Скачки

      Поцелуи сносили крышу.       Ки хун точно не помнит, как все началось. Помнится, он искал Ён Иля, чтобы поговорить.       И ведь нашел же. Нашел где-то вдали от всех участников, лежащим на чужой койке, что утром еще принадлежала совсем другому человеку, смотрящим вверх пустым взглядом. Да и места рядом пустовали, как напоминание о том, где они находятся.       И поговорил. Слово за слово, кажется, разговор был о сегодняшней игре, о снова погибших людях, о чертовой системе и ведущем, которому, наверняка, все это зрелище доставляло неописуемое удовольствие. Или же он больше наслаждался своей ролью? Хотя, что мешает совмещать приятное с полезным?       Кровавый цирк, в котором люди звереют, теряя чувство собственного достоинства, приходился по вкусу. Нормальный человек никогда бы не… а впрочем…       Ён Иль слушал. Слушал внимательно, не пропуская ни слова. Смотрел пристально, особенно на то и дело сжимающиеся в тонкую полоску губы после очередной фразы, пропитанной горечью и сдобренной приличным количеством желчи в сторону игр.       Убивало то, что Ки Хун с его идеализмом и вечной потребностью бороться с системой вдруг решил, что он, Ён Иль — подходящий кандидат для таких разговоров, и теперь он вынужден выслушивать горькие сентенции о справедливости. Действительно.       А ведь Ин Хо даже не знал, что все будет так просто. Абсурд, но ему же легче.       Ловит себя на мысли, что смотрит, возможно, слишком пристально, неприлично долго. В частности, на губы Ки Хуна, чуть пересохшие, нервно поджатые, и на то, как дернулся кадык, когда тот проглотил очередную фразу, осёкся, чуть разжал кулак, а потом снова стиснул его, будто выплёскивая через движение остатки эмоций, с которыми явно не знал, что делать.       Ки Хун был интересен в этой своей нелепой наивности и желании бороться со злом, неотъемлемая часть которого, правда, сейчас внимательно слушала его, еще и кивала, добавляя что-нибудь от себя. Ну а что? Всегда интересно же послушать всякое-разное про себя. Когда еще выпадет такая заманчивая возможность? Пока звезды сошлись, надо пользоваться.       На ловца и зверь бежит.       Кстати, скоро отбой.       Это веселило. Нет, не скорый отбой, а вся эта ситуация и разговор по душам. Забавляло так, что приходилось прикладывать усилия, чтобы сохранить бесстрастное лицо, хотя губы так и тянулись в издевательской усмешке. Не в первый и не в последний раз.       А ведь все начиналось так банально.       Простой разговор быстро перерос в нечто большее.       Возможно слишком резкая фраза Ки Хуна, пустой взгляд куда-то под ноги, на испачканные чужой кровью подошвы обуви Ён Иля. От этого зрелища стало тошно. Кровь была засохшей, тёмной, въевшейся, и от этого казалась ещё более омерзительной.       — Допустим, ты доберешься до него, — Ён Иль сделал паузу, подбирая слова. — Мы доберемся, — губы растянулись в обнадеживающей улыбке. — И что дальше, если ты не собираешься убивать его?       Ки Хун промолчал.       А причина в том, что ответа не было. Он мог себе сколько угодно внушать, что все четко продумано, что есть план, который даже если удастся исполнить не гарантировал ничего, но он верил. Верил и надеялся.       Глупая и отчаянная мысль человека, что пытается зацепиться хоть за что-то, единственная что заставляла идти вперед, чтобы не скатиться по наклонной в бездонную пропасть. Добиться справедливости, отомстить…       Хорошо, он собирался добраться до ведущего. И что дальше? Добиться ответов? Разнести весь этот фарс? А потом? Что? Игры закончатся?       Наивный дурак.       — Ты ведь знаешь, что это не решит ничего, — Ён Иль говорил спокойно. Слишком спокойно, словно рассуждая о чем-то обыденном. — Ведущий — такая же разменная монета, как и эти… — он пренебрежительно кивнул в сторону, там где должен был быть персонал.       Этот разговор, наверняка, не был нужен ни одному из них. Ки Хун просто искал, куда спрятать свои мысли — сунуть их в чужую голову, как в старый ящик, чтобы самому не тащить этот груз. А Ён Иль… Ён Иль просто сидел, слушал, не перебивая, лишь изредка поднимая взгляд.              Но что-то изменилось.       Ки Хун молчал уже как несколько минут, говорить что-либо резко перехотелось. Да и толку? Сейчас это ничем не могло помочь, только делало хуже. Самый оптимальный вариант был идти спать, а не изливать душу, прокручивая воспоминания и нагружая своими проблемами. У Ён Иля тоже проблемы, Ки Хун же знает, что тот сюда не от хорошей жизни пришел.       Прекрасно знает. История про больную жену, вынашивающую ребенка запала в душу, не отпускала, и Ки Хун искренне надеется, что они выберутся из этого ада живыми, и все будет хорошо.       Надеется.       Никакие слова уже ничего не исправят, не вернут потерянных жизней, не вымоют подошвы и руки. От пустого сотрясания воздуха становится хуже, превращая горечь в привычную боль. Действительно, самым разумным вариантом было просто встать и уйти. Идти спать, попытаться уснуть, будто это возможно, когда во тьме продолжают мелькать чужие лица, чужие крики, чужая смерть.       