Loved Like the Sun

Прохладным зимним вечером, в середине февраля, спустя две недели после переезда в их квартиру, Дочхоль сказал Хонгги, что хочет снова заняться боксом. Хонгги поначалу отнёсся к этому с долей цинизма — и в какой-то мере был прав. Хотя за последние полтора месяца носовые кровотечения у Дочхоля почти сошли на нет, Хонгги сомневался, что тот уже готов вернуться на ринг и снова драться, особенно после двух поражений подряд. Но Дочхоль был упрям, как всегда, и Хонгги попытался выслушать его до конца — хоть внутри уже чувствовал, что склоняется к отказу. Он всегда слишком легко поддавался на предложения, сулившие быстрые деньги, особенно если их успех мог бы снова сделать тренировки в зале регулярными. Однако на деле всё это казалось плохой идеей. — Я не знаю, — неуверенно протянул Хонгги. — Делать ставку на бокс сейчас... звучит как-то ненадёжно. Он лежал на боку, устроившись на матрасе, подперев голову рукой. Напротив него, на спине и уставившись в потолок, лежал его лучший друг. Пространства между ними почти не осталось — и не потому, что кровать была маленькой. Их связь со временем становилась только крепче, и близость больше не вызывала неловкости. — Ненадёжно? — усмехнулся Дочхоль, повернув голову, чтобы встретиться с ним взглядом в тусклом свете квартиры. — Это ты ставишь на лошадей, а мой способ заработать деньги — ненадёжный? Хонгги поморщился — скорее от укола в самолюбие, чем по-настоящему обидевшись. Но во взгляде была мягкость, и в тусклом освещении глаза казались темнее, глубже. Дочхоль посмотрел на него и уловил эту перемену моментально. — Мы чуть не потеряли квартиру, — напомнил Хонгги. Его голос был спокойным, почти лишённым упрёка. Просто факт, с оттенком тех воспоминаний, что и без слов всплыли между ними: ссоры, драки, поцелуи в ванной... всё, что привело их к этой черте. Дочхоль спокойно выдержал его взгляд. — Потому что ты поставил на кон всё, что у нас было, — сказал он, и уголки его губ чуть приподнялись. Бровь выгнулась. Привычное веселье, замаскировавшее колкость. — Потому что ты должен был выиграть, — хмыкнул Хонгги. — Повезло, что мои ставки в этом месяце были хоть немного успешными, иначе мы бы уже ночевали на улице. — Сейчас я бы выиграл. — Правда? — Хонгги вскинул бровь, подался чуть ближе, не скрывая иронии. — Прошло аж две недели. Думаю, ты уже успел потерять хватку. Он протянул руку и дразняще коснулся обнажённого плеча Дочхоля, едва заметно скользнув пальцами по коже, выглядывавшей из-под тонкой белой майки. — Ничего подобного, — возмутился Дочхоль. Голос — низкий, знакомый, такой, от которого у Хонгги всегда дрожало внутри. Он шлёпнул Хонгги по руке, не слишком сильно, но с вызовом. — Даже я бы смог тебя вырубить, — усмехнулся Хонгги. Он провёл ладонью по его щеке, слегка отворачивая лицо, заставляя снова смотреть в потолок. — Знаешь, сколько бы я заработал, если бы дрался против тебя? Это, конечно, была ложь, хорошо поданная — Дочхоль никогда не бросал вызов, не доведя дело до конца, особенно если это касалось его лично. Он вскочил на колени и в один рывок схватил Хонгги за запястье. Тот, хохоча, откатился назад и попытался вырваться. Дочхоль последовал за ним скользнув по кровати, но Хонгги резко сдвинулся в сторону и, вывернувшись, толкнул его в грудь, освободив руку. На секунду ему даже удалось перевести игру в свою пользу — он получил лёгкий удар в плечо, театрально поморщился, и этого оказалось достаточно, чтобы Дочхоль на миг замер, обеспокоенный. На это Хонгги и надеялся. Он поднырнул под руку, схватил его запястье и прижал к подушке. Но преимущество длилось недолго — Дочхоль быстро перехватил инициативу. Через пару секунд