Голубой Демон

Никто не знает пути самурая. Даже она сама не уверена, идет ли по этому пути или просто одурманена местью. Чувством кипящей внутри крови, ярости, жаждущей смерти. Мизу боится себя — это она поняла еще в детстве. Ей не страшна боль, незнакомо бегство, только демон внутри и чужие внутренности на руках. Голубой монстр. — Можно налить вам чаю, господин? Мизу здесь только из-за Фоулера. Бордель мадам Каджи — единственное место, куда мог пойти этот белый мусор. Здесь, в пучине разврата и похоти, где нет ни закона, ни правил, где мужчины могут быть женщинами, а женщины мужчинами, открываются все стороны человеческой сущности. Так говорит сама Каджи, и девушка не спорит. Она слышала, какие слухи ходят о комнатах благовоний. "Мужчины слабы. Они беспомощны и глупы. Стоит женщине лишь того захотеть — и их разум в её руках. Какой бы меч ни был в ножнах воина, нужно лишь поднять подол — и он лишится его тут же." — Я ведь сказал, что не нуждаюсь в обхаживании, — самурай бросает острый взгляд на вошедшую куртизанку и поправляет очки. — Я подумала, вам будет одиноко всю ночь. Чай успокаивает и дарит крепкий сон. Прошу, выпейте хотя бы его, — красивая лицом девушка аккуратно присаживается с подносом на пол и, поклонившись, поднимает голову. Она юна, стройна и гладкокожа, совершенно не похожа на проститутку. Белые ровные зубы, глаза-бусины, как у ягненка, забредшего в логово шакала. — Мне казалось, здесь подают только сакэ. Мизу оглядывает гостью с ног до головы. В ней есть что-то знакомое, будто она уже где-то видела её. От сладкого аромата духов красавицы становится дурно, мысли путаются, перекатываясь из стороны в сторону. Никогда раньше её так не увлекало наблюдать за тем, как мастерски проститутка наливает чай, превращая это в настоящее представление. Как тонкие пальцы расставляют посуду, а затем аккуратно заправляют выбившуюся прядь волос за ухо. — Услышала, что вы не пьёте, — куртизанка мягко поднимает уголки губ в улыбке и протягивает чашку самураю. — Пейте, пока горячий. — Сначала ты. Голубоглазая недоверчиво прищуривается, указывая на отвар. Она знает, как легко женщина может избавиться от человека одной лишь смекалкой и лестью. Если мужчины подобны пламени, пожирающему всё на своём пути, то женщины спокойны, как вода. Они топят жертв, спуская их на самое дно. — Боитесь, что я вас отравлю, зная, что вы полукровка? — девушка прыскает смехом, так изящно и легко, что Мизу невольно сглатывает вязкий ком. Это заставляет её дышать чаще. — Сюда приходят люди разных слоёв: убийцы, богачи, безумцы и ловеласы. Мы ублажаем всех, такова наша работа. — Думаешь, сможешь укротить демона? — она медленно снимает очки, откладывая их в сторону. Голубые, кристально чистые, будто два океана, глаза устремляются на гостью. Они не пугают, а завораживают. Как вода, рассекающая скалу, как волны, накрывающие судно, от них невозможно отвести взгляд. — Пей. — Хорошо. Проститутка медленно поднимает чашу и, прикоснувшись губами, делает пару глотков. Чай ароматный, травы наполняют лёгкие, и она с наслаждением выдыхает. Её зрачки незаметно темнеют — как у мужчин, смотрящих на обнажённые тела красавиц. — Ну вот, — пожимает плечами, словно намекая: «Я же говорила». — Можете пить. Самурай смотрит ещё минуту, а потом всё же берёт свою чашку и пробует горячий отвар. Напиток, подобно лаве, растекается по телу, дурманит и щекоткой тянется к животу. Воздух становится густым, вязким и удушающим, отчего хочется вырваться наружу, но тело непослушно приклеивается