Он снова поджимает губы, уже не обращает внимания на собеседника, потонув в собственных мыслях. А может вообще не стоило начинать весь этот разговор? Действительно, может Ён Иль хотел побыть наедине с собой, поэтому забрел аж сюда, а он так эгоистично нарушил его покой и полез со своей утопией. Может Ён Иль слишком тактичен, кто знает, поэтому и сидит слушает?.. По нему вообще ничего не понятно с первого взгляда, да и со второго тоже.       А Ин Хо не то чтобы наслаждается ситуацией — нет, кажется, он уже давно разучился искренне радоваться. Что-то похожее на извращённое любопытство движет им. Любо-дорого наблюдать за тем, как человек напротив ломается, но при этом продолжает держать себя в руках или старается делать вид, даже когда внутренние пружины лопаются с надрывным звоном.       Да, Ки Хун изменился, приобрел внутренний стержень, но все такой же доверчивый, сердобольный, с наивным стремлением спасти всех и вся. Кажется, что он готов пожертвовать и собой в таком благородном, конечное же, по его мнению, деле. Ничему жизнь не учит.       Святая простота.       В эту ночь было темнее, чем обычно. Тусклые, желтоватые лампы дежурного света горели не все. Прошлой ночью было светлее или показалось? Ки Хун уже, если честно, не уверен. Они словно горели вполсилы, многие вовсе потухли. Обстановка напоминала скорее начало кошмара, нежели спокойную ночь.       Хотя да, о чем это он… Это место, и понятие «спокойная ночь» не совместимы. Просто рядом не могут стоять, ни в абзаце, ни тем более в предложении.       Ки Хун хмурится, сводит брови к переносице, оглядываясь по сторонам. Темнота, казалось, только сгущалась, впитывая в себя всё, что происходило в этих стенах. Он глянул на одну из ламп, что тускло помигивала вдалеке, словно пытаясь напомнить о своем присутствии.       — Темновато как-то, — бросил он негромко, больше самому себе, но Ён Иль услышал.       Его взгляд, до этого лениво бродивший по фигуре Ки Хуна, поднялся к потолку. Смотрит на лампы с таким видом, будто пытается высчитать в голове угол наклона света, может, даже количество ватт, но быстро меняет выражение лица.       — Да, странно, — Ён Иль отзывается нейтрально, будто это его совершенно не заботит, чем вызывает смешок у Ки Хуна. А его это действительно не заботит.       А что Ки Хун хотел услышать?       — Думаешь, дополнительная проверка? — с нажимом уточняет Ки Хун, а в ответ лишь пожимают плечами.       Ён Иль ухмыляется, запускает пальцы в волосы, ведет руку назад, приглаживая.       — А может, просто за электричество не заплатили, — почти философски выдаёт он. — Или лампы перегорели, а персонал не спешит их менять. Чувствуешь запах гари? Я — нет. Так что пока всё в порядке.       Лампы не мигают, на этом спасибо. Сегодня же не та ночь, верно?..       Ён Иль наблюдает, пока Ки Хун занят своими рассуждениями и построением каких-то известных только ему одному умозаключений и логических цепочек. Беззастенчиво разглядывает, еле удерживается, чтобы не улыбнуться, наслаждаясь чужим замешательством.       Дополнительная проверка. Поправочка, личная дополнительная проверка. Персонал оперативен и точен, по-другому и быть не может.       Ки Хун мысленно уже почти принимает решение подняться, развернуться и пойти к себе. Осталось только оторвать задницу от койки, но…       Он заметно вздрагивает, когда теплая ладонь Ён Иля опускается на колено, пальцы лениво скользят по ткани спортивных штанов, будто проверяя насколько та мягкая. И Ки Хун вздрагивает, незаметно для себя затаивает дыхание.       Неожиданно. Слишком.       Он переводит взгляд. Смотрит вниз — туда, где ладонь Ён Иля продолжает лежать, не двигаясь, будто это в порядке вещей. Но нет, не в порядке. Ни черта не в порядке.       — …Что ты делаешь? — голос звучит глухо, сдавленно.       Ён Иль не отвечает сразу. Только чуть сильнее сжимает пальцы, как бы обдумывая вопрос.       — Проверяю.       — Что?       Ён Иль приподнимает брови, словно удивлен.       — Насколько ты нервный.       Ки Хун ненавидит зеленый, особенно в сочетании с красным, с кроваво-красным. Особенно в этом тусклом свете. И особенно, когда сердце начинает биться в два раза быстрее.       А Ён Иль гладит, словно в поддержке, но… что-то в этом действии, в этом взгляде и повисшем неловком молчании между ними не так. Ён Иль всё равно руку не убирает. Напротив, сжимает чуть сильнее, большим пальцем, будто невзначай ведя по колену, по ткани, растягивая секундное прикосновение в вечность.       И, сдается, именно этот момент становится спусковым крючком для обоих.       Поцелуй вышел жгучим, отчаянным, бездарно неровным, но от этого распалял еще больше. Ки Хун хотел отстраниться, честно хотел, но пальцы уже судорожно вцепились в футболку Ён Иля, цифры на которой выглядывали сквозь расстегнутую молнию верха. Хватает, не столько удерживая его, сколько безнадежно цепляясь за реальность, которая стремительно ускользала под натиском теплых влажных губ.       Удержаться не получалось, зацепиться тоже.       Языки сплетались, скользили, соприкасались с жадностью, от которой хотелось либо раствориться, либо сгореть дотла. Приятно так, что все внутри сжималось и тянулось, прогоняя все мысли, как пули на вылет из револьвера в русской рулетке, оставляя бьющую по нервам пустоту.       