Хонгги уже лежал на спине, распластанный на матрасе, а его запястья были прижаты к подушкам. Дочхоль, нависая сверху, дышал чаще, и между ними витала тёплая, смешливая близость. Хонгги с трудом перевёл дыхание, улыбаясь в лицо, которое нависло над ним, — и на секунду почувствовал чистое, простое счастье. Без тревог. Без условий. Только благодарность за то, что этот человек снова рядом, даже если не в том виде, в каком он когда-то мечтал. Он начал понимать, что, возможно, этого и было достаточно. Что Дочхоль — рядом, живой, тёплый — уже значит больше, чем любые именования их отношений. Что бы это ни было, этого хватало. Первой погасла улыбка Дочхоля. Он медленно убрал руки с запястий Хонгги и положил их по обе стороны от его головы. Их взгляды встретились — тёмные зрачки, окружённые полутенью, засасывали внутрь, как омут. Оба молчали, слышно было только дыхание — тяжёлое, хриплое, резонирующее в тишине квартиры, полной несказанных слов, тех, что всегда остаются на краю языка в глухую, слишком честную ночь. Хонгги поднял ладони и положил на грудь Дочхоля — одну из них, прямо над сердцем. Тот наклонился ближе, его взгляд опустился с глаз Хонгги на губы — мягкие, чуть приоткрытые, розовые. Он помнил их. Помнил, какие они были на вкус. И тогда Дочхоль поцеловал его. Коротко. Осторожно. Почти испуганно. У Хонгги перехватило дыхание. Он даже не пытался вдохнуть — не хотел. Но Дочхоль уже отстранился. Быстро. Слишком быстро. Глаза Хонгги были прикрыты. Губы казались тёплыми... и уже остывающими. Он молча протянул руку к лицу Дочхоля. В его взгляде было всё: и мольба, и боль, и отчаянная попытка удержать то, что слишком часто ускользало. Пальцы скользнули по его щеке — точно так же, как он когда-то стирал с неё слёзы в ванной. Дочхоль снова наклонился и коснулся его губ своими. Словно извиняясь. Или прощаясь. Или наконец позволяя себе то, чего не мог позволить слишком долго. Их губы встретились во второй раз — чуть глубже, чуть смелее. Кто-то из них всхлипнул — Хонгги не мог сказать, кто именно. Казалось, этот поцелуй был первым в жизни. Он был настолько медленным, настолько бережным, что Хонгги чувствовал, как исчезает, растворяясь под телом, под прикосновениями, под тишиной, что раньше казалась тяжёлой, а теперь — спасительной. Он не знал, что делать с этим чувством. Их поцелуи становились более чуткими. Медленными. Они отвоёвывали у тишины место — вытесняя её своими вздохами, едва слышимыми, но кажущимися оглушительными. Хонгги прижал ладонь к щеке Дочхоля и тихо, почти беззвучно выдохнул. Его пальцы дрожали, но не от волнения. Он провёл рукой по его шее, ощутив знакомое тепло кожи. Дочхоль ответил — наклонился ниже, снова коснулся губами его губ. Потом сдвинулся в сторону, к шее. Где-то у самого основания осталась едва заметная отметина от прошлых ласк, и именно там он оставил поцелуй — небрежный, но точный. Его рука, скрытая под слоем ткани, соскользнула ниже. — Дочхоля... — выдохнул Хонгги. Это не было ни просьбой, ни протестом. Это был вопрос. Дочхоль ответил молча. Он не перестал целовать его. Наоборот — переместился ближе к уху, задержался дыханием у самой мочки, втянул её, чуть прикусил. Его широкая ладонь легла на бедро Хонгги. Она двигалась медленно, размеренно, словно проверяя на реакцию. Хонгги дрогнул, а затем едва ощутимо затрясся всем телом. В нем пульсировало напряжение, странное, неосознанное, но и не пугающее. Он позволил себе раствориться в прикосновении, отдаться ощущению. И когда пальцы Дочхоля пробрались чуть выше, провели вдоль резинки его шорт, и ненавязчиво скользнули внутрь, сердце Хонгги пропустило удар. Он чуть приподнялся, чтобы прильнуть ближе, чтобы чувствовать