к полу. Голубоглазая запрокидывает голову назад, блаженно улыбаясь, допивает чай и махает девушке, чтобы та налила ещё. — Вам понравилось? — Неплохо. — Не хотите массажа? Ваши плечи сутулые и напряжённые, вы слишком часто держите меч в руках, — отмечает куртизанка, украдкой подвигаясь ближе и подавая новую порцию чая. — Только посмотрите, как забита ваша шея. Она давно не ощущала ласк женщины. Её голос мягок, а слова тихи, словно шёпот птицы за окном. От дыхания рядом с ухом мурашки бегут по телу. Мизу хочет оттолкнуть её, грубо бросить «Вон!», но получается лишь невнятное мычание. Язык немеет, руки вяло сползают вниз, и всё, что остаётся, — наблюдать, как действует чудотворный чай. — Это ведь не яд, да? — выдавливает самурай, ощущая, как нежные руки касаются её плеч, а затем поднимаются к шее. — Это куда лучше яда, — выдыхает прямо в ухо куртизанка. — У вас очень аккуратная шея. Редко встретишь мужчину, не пахнущего дерьмом и алкоголем. От вас исходит аромат трав. — И смерти. — Это меня привлекает ещё больше. Девушка усаживается на её колени, заглядывая в самые глубины сапфировых глаз. Такие в Японии выкалывают, считая мерзостью и уродством, но лишь из-за их красоты. Из-за магии, что очаровывает и заставляет каменеть. — А теперь скажи мне, где Тайген? — шепчет она так тихо, что Мизу сначала кажется, будто это галлюцинации. — Что? Она растерянно всматривается в черты её лица, пытаясь осознать сказанное. Дурман в голове мешает, но разум постепенно берёт ситуацию под контроль. — Где Тайген? — повторяет куртизанка и, схватившись за её загривок, запрокидывает голову самурая назад. — Отвечай. — Так вот где я тебя видел. Маленькая принцесса Акэми. Мизу становится смешно. Смешно от того, что она не сразу узнала это милое, горделивое лицо богатой девицы. Увидеть наследницу в худшем борделе города — не просто редкость, а настоящее чудо света. Стоило догадаться, что обычная куртизанка не может владеть таким мастерством речи и культурой чаепития. Такому обучают только в знатных домах. — Ты голубоглазый монстр. Что ты с ним сделал? Почему его шарф на тебе? — девушка зло сжимает её волосы в кулаке. Мизу не в силах даже пальцем двинуть, тело словно налито свинцом. — Убил его. — Да как ты… Она готова вцепиться в чужую шею зубами, и это самурай читает по глазам. — Он слишком глуп и одержим своей честью. Такого упрямого барана даже мяснику не заколоть, — Мизу нагло ухмыляется, отмечая, какая милая юная принцесса, когда злится. — Где он сейчас? — Всё ещё хочешь спасти свою помолвку? Мизу в раздумьях. Её привлекают мужчины, но женщины тоже вызывают жар внизу живота. Возможно, дело в их гладкой коже, красивых изгибах, мягких грудях или пухлых губах. Она не понимает себя, но желания в этом борделе становятся настолько кричащими, что подавить их невозможно. Меч в руках подобен женщине. Он скользит, рассеивая свет. От него дрожит тело, трепещет сердце, огонь охватывает мысли. — Не твоё дело, — грубо звучит из столь прекрасных уст. — Тайген не знает цену женщины. — Мы не вещь, чтобы иметь цену. Руки наконец поддаются власти, и Мизу резко сжимает чужую талию, причиняя боль. Акэми шипит, словно кошка, но вырываться не спешит. — Цена женщины — жизнь мужчины, — голубоглазая приближается к её лицу, заглядывая в тёмные угольки глаз. Её пристальный взгляд заставляет девушку вздрогнуть. Брови Мизу изгибаются в немом вопросе, словно спрашивая: «Боишься?». Не получив ответа, она произносит это вслух: — Боишься? — Нечего бояться того, кто поддался