Ки Хун не мог распознать, но от чего-то внутри все полыхало. Он даже не сразу понял, когда выдох превратился в низкий хриплый стон, а ладонь Ён Иля скользнула выше, с колена на бедро, сминая ткань штанов так, что та между пальцами тихо заскрипела.       — Ты… — пытается что-то выдавить Ки Хун, но выходит лишь жалкая попытка, что сразу пресекается. Ён Иль не протестует, позволяет перейти на «ты», но в глубине плещется раздражение. Слова застревают в горле, прерванные наглым движением скользнувшего внутрь языка.       Ки Хун, к своему ужасу, позволял это. Хотел этого. Ещё, сильнее, жестче.       Влажно. Скользко. Сладко.       Ки Хун был сладким, как дальгона. Именно дальгона, почему-то Ён Илю именно это сравнение пришло на ум. В этот раз, пожалуй, без зонтиков.       Ки Хун был той самой приторной, тающей на языке карамелью. Тягучая, почти невыносимая сладость, что странно, если вдуматься, с учетом всего произошедшего. Сладость, смешанная с горечью пережитого, что застревала на языке, обволакивала все вокруг, как липкий сахарный сироп.       Несмотря на всю грубость реальности, жестокие игры, что прошлые, что нынешние, потери и запах крови, въевшийся в кожу, Ки Хун сохранял в себе эту странную, почти непостижимую для таких мест мягкость. Она не бросалась в глаза, не раздражала окружающих своим присутствием, но Ён Иль чувствовал ее, видел в каждом его взгляде, в нервных движениях рук, словно Ки Хун не знал, куда себя деть.       Забавляло. И раздражало.

      Все-таки, лучше бы он сел в тот день в самолет.

      Губы Ён Иля двинулись в сторону, к уголку рта, а потом к челюсти. Поднимается выше, оставляя за собой горячие влажные следы. Зубы резко задели кожу возле уха, и Ки Хун рвано выдохнул, запрокинул голову назад, открывая шею.       — Сладкий, — прошептал Ён Иль прямо на ухо. Горячее дыхание обжигает кожу, и Ки Хуна в этот момент передёргивает.       Пальцы Ён Иля поднялись выше, обхватывая бедро, скользнули дальше, перебираясь на внутреннюю сторону. Тепло его ладони обжигало, заставляя кожу покрываться мурашками, словно тело не знало, как правильно среагировать — стыдом или разгорающимся желанием, что похоже на нечто животное.       Ки Хун замер, но не оттолкнул. Не смог. Или не захотел.       Сдавленно хмыкнул, будто собирался что-то ответить, но вместо этого сам впился в так и манившие губы, подловив момент. Юркнул языком внутрь, требовательно касаясь чужого. Дыхание смешивалось, заставляя влажную пряную сладость растекаться по венам. Пробирает до самых костей.       Недурно. Удивил даже.       Руки Ён Иля жадно скользили по спине, пальцы пробегались вдоль позвоночника, проходились с нажимом, оставляя после себя разгоряченные полосы. Цепляется в ткань одежды, мнет, тянет, словно вот-вот разорвет жалкий материал, что только мешает. Но сквозь одежду чувствовалось всё: жар, дрожь, каждое прикосновение, на которые тело реагировало слишком остро…       Ки Хун с трудом глотает воздух, когда Ён Иль отстраняется, давая шанс на небольшую передышку.       — Ты прямо таешь, — шепчут на ухо соблазнительным низким голосом, в котором отчетливо слышится насмешка, и от этого внутри все съеживается.       Было приятно. Чертовски приятно, но в тоже время все это неимоверно раздражало и пугало. Они не должны. Это неправильно. Это аморально. И прочее, прочее, прочее…       Пальцы Ки Хуна всё ещё сжимают футболку Ён Иля, скомканную под пальцами. И только теперь он замечает, что сверху. Когда? Как? Он бы, наверное, даже не понял этого, если бы не руки Ён Иля, что легли на талию жёстко, уверенно, собственнически.       Чуть сжимает, медленно — ни к чему не принуждает, но и не оставляет выбора.       Проклятье.       Ки Хун шумно выдыхает сквозь стиснутые зубы, но даже этот выдох, прерывистый, будто виснет в плотном липком воздухе между ними. Ён Иль не торопится, ладони лениво скользят вверх по бокам, чуть царапая кожу сквозь тонкую ткань, дразня, оставляя после себя горячие, пульсирующие полосы.       А потом вниз. Медленно. Так медленно, что от этого хочется либо застонать, либо вцепиться ему в запястья, заставляя ускориться. Пальцы цепляются за резинку штанов, чуть натягивают её, давят, но не делают шага дальше. Оставляют на коже не только след, но и электризующую, мучительную тягучесть ожидания.       Едва заметно вздрагивает, напрягается, словно рефлекторно, а Ён Иль, кажется, только этого и ждал — усмехается коротко, насмешливо, дразняще.       Ки Хун чуть меняет положение, хочет приподняться, пошевелиться, но любое движение — ошибка.              Ладони Ён Иля сползают ниже, обхватывают бедра, а затем пальцы грубо, крепко, сжимают ягодицы, фиксируя его на месте. Ни дать, ни взять — капкан, расставленный с небрежной точностью. От этого бросает в дрожь.       — Что-то не так? — тянет Ён Иль, голос бархатный, глубокий. Горячее дыхание опаляет шею, спускается ниже, к ключицам.       Искуситель.       А Ки Хун не может сказать. Не то что сказать — думать не может. Потому что чувствует, как в бедро упирается твердеющий член Ён Иля, и чёрт, от этого в голове что-то щелкает, кровь закипает в венах, бешено, неудержимо, сводя на нет последние остатки здравого смысла.       Ки Хун закусывает нижнюю губу, пытаясь удержать себя от какого-нибудь неправильного звука, но тяжёлый выдох всё равно срывается.       