явнее. Внутри всё сжалось от ожидания, но лицо оставалось спокойным, губы — влажными и приоткрытыми. — Я хочу попробовать, — прошептал Дочхоль, между поцелуями, и его голос был тише обычного. Мягкий, хрипловатый. В нём не было приказа, только желание. Только искренность. Хонгги посмотрел на него из-под полуприкрытых век. Он не ответил словами — просто кивнул. Почти незаметно. Может, Дочхоль и не уловил этого движения. Но он уже знал ответ. Рука двинулась дальше. — Так нормально? — прошептал Дочхоль, нащупывая границы между дозволенным и желанным, чуть ослабляя пояс и поглаживая большим пальцем резинку боксёров. — Да, — выдохнул Хонгги. Его голос дрожал. Когда губы Дочхоля коснулись его шеи, прямо на месте, где ещё теплел след от предыдущей отметины, у Хонгги пробежали мурашки по позвоночнику. Рука, скрытая под тканью, легла на его член — робко, будто неуверенно. Это прикосновение сделало его уязвимым, но в этой уязвимости не было непринятия. Лишь доверие и желание отдаться. Пальцы Дочхоля двигались медленно, изучающе. Ладонь была сухой, движения — осторожные, и от каждого скользящего касания Хонгги затаивал дыхание. Он чувствовал, как тело откликается — почти с благодарностью. Член напрягался в его руке, будто просил большего, и Дочхоль не останавливался. Он провёл языком по линии шеи, поднялся к уху, аккуратно потянул мочку зубами. От этого с губ Хонгги сорвался глухой звук — не стон, не всхлип, что-то смешанное. Как будто всё накопленное внутри нашло выход. Он сжал волосы Дочхоля, пальцы зарылись в густые тёмные пряди, а когда тот начал покусывать кожу у его сонной артерии, Хонгги с трудом удержался от того, чтобы не прижаться сильнее, не прогнуться навстречу. Дочхоль продолжал — медленно, мягко, будто растягивая момент, и Хонгги вдруг осознал: это лучше, чем боль. Лучше, чем острые вспышки удовольствия. Это — тепло. Долгое, щадящее, настоящее. Он захотел подарить Дочхолю в ответ то же самое. Пальцы потянулись к краю гавайской рубашки, а затем — к майке под ней. Дочхоль, не задавая лишних вопросов, убрал руку, и позволил ему снять оба элемента одежды. Потом — повторил то же самое с Хонгги. Всё происходило в полной тишине. Дочхоль скользнул ладонями по ключицам, затем вниз — по рельефной груди, по животу, задержался на сосках, касаясь их большим пальцем. Хонгги выдохнул сквозь зубы, когда губы коснулись центра его груди, а потом снова — губ, шеи, щёк. Рука Хонгги дрожала, когда он прижал её к бицепсу Дочхоля. — У тебя всегда было красивое тело, Хонгги-а, — шепнул тот ему на ухо. В ответ Хонгги едва успел коснуться его груди, как Дочхоль перехватил его запястье и направил вниз — между ними. Он спустился с дивана, встал на колени, и мягко потянул Хонгги за руки, разворачивая, усаживая так, чтобы колени оказались по обе стороны его бёдер. Это зрелище обрушилось на Хонгги, как снег — Дочхоль на коленях, между его ног, с таким взглядом, от которого сердце готово было выскочить из груди. Он едва не забыл, как дышать. Когда Дочхоль потянул за пояс, Хонгги автоматически приподнялся, позволяя стянуть с него шорты и бельё. Его ноги дрожали не от холода — от ожидания. От мысли, что сейчас всё станет реальным. Хонгги был уверен в себе в сексе. Почти всегда. Даже когда потерял девственность — он был тем, кто контролировал процесс. Но сейчас… Сейчас всё было иначе. Он чувствовал себя подростком, ожидающим первого прикосновения — настоящего, нескрытого, осознанного. Шорты упали на лодыжки. Дочхоль сглотнул, и кадык его дёрнулся — Хонгги заметил. Он был так же ошеломлён. Такой же растерянный. Такой же не уверенный в происходящем. — Ты не обязан, — прошептал Хонгги, погладив его по щеке, глядя