Сказания о цветах и любви

      Дыхание спирает, грудная клетка сдавливает, и сердце, кажется, пытается выбить кости, но ноги сами несутся по запутанным коридорам “тюрьмы”. Голова гудит, частые мелкие вдохи и пелена перед глазами. Ни одна слеза не катится по лицу, осознание ещё не настигло полностью, но наступает на пятки. Останавливаться нельзя, иначе заглотит, полностью в себе растворит, заставит почувствовать вкус горечи, разобьет розовые очки стеклом внутрь, надавит сильнее, выколет очи, заставит кровь пульсировать внутри, с ума сходить от тысячи мыслей и ни за одну не цепляться.       Дверь хлопает, и Мегуру промаргивается, оглядывает комнату. Туалет. Самый дальний. Им почти никто не пользуется, свет в нем мигает, неприятно давит на сознание, глаза сами собой находят зеркало, рассматривают встревоженное лицо, ноги сами несут ближе, и руки упираются в раковину. Всё вокруг кружится.       Мысли догнали его. Теперь осознание тенью висит над ним, давит, показывает, что одиночество — единственная половинка для него, и слеза предательски катится по щеке, тело трясется. Лишь бы не взвыть. Кулаки сжаты до белых косточек, и губа прикушена. Вкус крови чуть отрезвляет, будто разочарованием оседает на кончике языка. Взгляд не фокусируется, не желает цепляться на чём-то, а мозг, как на зло, воспроизводит лишь одну картинку, что так и стоит перед глазами с того самого момента, как Бачира бежит из столовой в надежде, что остался незамеченным.       Человек, что считался его спасителем, тот, кто делил с ним одиночество на двоих, оказался тем, кто утопил его в этом одиночестве лишь больше, будто показывая, что всё вокруг лишь игра. Губы, что совсем недавно касались собственных, оставляя обжигающие, мягкие поцелуи, сейчас накрывают чужие. Руки, что обнимали, создавая собой защиту, даря тепло и ощущение безопасности, сейчас прижимают к себе чужое тело. Они выглядят так гармонично и спокойно в этом моменте, так будто хорошо изучили друг друга, уверены в том, что нужно человеку напротив. Помещение освещается лишь лунным светом из многочисленных окон, и Рин облокачивается на один из столов, утягивая поближе к себе Исаги, удобнее устраивая руки на чужом теле, скользя по его талии... И картинка обрывается, парень срывается на бег, мелькают на фоне какие-то мысли, за которые цепляться нет желания. Как до этого дошло?       Это ведь не может быть его Рин. Ведь совсем недавно тот не подпускал к себе никого. Ведь лишь Бачира смог подступиться к нему. Только его впустили на поздние тренировки, только ему разрешали приходить среди ночи, потому что снились кошмары, только он знал про чужие страхи. Рин ведь был равнодушен ко всем и всему, а Йоичи его раздражал. Так почему? Где тот, кто никогда не говорил о своих чувствах открыто, тот, кто просто сидел рядом во время особо тёмных ночей, тот, кто накрывал одеялом, брал за руку, тот, кто поверил в него, тот, кто, лишь убедившись, что парень уснул, шептал тихое "люблю"? Неужели Рин такой прекрасный актёр?       Бачира думал, что он смог заполнить дыру, оставленную его братом, пусть и не полностью, пусть и были зазоры, но он работал над этим. В какой момент всё пошло не в ту сторону? Когда они с Исаги так сблизились? Почему Йоичи не рассказывал? Они ведь были близкими друзьями. Или лишь Мегуру так считал? Может, он всё придумал? Может, никогда и не было у него близкого друга, может, не было искры, которую он придумал, может, его судьба действительно сгнить в одиночестве.       Слезы обжигают лицо, ком в горле горит, хочется кричать, но сил хватает лишь на то, чтобы лечь на холодный кафель, прижать к груди колени и тихо всхлипывать, продолжая кусать губы и щеки изнутри. Почему сердце так бьется? Почему тело трясется? Хочется расцарапать себе руки, вырвать волосы, разбить это чертово зеркало в туалете. Хочется выбежать из туалета, найти их и ударить, избить, заставить прочувствовать то же, что и он чувствует. Заставить их задыхаться, хватать ртом воздух. В желании исполосовать всё тело, задаваться вопросом “почему?” и быть в полном недоумении. Хочется прижаться к нему, услышать, что всё хорошо, и очнуться от кошмара, зажмуриться от света, который больно режет глаза, и улыбнуться его недовольному и хмурому лицу, что снова наигранно будет бубнить, а после дарить незаметные прикосновения.       От столь разнящихся мыслей становится лишь хуже, кажется, Мегуру собирается захлебнуться собственными соплями и откинуться. Это самая тёмная ночь из всех его тёмных ночей. Настолько тёмная, что не видно, куда идёшь, и видно не будет, ведь рассвета может и не наступить.       Сколько времени прошло? Сколько Бачира тут уже лежит? Ему это неизвестно, но слёзы высохли, оставили за собой неприятную, тянущую кожу дорожку. Кровь на губах засохла, образовала неприятную корочку, и лишь это глупое сердце всё пытается выпрыгнуть из рёбер, сломать их, оставить тело бездушной грудой лежать на холодном полу туалета, где рано или поздно его найдут.       Мегуру переворачивается на спину, глазами ведёт по туалету и натыкается взглядом на выгравированную по центру двери дицентру. Из груди вместе с выдохом вырывается болезненный смешок. Дицентра — одна из разновидностей цветка, что называют кровоточащим сердцем. В Азии цветок ассоциируется с разбитым сердцем. Мама любила рисовать эти цветки, разбрасывала их на разных своих творениях и говорила, что такую красоту нельзя ассоциировать со столь убийственной вещью, как разбитое сердце.       Бачира прикрывает глаза, хмыкает, делая глубокий вздох, и поднимается с пола. Отныне сердце его хранится не в грудной клетке, оно монстру отдано, и пусть монстр этот не выдуманный, а вполне реальный и осязаемый, и боль приносить будет, но жизнь он у Бачиры не заберёт. У него ещё есть причины просыпаться, а пока они есть, он сам лично этого монстра от себя отгонять будет.