А Ён Иль чувствует. Чувствует, как тело под ним становится мягче, сговорчивее, реагирует на каждое его движение, и от этого усмехается шире, поджимая губы. Если бы его воля, он бы не торчал здесь, не устраивал бы эту дурацкую вылазку, не притворялся бы игроком, не играл бы в чужую игру, а сидел бы наверху, смотрел, как ломаются другие, попивая дорогущий виски.       Но, ломаться самому — оказывается, не менее увлекательно.       Хоть какое-то развлечение. И под контролем.       Что-то внутри Ки Хуна резко обрывается, выбивает воздух из лёгких. Он всё же выдавливает, цепляясь за остатки реальности, пытается:       — Это… — голос срывается, он запинается, будто не может подобрать слово, но не отводит взгляда.       Карие глаза Ён Иля блестят в тусклом свете, как гладкие камушки на дне реки — тёмные, но с отблеском, с капельками света, искорками, что вспыхивают, когда он усмехается. Или, может, это чёртики пляшут у самой радужки, развлекаясь, находя в происходящем что-то до безобразия забавное. Ки Хун не уверен.              — Это безумие, — наконец-то выдавливает он.       Он хотел, чтобы голос прозвучал твёрже, но вышло не так. Вышло… хрипло. С надтреснутыми нотками, с дрожью, которая режет слух.       — У тебя жена… в больнице… беременная… это измена…       Слова разбиваются о губы Ён Иля, что медленно растягиваются в улыбке. Ки Хун даже не уверен, слушает ли он его или уже принял решение за них обоих.       Ки Хун не знает, то ли злиться, то ли податься вперед, увлекая в очередной поцелуй.       Глаза Ён Иля не дрогнули.       Смотрел он как-то… слишком внимательно. Неприятно внимательно, точно не просто разглядывал его лицо, а вгрызался взглядом глубже, под кожу, в мысли, в сомнения, в суть. От этого хотелось скрыться, но Ки Хун не двигается. Всем естеством ощущает, как под этим взглядом становится душно.       Рука Ён Иля, что лежала на талии, скользнула выше, неторопливо, обжигая даже сквозь тонкую ткань футболки. Изучал каждый изгиб, каждую косточку, крылья рёбер, медленный, сосредоточенный нажим под ключицей — палец прошёлся по выпирающей кости, ненадолго задержался, прежде чем скользнуть дальше, выше.       Ки Хун едва заметно дернулся, когда ладонь сомкнулась на шее.       Касание едва ощутимое, лёгкое, но от этого только хуже. Мягкое напоминание. Предупреждение. Или, может, очередная игра.       Пальцы ложатся ровно, уверенно, обхватывая горло так, что дышать всё ещё можно, но чувствуется контроль. Большой палец медленно надавливает на кадык — несильно, едва-едва, но Ки Хун рефлекторно дёргается, вздрагивает всем телом, и это… очередная ошибка.       Хватка мгновенно становится жёстче.       Не душит, не угрожает, но фиксирует. Держит.       Ки Хун шумно втягивает воздух носом, это кажется непозволительно громко. И вспоминается, что их в любой момент могут застукать в таком компрометирующем положении, не оставлявшим простора для фантазии.       Губы Ён Иля сжались в тонкую, едва заметную полоску. Мимолётное движение, почти незаметное, утонувшее в тени, настолько быстрое, что Ки Хун не сообразил. Да и не заметил вовсе.       Что-то срочно надо выдумать такое…       Конечно, даже сейчас он пытается быть правильным.       Тошнит, если честно.       Неприятно тянет внутри — не злость, нет, скорее… разочарование? Хотя какая разница. Ин Хо смотрит на него оценивающе, вымеряет, стоит ли вообще продолжать это все.       — Интересный выбор слов, — произносит он медленно, смакуя каждое слово. Говорит тихо, спокойно, почти задумчиво, но в голосе сквозит что-то такое, от чего у Ки Хуна едва заметно дёргается мышца на щеке. — Ты ведь только сейчас задумался об этом, верно?       Пальцы на шее Ки Хуна сжимаются чуть сильнее. Совсем незначительно, просто чтобы почувствовал.       — Почему ты только сейчас об этом говоришь, м? — Ён Иль прищуривается, будто ему и правда любопытно. — Не пять минут назад, не десять. Или сколько там прошло?       Он улыбается, но эта улыбка отнюдь не тёплая.       Рука на шее медленно ослабляет хватку, скользит вниз, по ключице, по груди, и это движение чем-то раздражающе напоминает безразличный жест — как стирают что-то ненужное, сметают пыль.       — Ты ведь уже все решил, — Ён Иль продолжает, чувствуя, как напрягаются мышцы под пальцами. — Просто не хочешь признаться.       Ён Иль смотрел на него всё так же неотрывно, и Ки Хун вдруг подумал, что зря все это сказал. Очень зря.       Ки Хун раздражал, своей честностью, жалкой попыткой быть правильным, своей совестью, которая с каждым прикосновением, с каждым тяжёлым выдохом таяла, оставляя лишь дрожащую оболочку, податливую, трепетную.       Ин Хо было скучно, а теперь — нет. Теперь у него было развлечение, и он откровенно забавлялся, наблюдая, как Ки Хун борется сам с собой. Как тяжело сглатывает, когда пальцы сжимали шею. Словно ему нравится.       И ему нравится. Ин Хо это чувствует.       Пропащий.       Ки Хун знает, что их могут заметить в любой момент. Это риск. Это опасно. Но, от этого только жарче. Адреналин пронзает тело, скручивает нутро, голова идёт кругом. Ён Иль слишком близко, и он другой. Не тот, каким его знал Ки Хун эти два дня. Как вообще можно узнать человека за два дня?       