снизу вверх. — Я хочу, — ответил Дочхоль. Он наклонился, поцеловал его в ладонь, а потом — позволил Хонгги зарыться пальцами в свои волосы, как будто это было что-то священное. Раздвирув колени Хонгги в стороны, Дочхоль опустил губы к внутренней стороне бедра — один поцелуй, потом ещё. Лизнул кожу у паха. Нежно, осторожно, почти извиняясь. Затем его рука снова обхватила член. Он скользнул языком по щели на кончике — один раз. Медленно. Хонгги дернулся. — Чёрт... — сорвалось с его губ. Дочхоль повторил движение. Потом — обвёл кончик подушечкой языка. Он изучал. Проверял реакцию. Привыкал. И только потом — взял его в рот. Хонгги громко выдохнул, пальцы вцепились в волосы. Он не мог отвести глаз. Даже не хотел. Вид Дочхоля, стоящего на коленях между его ног, с его губами, сжимающими член, казался сном. Слишком личным. Слишком настоящим. Дочхоль двигался осторожно: брал не глубоко — только наполовину, и этого было достаточно. Хонгги знал, что это его первый раз, и именно осознание делало все ощущения острее. Слюна блестела на его губах, стекала по пальцам. Дочхоль ускорялся, брал глубже и немного увереннее. Хонгги чувствовал, как его тело напрягается. Он почти дрожал. Он снова посмотрел вниз — и встретился взглядом с Дочхолем. Тот поднял глаза, и этот взгляд, снизу вверх, застопорил всё внутри. Хонгги едва не закричал. Он прикусил губу, и только воздух между ними заполнил комнату. Когда Дочхоль отстранился, провёл языком вдоль боковой вены, обвёл головку, поцеловал низ живота — всё в Хонгги пульсировало. Он не мог выдержать. Дочхоль был слишком близко. Они вновь поцеловались. Жадно. С отчаянием. Руки сжимали щёки, волосы, плечи. Они дышали в унисон. Хонгги скользнул рукой вниз, опустил ладонь Дочхолю на грудь, провёл по животу, нырнул к поясу. Его движения были плавными, но в них чувствовалась нетерпеливость. Он знал, чего хочет, и не собирался отступать. Дочхоль прервал поцелуй и посмотрел на него. Внимательно. Несколько дюймов между их лицами будто исчезли, пока его рука не легла на запястье Хонгги — точно так же, как он делал это минутами раньше, удерживая контроль. — Я хочу тебя увидеть, — прошептал Хонгги, заправляя непослушную прядь волос за ухо Дочхоля. Он поцеловал его — мягко, но с мольбой. И получил согласие. Дочхоль кивнул, встал, и на секунду завис над ним — затем, без предупреждения, поднял Хонгги на руки. Тот ахнул на полувздохе, едва не задохнулся. Его ноги обхватили талию, руки обвились вокруг шеи. Одна рука Дочхоля легла на ягодицы Хонгги, крепко подхватила под них. Вторая — зарылась в волосы на затылке. Они не торопились. Не дурачились. Всё было до краёв наполнено тишиной, в которой слышалось только биение двух обретших друг друга сердец. Он донёс Хонгги до кровати, уложил, и, наконец, стянул с себя шорты. Хонгги приподнялся на логтях, не скрывая желания в окутанных истомой глазах. Его взгляд скользнул по телу Дочхоля — по груди, блестящей от напряжения, по линии живота, по заметной выпуклости под тёмными боксёрами. Он затаил дыхание. Всё в нём горело. Он опустился на колени и прикоснулся губами к животу Дочхоля. Тот вздрогнул. Руки Хонгги двинулись ниже, одна — по ткани, вторая — на поясницу. Он почувствовал, как напряжённость пульсирует в каждой точке, где они соприкасались. Когда Дочхоль наконец снял боксёры, Хонгги сплюнул в ладонь и сжал его. Мягко, но уверенно. Провёл рукой, медленно, зная, как это делается. Он целовал внутреннюю сторону бедра, ощущал, как напрягается живот, как сокращаются мышцы, как дрожат пальцы рук. Он ощущал теплое дыхание у себя на затылке. Видел, как колени Дочхоля подгибаются. Тот опустился рядом, и Хонгги впервые поцеловал его в