах, и в музыке.       — Oh, mon Dieu, что ты здесь делаешь? — без укора, но с явным изумлением произносит Тэхён, не знающий, ему смотреть на альфу или на огромный букет. — Ты ведь должен быть в Цюрихе.       — Я и был там, пока мне не стало невыносимо без тебя, — столь же прямо и открыто, как и о своём отъезде из Лондона, говорит Хосок. Тэхёна эта ничем неприкрытая честность бьёт наотмашь.       — И ты так спокойно говоришь после того, как сам же меня бросил? — невольно де Риб закипает, не в силах понять, что с этим альфой не так: он то исчезает одним днём, то так же неожиданно появляется.       — Я был идиотом, — также честно признаётся Чон, не видя смысла отрицать собственные ошибки. — Ты казался таким невероятным и одновременно далёким, что я едва ли мог рассчитывать хоть на какое-то сближение. Я в этом лишь убедился, когда мне сказали, что ты всегда приезжаешь в Лондон ненадолго, а после неизменно возвращаешься в Париж. Я был уверен, что наша связь для тебя ничего не значит, однако твои эмоции тем утром поселили во мне сомнения. Когда же я вернулся в Швейцарию и понял, что тоскую, я попробовал позвонить тебе, но ты всегда был недоступен. Тогда я понял, что, похоже, действительно сильно тебя задел. Я нашёл в справочнике адрес вашего родового замка, там же был указан номер. Телефон поднял твой отец, и у нас состоялся достаточно продуктивный разговор. Благодаря ему я здесь.       — Поверить не могу, что мой отец тебе доверился.       — Похоже, его впечатлила моя помощь вашему семейству, и он решил, что человек, отдавший на реставрацию замка восемь миллионов, не может иметь в отношении тебя дурных намерений.       — Et pourtant, этот человек, может, и не имея дурных намерений, меня обидел. Я бесконечно благодарен тебе за помощь с родовым замком, но я не могу просто закрыть глаза на то, что произошло потом.       — Я и не прошу их закрывать, — Хосок порывается приблизиться к графу, но тот отходит на два шага, сохраняя дистанцию. — Я прошу лишь дать мне второй шанс.       — Mon chéri, — впервые это ласковое обращение звучит с такой горечью, — в чём смысл этого шанса? Ты уедешь в Цюрих, я останусь в Париже. Не проще всё закончить здесь и сейчас?       — Мне не проще, — резко и крайне уверенно возражает Хосок. — Да, с Лондоном у нас не задалось, едва ли ты согласишься отправиться со мной в Цюрих, но выход есть: мне ведь ничего не мешает обосноваться в Париже. Начальство как раз ищет того, кто займётся открытием филиала во Франции. Мою кандидатуру пока не рассматривают, потому что я не знаю французский, но я могу настоять на своём. Только дай мне надежду, прошу. Был бы Тэхён моложе и импульсивнее, он бы наверняка заупрямился, ни на мгновение не поверив в искренность Хосока, однако в тридцать он прекрасно понимает, что едва ли Чон относится к тому типу людей, которые могут просить. Этот холодный упрямец, скорее, демонстративно уйдёт и дважды докажет собственную состоятельность, нежели скажет «прошу». Но прямо сейчас Хосок это делает, и что-то внутри графа предательски замирает. Что-то, что не позволяет прогнать наглого банкира прямо сейчас, окончательно перелистнув их страницу.       — Ты уверен? — и вновь вопрос, который Тэхён задавал ему, когда они только заключали свою странную сделку.       — Слово джентльмена, что я уверен, — и вновь тот же ответ. — Примешь ли ты меня, comte? Это по меньшей степени безрассудно, но вся их сделка была насквозь пропитана этим безумием. Именно поэтому Тэхён всё же решается отдаться во власть чувств и, делая несколько шагов навстречу, оказывается в тёплых и ласковых объятиях Хосока. Бутоны тюльпанов теперь практически полностью раздавлены между их телами, но разве это сейчас кого-то волнует?