Ён Иль жёсткий, властный, но не давящий — играющий. Провоцирующий.       И Ки Хуну хочется большего, вопреки всему, чему только можно. Позволяет себе слабость, хочется забыться, и он поддается безумству. Целует без раздумий, зарываясь пальцами в волосы Ён Иля.       Ён Иль на секунду замирает, усмехается прямо в поцелуй. Удивлён. Ки Хун опять его удивляет. Уже который раз за сегодня, да и в общем.       Руки Ён Иля сдвигаются ниже, скользят вдоль поясницы, уверенно, настойчиво, словно сами знают, куда им нужно.       А потом сжимают.       Жестко. Резко.       Ки Хун не успевает сдержать звук, вырывающийся из горла — рваный, низкий, скомканный. Тут же отстраняется, откидывает голову назад, дыхание сбито, сердце колотится где-то в глотке. Поворачивает голову, взгляд мечется по койкам позади.       Не замечает никого, либо они незамечены, либо никому нет дела. И Ки Хун не знает какой вариант ему больше по душе.       Ин Хо, кажется, чувствует этот страх — усмехается, сжимает крепче, пальцы впиваются в ягодицы, тянут ближе, он и не думает останавливаться.       Ну заметят и заметят, Ин Хо это честно не заботит. Пусть смотрят.       Ки Хун заметно напрягся. Всё ощущается слишком остро: обжигающие ладони на своём теле, чужое горячее дыхание в шею, рваный ритм собственных вдохов, а главное — уже твердый стояк Ён Иля, упирающийся в бедро.       Это смущало, и еще как. Боже, как же угораздило-то… Самое страшное, что прекращать не хотелось.       Чужой стояк, как дополнительное напоминание о том, что уже поздно.       Слишком поздно.       Голова идёт кругом. В груди все стянуто, а в паху ноет, пульсирует, отдаёт жаром. Ки Хун старается не думать об этом.       Не думать о том, что у него тоже стоит.       Жестко, болезненно.              Так, что хочется потереться, получить хоть какое-то гребаное облегчение.       Ён Иль чуть подаётся назад, и Ки Хун инстинктивно цепляется за его плечо, пальцы вжимаются в ткань футболки, сжимают крепко, до белизны в суставах. Всё происходит слишком быстро, тело не успевает за головой, и ему приходится чуть сместить вес, чтобы не завалиться прямо на Ён Иля.       Тот под ним двигается, чуть смещается — кажется, что-то ищет. Ки Хун замирает, прислушивается к собственному дыханию — слишком шумному, слишком рваному. Оно сбивается в такт напряжённому ожиданию, пульсирует в висках, в животе, в паху.       Ён Иль не говорит ничего.       Когда перед лицом появляется блеснувший в тусклом свете маленький пластиковый пакетик, Ки Хун чувствует, как внутри что-то сжимается в тугой, неразрешимый узел.       Растительное масло.       То самое, что было в сегодняшнем пайке              Ки Хун смотрит на него, будто не верит, будто не может осознать, что всё это реально, что это происходит. Что Ён Иль — настолько… настолько…       Ён Иль усмехается, едва заметно, взгляд — спокойный, изучающий, слишком самодовольный, чересчур уверенный.       — Ты же не думал, что я такой неподготовленный?       Ки Хун сглатывает ком в горле. Грудь тяжело поднимается и опускается, воздух будто стал гуще, липче, наполняет лёгкие с трудом.       Уголок пакетика надрывается с тихим шорохом. Ён Иль зажимает его зубами, резким движением срывает край, выплёвывает в сторону, а Ки Хун смотрит, не в силах отвести взгляд. Блять. От этого жеста по спине пробегает дрожь — что-то животное, опасное проскальзывает в мыслях, заставляя внутренности сжаться.       Он не двигается. Почти.       Но всё же его бёдра невзначай скользят по чужим, вызывая почти незаметный, но явственный толчок жара внизу живота. Он чувствует твёрдое, обжигающе-горячее давление под собой, и это заставляет его замереть, судорожно сглотнуть. Внутри что-то противоречит, цепляется за остатки трезвости, но этого уже недостаточно. Слишком поздно.       Слишком хорошо.       Что он творит? Что они творят?       Собственное тело предает Ки Хуна: бёдра едва заметно двигаются… Ищет трение, хочется чтобы Ён Иль перестал мучать его и помог, коснулся бы, погладил, сжал в руке бы изнывающий без прикосновений член, выбивая надрывный стон, что кажется непозволительной роскошью в их положении.       Что-то внутри снова захлебывается от паники, кричит, что это за гранью, что назад дороги не будет. Но вместе с тем жар, что всё сильнее, глубже, цепляет за нервы, за дыхание, за пульс, что бьёт в висках, в горле, внизу живота.       — Давай, — голос Ён Иля звучит лениво, но в нём проскальзывает явное нетерпение.       Ён Иль смотрит, не отрываясь. Не торопит. Наблюдает.       Ки Хун молчит. Не потому, что ему нечего сказать, просто… уже не имеет смысла. Он делает свой выбор. Медленно, размеренно, словно ещё колеблется — словно у него всё ещё есть шанс передумать. Хотя оба знают, что его нет.       Штаны вместе с бельём сползают вниз. Резинка неприятно впивается в кожу, натягиваясь на коленях, но Ки Хун даже не обращает внимания. Забывает, что это может быть неудобно. Его бёдра напряжены, дыхание сбито, он почти дрожит, но не от страха, нет.       В этот момент слишком много другого — горячая ладонь на его бедре, тяжёлый взгляд, что буквально припечатывает к месту, липкий воздух между ними, собственное сердце, отбивающее беспорядочный ритм.       