шею, вырывая из горла Дочхоля стон блаженства. Их тела соприкоснулись — бедро к бедру, пах к паху. Хонгги выдохнул в изгиб его шеи и почувствовал, как в ответ дрогнул чужой позвоночник. — Чёрт... Чоля... — простонал он, сжимая плечи Дочхоля, словно боясь выпасть из этой реальности. — Пожалуйста… прикоснись ко мне... Чоля... Дочхоль оторвался от него, поцеловал чувственно — и Хонгги лёг на спину, раздвинул ноги, согнул в коленях. Обнажил себя полностью. И Дочхоль посмотрел на него так, будто никогда не видел ничего более прекрасного. — Я не… я не… — начал было Дочхоль, но осёкся. Он смотрел на Хонгги сверху вниз, и не был уверен, с чего ему необходимо начать. Хонгги поднялся на локтях, встретился с ним взглядом. Без стыда. Без стеснения. Он взял правую руку Дочхоля, направил её к своему рту — и, глядя в глаза, обвёл палец языком. Пососал немного, облизал еще раз, смочил. Затем сжал чужое запястье, словно намекая: Теперь — твоя очередь. — Направляй его вверх, — подсказал он. Голос был хриплым. Жаждующим. Дочхоль сглотнул. Его кадык дёрнулся. Он опустил взгляд и провёл пальцем вдоль входа. Один раз. Второй. Третий — с лёгким нажимом. Медленно. Осторожно. Хонгги двинул бёдра навстречу, помогая, впуская. Пульсация — живое, цепкое чувство растяжения — пробежала по всему телу, но боли не было. Только ощущение... наполненности. — В ящике… — пробормотал Дочхоль, — есть смазка. Он вынул палец из Хонгги, и развернулся, чтобы открыть тумбочку, и достать оттуда бутылку. Разглядев её в темноте, Хонгги понял, что это его смазка. Он спрятал её давно, и теперь она вдруг оказалась здесь, в руках Дочхоля. Его щёки непроизвольно вспыхнули, и унять неуместное смущение оказалось тем ещё испытанием. Дочхоль выдавил немного жидкости на пальцы, прижал фалангу ко входу — и снова проник внутрь. Получилось гораздо мягче, палец вошёл легче. Когда добавился второй, Хонгги вздрогнул и зажмурился. Дочхоль двигался медленно, будто вслушивался в его дыхание. Искал ритм. Искал точку. И нашёл. В одно движение он задел простату — точно, будто знал, как. Ошущение было резким, будоражащим. Хонгги вскрикнул, прикрыл лицо ладонями, откинул голову назад. В теле вспыхнуло нечто искрящееся, тянущееся к кульминации. Дочхоль слегка изменил угол. Потом вошёл снова. И снова. И снова. И снова. — Ты так хорошо обхватываешь мои пальцы, — пробормотал он, сам поражаясь, как звучит его голос — низко, почти рычаще. — Тебе нравится, когда я… вот так? — Господи… да, — простонал Хонгги. Его тело выгнулось, правая нога соскользнула с бедра Дочхоля. Каждый вдох отдавался колящей болью в груди из-за его резкости. — Мне так... хорошо... Он раньше пропускал эту часть. Привык к боли. Искал её. Но не сейчас. Сейчас он хотел, чтобы Дочхоль изучил каждую реакцию, каждое движение, каждый отклик. Чтобы чувствовал его готовность, открытость. Чтобы любил его целиком. Он желал этого, он просил. Дочхоль вынул пальцы слишком рано. Он потянулся, чтобы подправить сползшую ногу, но Хонгги поднял взгляд, всё ещё тяжело дыша, и мягко остановил его движением руки. — Я готов, — прошептал он. Приподнявшись немного, он провёл ладонями по груди Дочхоля — напряжённой, подрагивающей от сдерживаемого напряжения. Их взгляды снова встретились. Глаза Дочхоля были почти полностью чёрными — ни намёка на прежний карий оттенок. Он горел. Дочхоль наклонился, поцеловал его. Медленно. С языком. Не спеша. Одной рукой он держал Хонгги за талию, другой — взялся за бутылочку. Крышка щёлкнула, пальцы дрогнули, когда он выдавил немного смазки себе на ладонь. Дочхоль отстранился от губ Хонгги, чтобы сосредоточиться, и тот успел заметить, как сильно сбилось его дыхание. Пальцы скользнули по