чарам женщины, — звучит неубедительно, но этого достаточно, чтобы самурай рассмеялась. – Думаешь, я поддался твоим чарам? – почти насмешливо, с оттенком издевки. – Или, может быть, ты слишком хорошо варишь чай? Акэми понимает – её раскусили. Снадобье, купленное за золотую заколку, оказалось действенным, но слишком очевидным. Бабка уверяла, что мужчины с этим средством открываются, как книги, стоит им лишь сделать глоток. Но монстр оказался слишком крепким, а проигрывать Акэми не привыкла. – Мои чары сильнее любого чая, – с вызовом заявляет принцесса, подтягивая Мизу за воротник к себе. – Простушка. Её никогда так не называли. Никто не смел даже лишний раз взглянуть, а тут какой-то полукровка осмеливается утверждать, что её красота для него ничего не значит. Это раздражает. Даже Тайген, великий воин и лучший ученик своего клана, не устоял перед девственным женским телом, зная, что за это лишится головы. – Да как ты смеешь?! Акэми хочет ударить, сбить с лица эту нахальную усмешку самурая, но странное жгучее чувство внутри заставляет её тонуть в голубых глазах смерти. Не стоило пить чай — бабка предупреждала: одного глотка достаточно, чтобы открыть запертые страницы даже самых закрытых книг. Дымка в голове смешивает всё в одну неразборчивую кашу. Аромат духов, сладкая горечь трав, горячее тело под руками и тяжёлое дыхание голубоглазого демона. Контроль ускользает из пальцев Акэми и Мизу, и теперь ими движет только желание. Руки самурая обжигают, пробираясь под кимоно и касаясь гладкой кожи. Мизу впервые теряет способность контролировать свои действия. Её душит жар, она едва дышит. Голубые огни мечутся по лицу девушки напротив, принимая решение. Она скалит зубы, пытаясь пересилить распирающую похоть, но как только Акэми запрокидывает голову, открывая тонкую шею, и ерзает на её колене, мысли самурая разлетаются, словно вспугнутые птицы. – Где Тайген? – не унимается Акэми, словно ей всё ещё есть дело до этого дурака. Она скулит, что совсем не подобает принцессе, а признать поражение — не хочет. – Сейчас ты куртизанка. Будь добра, закрой рот и делай свою работу, – рычит Мизу, больно кусая её в шею. Тусклый свет свечей выхватывает из тьмы красоту молодого тела наследницы. Пальцы самурая быстро развязывают пояс её одеяния, и оно скользит на пол. Акэми пытается одёрнуть себя, прийти в чувство, но не успевает — голубые сапфиры оказываются перед её лицом, а губы захватывают в сладкий плен. Они мягкие, безумно сладкие, как мёд в разгар лета. Этот самурай не такой, как остальные. От него пахнет травами, солью и сталью, но не потом и грязью. Его руки не грубы, хоть и мозолисты, но их движения по изгибам тела завораживают. Монстр мягок, подобно воде, окутывающей изнутри. – Что ты делаешь? – Акэми с трудом выдавливает из себя вопрос, видя, как Мизу одним движением тушит все свечи в комнате, погружая её во тьму. – Боишься? – слышится шёпот у самого уха, и по телу Акэми пробегает разряд. Кончики пальцев леденеют, страх смешивается со страстью, превращаясь в бомбу замедленного действия. Она хочет нащупать хоть что-то, но чужие руки на плечах опрокидывают её на спину. – Твоя душа теперь моя. – Демон. – Самый настоящий. Губы обжигают, словно раскалённый металл, оставляя дорожку от шеи до пупка. Акэми выгибается до хруста, а её руки тянутся к самураю. Она нащупывает волосы и запускает в них пальцы. Они мягкие, почти как у неё самой. – Я передам Тайгену, что его невестка мягка, как бархат, и сладка, как осенний персик, – доносится голос у её