Ён Иль усмехается.       — Умница, — тихо, почти нежно.       Он наслаждается.       Наслаждается этим моментом, ощущением контроля, властью, послушанием, которое Ки Хун даже не осознаёт в себе. Он не сопротивляется ни минуты. Тающий под прикосновениями, ведомый, задыхающийся, но всё равно продолжающий играть в правильного. Как же это раздражало.       Как же это нравилось.       Честно? Ин Хо не ожидал. Думал, что Ки Хун будет злым, колючим, что будет спорить, отбиваться, выплёвывать гневные слова. Но вместо этого — тянется сам, раскрывается под ним, дышит прерывисто, срывается на стон, когда его трогают.       Это… приятно.       Взгляд цепляется за резинку штанов, что натянулась на коленях, оставляя на коже красные полосы. Смотрит, как напрягаются мышцы живота, как перехватывает дыхание, когда его пальцы обхватывают напряженную плоть окольцовывая и двигая запястьем. Ки Хун послушный, до смешного, до приторности — сдался так быстро, что Ин Хо даже не успел разогреться.       Разочарован ли Ин Хо? Определённо нет.       Но что-то всё равно не так.       Ки Хун сжимает его плечо, будто ищет опору. Словно действительно верит, что её найдёт, словно и правда доверяет.       Глупый.       Ин Хо Ён Иль не доверяет даже самому себе.       Пакетик с маслом приятно теплый, разогрет их собственным жаром. Ён Иль выдавливает прозрачную жидкость, наблюдая, как та стекает по коже. Размазывает между пальцев, растирает.       Чистой рукой смазывает каплю выступившего предэякулята, пачкается, размазывая по головке. Задевает уздечку, а Ки Хун сбивает дыхание, подается навстречу, желая продлить ласки. Раздражающе отзывчивый. До умиления. Послушный, черт возьми.       Ён Иль касается его бедра, скользит ладонью выше, подхватывает под ягодицу, сжимает сильно, крепко так, что оставит следы. Потому что может. Потому что Ки Хун позволяет.       Ему даже не надо смотреть на Ки Хуна, чтобы знать — тот сжимает зубы, плотно стискивает, когда пальцы впиваются в кожу. Разминает, проверяя, насколько он расслабился. Почти не расслабился.       Масло скользит, растекаясь тёплым пятном, когда Ён Иль проводит пальцами ниже. Напряжённые мышцы поддаются не сразу, чувствует это сопротивление, это замешательство, впаянное в каждую судорожную дрожь Ки Хуна.       — Расслабься, — выдыхает он, почти усмехаясь.       Потому что знает — Ки Хун не сможет. Или?..       Ён Иль чувствует, как Ки Хун задышал по-другому. Неровно. Глубже. Замечает, как Ки Хун замирает. Просто ждёт. А потом давит чуть сильнее, поглаживает, выжидая, когда первый рефлекторный зажим спадёт.       Ки Хун не смотрит на него. Моргает медленно, чуть нахмурившись, будто сосредоточенно прислушивается к ощущениям. А потом — короткое, судорожное вздрагивание, когда палец скользит внутрь.       И этот звук.       Не стон, не всхлип. Резкое, срывающееся шипение сквозь зубы, в момент, когда палец скользит внутрь. Будто от боли, но Ён Иль чувствует, как тот рефлекторно подаётся назад, на руку, пусть и неосознанно. Интересно.       Тёпло. Узко.       — Надо привыкнуть, — тянет Ён Иль, не сдерживая усмешку. Ухмыляется, двигая пальцем чуть глубже.       Потому что ему нравится смотреть, как Ки Хун привыкает.       Ён Иль неторопливо двигает пальцем, растягивая, разминая, хотя, если быть честным, у него самого терпение уже на пределе. Но ломать Ки Хуна, причиняя физическую боль — было бы скучно.       Ки Хун дышит глубоко, старается расслабиться, но напряжение в плечах выдаёт его с головой. Ну да, конечно. Паранойя зашкаливает. Он даже голову чуть поворачивает, бросая взгляд через плечо, будто боится, что в любой момент их могут застать.       Вот оно что.       — Расслабься, — мягко тянет Ён Иль. — Если что, скажем, что ты споткнулся, и я тебя ловлю.       Ки Хун резко дёргается, бросает на него взгляд, полный немого ужаса и какого-то обречённого раздражения. Собирается что-то возразить, но вместо этого с губ срывается резкий выдох, а Ён Иль только усмехается и двигает пальцы глубже. Чувствует, как тот дрожит, и сжимает ладонью его бедро, сдерживая.       — Видишь? — мягко тянет Ён Иль, почти мурлычет. — Уже правдоподобно.       Ки Хун фыркает, хоть и выходит у него сбито, с надрывом.       — У тебя на всё найдётся ответ, да?       Он собирается сказать что-то еще, но в этот момент, палец скользит глубже, двигается под правильным углом, и Ки Хун осекается, прикусывая губу. Если он сейчас и откроет рот, то с губ сорвётся что-то совершенно не то.       Теперь это уже не просто странно, не просто терпимо — это ощущается по-другому. И Ки Хун не сразу понимает, что именно меняется, пока не замечает, что сам начинает двигаться навстречу, сам подается вниз, насаживаясь, чтобы почувствовать глубже.       Медленно, неуверенно, словно пробует, тестирует, а Ён Иль замирает на секунду, наблюдая, как Ки Хун привыкает, втягивает воздух сквозь зубы, сжимает ладонями его плечи, а потом всё же решается и двигается снова.       Тело принимает охотно. Палец двигается легче, скользит, давит на стенки. Мышцы жадно сжимаются, а движения становятся чуть увереннее, более осознанными, будто он втягивается и хочет этого сам.       