члену, он подготовился. И когда вошёл: одним, слитным движением — они оба застонали в голос. Хонгги сжал простыню. Глубоко вдохнул. Глаза расширились — но не от боли, а от ощущения заполненности. Он чувствовал его. Всего. Дочхоль замер, вжался в Хонгги, тяжело дыша, будто тоже не ожидал, насколько невероятными будут ощущения. — Чоля… — прошептал Хонгги, — Двигайся. Тот чуть подался назад, оставив внутри только головку. Потом — снова вошёл, медленно, до конца. Их тела встретились с влажным звуком, и Хонгги тихо выдохнул, запрокинув голову. Движение было не резким. Не грубым. Но до слёз интимным. Дочхоль задал ритм — не спеша, с аккуратностью. Хонгги позволил себе раствориться: в боли, в тепле, в этой новой версии реальности, где его любят не поверхностно, а целиком. Не за то, что он даёт — а за то, кто он есть. Он притянул одеяло повыше, будто защищаясь от собственного оголённого сердца, но Дочхоль накрыл его собой сверху, не позволяя прикрыться, положил ладони поверх рук и сплёл их пальцы. Хонгги поддался, но не смотрел ему в глаза. Боялся не выдержать. Дочхоль, же, не отвёл взгляда. Он молча продолжал всматриваться в покрасневшее от смешанных чувств лицо. — Хонгги-а… — прошептал Дочхоль, наклоняясь ближе. Их лбы соприкоснулись. Горячее дыхание Хонгги касалось его щеки, щекоча кожу. Дочхоль замер, прислушиваясь к каждому толчку, к каждому дрожащему вздоху. Он прижался губами к его губам — коротко, нежно, почти невесомо. Всё внутри Хонгги стянулось в один узел. — Посмотри на меня, — попросил Дочхоль. Голос — тихий, но твёрдый. Теплый и родной. — Хонгги-а… пожалуйста. Посмотри. Прошло мгновение. Ещё одно. И Хонгги, наконец, открыл глаза. Дочхоль был совсем близко. Темные радужки глаз отблескивали лунным светом во мраке квартиры. Знакомый, родной отблеск. Такой же, как в ту ночь, когда Дочхоль спас его от утопления. Хонгги потянулся к нему — ногами, руками, телом. Обвил его бедра, притянул ближе, глубже, сильнее. Всё в нём стонало — от желания, от боли, от признания. Он хотел чувствовать его. Всего. Дочхоль склонился ниже, уткнулся лицом в горячее плечо. Губы нашли чувствительную зону над сонной артерией, языком обвели, зубами прикусили — не больно, просто чтобы оставить след. Их груди соприкоснулись. Дочхоль оторвался от сцепленных рук, поставил предплечья по бокам от головы Хонгги. Начал двигаться быстрее — грубо, сбивая дыхание, с жадностью, ведь его собственное тело требовало большего. Хонгги захныкал, руки скользнули по спине, по лопаткам, ногти впились в жилистые плечи. Он больше не прятался. Не стеснялся звуков. Не отворачивался. Он был здесь. И позволял себя любить. В комнате стало жарко, липко, невыносимо. Кожа блестела от пота, простыни смялись под ними, дыхание сплеталось, будто они пытались дышать одним ртом. Руки Хонгги скользили везде, где могли: по бицепсам, по затылку, по изгибам спины и острым линиям бёдер. Он хотел всё. Хотел впитать, запомнить, прожить каждый дюйм. И вдруг — это стало слишком. Слишком реально. Слишком знакомо. Та же поза.Те же толчки.Та же уязвимость, но на этот раз — не у незнакомца в гостиничном номере. Не под маской неопределенности и страха. А с Дочхолем. С тем, кто смотрит в глаза. Кто держит в руках. Кто... — О боже… Чоля… — простонал Хонгги, хватаясь за его руки. — Пожалуйста… я не могу... больше... Дочхоль наклонился, поцеловал его, слизывая с губ очередной стон. Потом подхватил за талию, усадил себе на бедра, и удерживая одной рукой, а второй уперевшись в простыни, начал вбиваться в Хонгги с удвоенной силой. — А-ах, Чоля... Чоля... — всхлипывал Хонгги на повторе. Дочхоль двигался чуть быстрее. Глубже. Увереннее. И когда его толчки