бёдер. Акэми замирает. Что-то внутри осуждающе сжимает её сердце. Она открывает рот, чтобы прекратить безумие, но застывает, ощущая горячий язык на своём лоне. Мизу усмехается, собирая смазку, и впивается в неё, словно демон. Язык юрко скользит по складкам, находя горячий источник. – Дьявол… – Акэми хватается за шею самурая, пытаясь удержаться за тростинку разума, но срывается, когда Мизу выдыхает. – Я знаю. Голубые огоньки сверкают даже в темноте, выражая похоть и мрачное торжество. – Почему ты молчишь? – раздражённо спрашивает Мизу. – Потому что ты лижешь меня, как пёс кость, – выпаливает Акэми, перехватывая грубый тон. В темноте это даётся легче, чем при свете свечей, когда можно увидеть того, кто способен перерезать её, как соломинку. – Мне казалось, в каждом мужчине есть зверь. Выпусти своего. – Звери есть не только у мужчин. И Мизу не лжет. Когда ей дают добро, она начинает действовать одурманенно. Руки впиваются сильнее, на внутренней стороне бедер остаются отпечатки зубов, а язык ускоряет темп, вытягивая буквально всё из гордости наследницы. Когда приходит осознание, что Акэми почти на грани, Мизу решает сделать еще один необдуманный шаг. Она наскоро облизывает средний и безымянный пальцы и, не предупреждая, входит резким толчком, заставляя девушку закричать. Акэми до крови скребет чужие плечи, сжимает пальцы самурая сильнее и тяжело выдыхает. Её бьет дрожь — смесь боли и наслаждения, и этого достаточно, чтобы она начала насаживаться сама. Внутри горячо. Как в печи отца мечей. Мизу готова поспорить, мужчины рвутся внутрь женщины только ради этого удовольствия. Но ощущать, как чужое тело извивается змеей, как сбивается дыхание, как руки ищут опоры, гораздо желаннее, чем одно лишь лоно. Мизу понимает это ясно и просто. Она делает пару сильных толчков, и как только Акэми с криком сжимает её голову между ног, останавливается, давая девушке отдышаться. Всё пульсирует: голова, тело, руки, живот. Она слышит, как Акэми приподнимается, тянется рукой к её лицу, поднимает и целует, собирая всю влагу. Странно, но именно это заставляет Мизу дойти до пика, даже не коснувшись себя. Она хрипло стонет в поцелуй и мешком падает рядом, стараясь выровнять дыхание. Во мраке не видно ничего. Слепота накрывает разум, медленно очищая его от мыслей. — Я поддалась демону, — шепчет Акэми, словно сама себе. От чего-то голос дрожит. — А я тебе, — в подтверждение вторит самурай. Сейчас они наги, но секрет может скрыть только тьма. — Тайген… он… — Ничего не узнает. Если этот глупец вообще выживет со своим характером. — Не говори так, — Акэми поворачивается, ловя на себе взгляд голубых огней. Они и впрямь дурманят. — Но я не желаю вернуть его из-за любви. — А зачем тогда? Мизу и правда интересно, зачем эта девчонка проделала столь долгий путь, если не из-за розовой любви и ухода в закат прекрасной жизни. Почему-то ей казалось, что Акэми не способна мыслить о чем-то ином. — Помолвка с ним — единственная дорога к свободе. Я смогу сама решать, как продолжится моя фамилия. — Возможно, — она даже задумывается, а столь ли глупа эта девица. — Тайген простой воин и верен чести, большего и не нужно. — Надеюсь, ты его встретишь, — Мизу медленно поднимается на ноги, натягивая на тело кимоно. — Демон оказался не таким уж и демоном. — В темноте тяжело разглядеть зло, когда нет света. Не заблуждайся. — Всё же… — девушка запинается, останавливая себя, но вдруг продолжает: — Твои глаза и впрямь дурманят, голубоглазый самурай. Чай открывает книгу, но только один раз.