Палец двигается глубже, плавно, уверенно, а потом добавляется ещё один — растягивает, толкает, скользит. Ки Хун задыхается, но не отстраняется. Не просит остановиться.       Пальцы Ён Иля горячие, скользят уверенно, давят в нужные точки, пробуют, изучают, и всё это слишком приятно. Даже больше, чем Ки Хун хотел признать.       Где-то внизу живота тепло скручивается в тугой узел, вибрирует, рассыпается по телу. Ки Хун кусает губы, выдыхает тихо, но глухо, а Ён Иль только усмехается.       Он уже готов.       — Ты торопишься, — лениво замечает Ён Иль, загоняя пальцы глубже, растягивая ещё немного. Ки Хун дёргается. Вскидывает на него взгляд, а потом…       А потом нарочно двигается так, чтобы задеть.       Член вдавливается в низ живота Ён Иля, и этого — этого уже достаточно, чтобы сбить дыхание. Ки Хун, мерзавец, явно делает это специально, продолжает двигаться, раздражающе медленно, провоцируя. А потом и вовсе тянется рукой вниз, ловит его через ткань формы, сжимает, пробегается пальцами вдоль длины. Чувствует насколько тот твердый.       Ки Хун не хочет, чтобы его дразнили, он и сам может подразнить.       — Давай уже, — голос звучит хрипло, почти срывается, но в нем нет ни грамма сомнения.       И Ён Иль вдруг понимает, что тоже заждался.       Пальцы скользят глубже, третий добавляется легко, и Ки Хун уже сам двигается, насаживаясь, толкаясь бедрами в ответ. Без стыда, без остатка напряжения — разве что под кожей всё еще горит, будто лихорадка.       Он уже не думает о том, что их могут услышать. О том, что где-то вдалеке кто-то ворочается на своих койках, тихо сопит во сне, возможно, скорбит или просто ждёт утра, чтобы снова выживать.       Ки Хуну наплевать.       Он сейчас хочет только Ён Иля.       Хочет его так отчаянно, что это пугает, сбивает с толку, вызывает животный голод, от которого по спине прокатывается горячий озноб. Но страшнее всего не это.       Страшнее то, что с Ён Илем что-то не так. Сейчас он другой. Не такой, как днём, когда его окружают люди. Страшнее только мысль, что Ки Хун не может осознать, проанализировать, хотя бы зацепиться за что-нибудь.       Ки Хун хочет его вот такого.       Поэтому он тянется вниз, обхватывает член Ён Иля через ткань формы, сжимает, проводит пальцами вдоль, надавливает на головку, чувствуя, как влажная ткань цепляется за подушечки пальцев.       — Твою мать… — срывается с губ Ён Иля, сипло, сдавленно, и пальцы внутри Ки Хуна замирают, прежде чем двинуться быстрее, глубже.       Ки Хун давит сильнее, чуть скользит ладонью, продолжая двигаться бёдрами. Потому что он устал ждать.       Получает в ответ громкий, сдавленный выдох, не стон, но близко. На вкус как маленькая победа. И всё ещё недостаточно.       Ён Иль вдруг отстраняется, и Ки Хун едва не падает сверху, каким-то чудом удерживается. Он моргает, пытается сфокусироваться, кровь стучит в ушах, колени дрожат, да и в целом тело уже почти не слушается.       Просто… заминка. Секунда, чтобы перевести дыхание.       Пальцы скользят по форме Ён Иля, по топорщащейся ткани, что так явно выпирает. Ки Хун чувствует, как дёргается напряжённая плоть под его ладонью, и, блять… Горло пересыхает.       О да, он сорвал джекпот.       Ки Хун дёргает подбородком, но всё равно наблюдает, как Ён Иль неспешно, нарочито медленно, тянет штаны вниз, сдвигая вместе с бельём. Не нужно было смотреть, чтобы понимать — на ощупь, когда он касался через ткань, было ясно, что у Ён Иля далеко не самый скромный размер.       Ки Хун прокручивает в голове ощущения, когда сжимал его плоть сквозь ткань, вспоминает, как под пальцами, устроившимися на животе, напрягались мышцы Ён Иля.       Мысленно улыбается. Определённо, джекпот.       Ён Иль выдавливает на пальцы остатки масла, растирает его между подушечками, а потом размазывает по всей длине. Ки Хун ждёт. Он всё ещё не смотрит ему в глаза, словно боится потерять этот зыбкий баланс между желанием и остатками сомнений, между собой прежним и собой нынешним.       Ён Иль замечает, как он облизывает губы, а потом тянет Ки Хуна обратно, возвращая туда, где ему и место — на себя. Тот послушно двигается, принимает, впитывает касания. Подаётся вперёд, опирается на плечи Ён Иля, а затем сам тянется ниже, обхватывает чужой член. Берёт уверенно, хотя в движении ощущается легкая нервозность.       И всё же он направляет. Сам. Приставляет к напряжённым мышцам.       И медленно опускается.       Ён Иль крепче сжимает бёдра Ки Хуна, контролируя, не позволяя слишком резко. Тело под его ладонями дрожит, мышцы сокращаются, а под напряжённой кожей перекатываются жилы.       Глубокий вдох. Тяжёлый, осторожный выдох.       Мышцы плотно сжимаются, не сразу пуская. Ки Хун на мгновение замирает, коротко морщится, но не останавливается, чуть двигает бёдрами, подстраиваясь. Это слишком интимно. Слишком возбуждающе.       Ки Хун опускается дальше, пальцы непроизвольно цепляются за его предплечья, а с губ срывается тихое, приглушённое шипение. Ён Иль не сводит взгляда. Прикрытые веки, влажные губы, сведённые к переносице брови.       Ён Иль ждет.       Грудь вздымается резко, будто не хватает воздуха. Он ловит короткие вдохи, пытаясь не потерять контроль, но это сложнее, чем казалось. Ки Хун медленно, плавно оседает, принимает его до конца. Горячий, узкий, напряженный вокруг.       