сбились, дыхание сорвалось, он зашептал: — Хонгги-а, я... сейчас... — Давай, — перебил его Хонгги, насаживаясь телом, и смазанно целуя в висок. — Прошу... джагия... Слово вспыхнуло, как спичка. Он уткнулся лицом в плечо Хонгги, задыхаясь, прикусывая кожу у шеи. Всё тело сотрясалось от оргазма. Горячее, без остатка, разрывающее. Хонгги чувствовал, как внутри всё наполняется, как жар растекается по животу, по бёдрам, по сердцу. Этого было достаточно, чтобы и он кончил, так и не прикоснувшись к себе. Дрожа, вжимаясь в любимое тело. С его губ вновь сорвалось любимое имя. Единственное, родное. Каким то чудом умудряясь удерживать их обоих в сидячем положении, Дочхоль поднял свою руку и уложил ее на щёку Хонгги, заглянул в глаза, улыбнулся. — Я тоже тебя люблю, — прошептал он. И в тот момент Хонгги больше не смог сдерживаться. Он попытался выдохнуть, но воздух застрял в горле. Всё внутри сжалось. Слова, тепло, рука на его щеке — это было слишком. Слишком много для его сердца, которое привыкло держать всё внутри. Слёзы брызнули неожиданно. Он отвернулся на секунду — почти по инерции, как будто хотел спрятаться, резко развернулся обратно, потянулся к Дочхолю, вцепился в него руками, прижимаясь грудью, лбом, всем телом, спрятал лицо в изгибе шеи. Он плакал. Молча. Надрывно. Не сдерживая ни одного рыдания. — Прости, — всхлипнул он, дрожа всем телом. — Я не знаю, почему… просто не могу... — Всё хорошо, — шептал Дочхоль, обнимая крепко, проводя ладонью по спине, по волосам. — Всё хорошо, Хонгги-а. — Не оставляй меня больше... Прошу тебя... — Я никуда не уйду, — ответил Дочхоль тихо, еще крепче сжимая Хонгги в объятьях. — Я больше никогда тебя не оставлю. И в этих словах было больше любви, чем в любых клятвах. Хонгги заплакал ещё сильнее, но более — от счастья.

***

После того как они привели себя в порядок, Хонгги, уже в рубашке Дочхоля, предложил подняться на крышу. Хотелось надышаться свежим воздухом. Небо было усыпано облаками — маленькими, рваными, как будто кто-то выжимал из них оранжево-розовую акварель. Солнце клонилось к горизонту, и его свет окрашивал всё: здания, перила, рубашку, кожу. Всё дышало закатом. Ткань рубашки шелестела, ветерок мягко трепал волосы. Рука Дочхоля легла поверх руки Хонгги — прямо на перила. Он не сжимал, не удерживал. Просто касался. Хонгги смотрел вдаль. На душе было тихо. Ни тревоги, ни паники, ни нужды прятаться. Только усталость. И яркий свет. — Представь, — задумчиво проговорил он, — что мы видим это на пляже. Где-нибудь далеко. С домом, с внутренним двором, кухней и... персидским котом. Дочхоль улыбнулся краешками губ. — У нас точно будет собака, — ответил он. Хонгги повернулся к нему, глаза всё ещё блестели от недавних слёз. Улыбка — немного неуверенная, но настоящая. — Ты бы пошёл со мной? Дочхоль медленно покачал головой, улыбка стала шире. — Думаешь, я позволю тебе любоваться закатом без меня? Щёки Хонгги вспыхнули, и он рассмеялся сквозь остатки напряжения. Дочхоль наклонился и коснулся его губ — легко и мягко. Они целовались медленно, ласково. Закат отражался в зрачках Хонгги — оранжевый, мягкий, тёплый. Они стояли, прислонившись к перилам, прижавшись плечом к плечу. — Я люблю тебя, — тихо повторил Дочхоль. И Хонгги, с усилием проглотив ком в горле, выдохнул в холодный воздух: — И я тебя тоже люблю. Впервые — без боязни остаться непонятым. Впервые — с ощущением присутствия близкого человека рядом. Этой ночью, в темноте их квартиры при лунном свете Дочхоль смотрел на него так же, как смотрел на восходящее над морем солнце. И Хонгги понял: вот что значит — быть любимым тем, кто сам был подобен солнцу. И впервые в жизни Хонгги тоже почувствовал себя солнцем.