Блять.       Ён Иль цапает за бедра, пальцы сжимает так, что останутся следы — лиловые, выразительные, такие, что будут напоминать об этом моменте ещё долго. Ки Хун привыкает, дыхание у него неровное, руки дрожат. А затем двигается, поднимается, опускается. Вверх. Вниз.       Ритм ещё осторожный, пробующий, но от этого только хуже.       Поднимает бёдра медленно, чуть-чуть, а потом снова опускается. Вверх и вниз.       Ён Иль едва не усмехается.       — Ты же любил ставить на скачки, верно? — кидает, не удержавшись.       Ки Хун дёргается. На полпути вниз замирает, будто что-то осознавая, а Ён Иль чувствует, как мышцы сжались, плотнее обхватывая его член. Хорошо. Чертовски хорошо. Ён Иль смотрит на него снизу вверх — глаза Ки Хуна распахнуты, губы приоткрыты, в них застряла недосказанность.       Откуда он знает? А так… Даже выдумывать не хочется. Собственно, сейчас и неважно.       Ён Иль двигает бёдрами вверх. Резко, с напором, без предупреждения. Ки Хун захлёбывается воздухом. Внутри всё сжимается, скручивается в плотный тугой ком, мышцы сжимаются в конвульсивном отклике на внезапное движение. Воздуха не хватает, лёгкие будто забыли, как работать, а когда голос всё же прорывается сквозь стиснутые зубы, это не слова — просто сдавленный, глухой стон, который Ки Хун не успел проглотить.       Ин Хо доволен. Более чем.       — Расслабься, — шепчет он с усмешкой. — Ставка сыграла.       Ки Хун не отвечает. Потому что, во-первых, он всё ещё пытается прийти в себя. А во-вторых… Во-вторых, он, блять, не собирается доставлять удовольствие Ён Илю своим ответом… Сосет под ложечкой, разум пытается зацепиться за ускользающие мысли, но не выходит. Откуда?.. Ён Иль самая настоящая темная лошадка, и Ки Хун уже не совсем уверен в собственной ставке.       — Твой друг много болтает, — словно читая мысли, все же раскрывает карты Ён Иль. — А я умею слушать.       Нахер ставки. Нахер Чон Бэ. Нахер всё. Он давно бросил и не вспоминал об этом, но Ён Иль напомнил. Специально, что ли…       Язык сам собой прижимается к нёбу, а в груди поднимается жар. Если бы только в голове не шумело, если бы мысли не плавились в густой липкой жиже желания, если бы всё его ебучее тело не реагировало так остро, он бы обязательно ответил. Наверное. Ки Хун чувствует, как Ён Иль двигается под ним, как руки крепче сжимают его бёдра, оставляя отметины. Как жаркий, тяжёлый выдох касается кожи там, на линии ключиц, когда он склоняется ближе.       Ки Хун двигается быстрее. Резче, жаднее, будто срывается, теряет связь с реальностью, забывает, где они, что творят, кто может увидеть. Словно это не узкая койка, не густая, напитанная чужими дыханиями темнота. Будто там не спят другие, растянувшись на своих местах.       Не то чтобы Ин Хо было до этого дело. Просто любопытно наблюдать, как Ки Хун меняется. Как изначальная скованность и осторожность выгорает дотла, оставляя только голое, распаляющее желание. Как он забывает о всём, кроме ощущений.        А еще так и подмывало бросить, что Ки Хун поставил не на того, но Ин Хо сдержался, только улыбнулся, мысленно посмеявшись.       Ки Хун прерывает его думы, двигается быстрее, насаживается глубже, по самые яйца, с пошлым шлепком, так и бьющим по ушам. Нарочно сжимается сильнее, рвано, сбиваясь с ритма, и это выбивает из Ён Иля низкий, почти сдавленный выдох, больше похожий на рык.       Лениво скользит взглядом. Койки. Тёмные силуэты тел, едва различимые в тусклом свете. Кто-то пошевелился — тихо, глухо. Перевернулся на другой бок, уткнувшись носом в натянутую простыню.       И?       Ён Иль скользит взглядом дальше, возвращаясь к Ки Хуну, что выгибается на нем, беззастенчиво скачет, вжимает ногти в ткань формы. И какая, к чёрту, разница? Ки Хун задыхается, натягивается на него снова, до конца. Руки Ён Иля сжимают бёдра крепче, направляют, удерживают.       Если кто-то вдруг проснётся? Пусть. Честно говоря, было бы интересно, как бы Ки Хун попытался выкрутиться.       Звук плоти о плоть, почти пошлый, отчаянно непристойный шлепок. Похабный. Блять.       Ки Хун замер на секунду, тяжело дыша, чувствуя, как прилив адреналина захлёстывает с новой силой. Крыша уже не просто съехала — её снесло к чертям. Адреналин стучал в крови, разливался по телу вместе с жаром. Страшно? Да плевать.       Он двинулся снова — медленно, намеренно, смакуя это ощущение, это безумие, этот сладкий страх на кончике языка. Бёдра то поднимались, то резко опускались вниз, снова и снова, быстрый темп, прерывистые вдохи, плотная хватка на коленях Ён Иля.       — Если кто-то проснётся, — все же выдыхает Ён Иль, — будешь им объяснять.       Голос низкий, насмешливый. Мажет взглядом по лицу напротив — раскрасневшиеся скулы, взмокшие виски, пересохшие губы, по которым Ки Хун тут же провёл языком, смачивая.       — Ты же умеешь говорить красиво, Ки Хун.       И Ки Хун замирает — на полпути вниз, дыхание сбито, мышцы дрожат от напряжения. А потом, конечно, Ен Иль делает то, чего Ки Хун не ожидает — резко двигает бёдрами вверх, заполняя его полностью. Снова попался.       С губ Ки Хуна срывается сдавленный стон. Он судорожно цепляется пальцами за его колени, закусывает губу, но поздно.       — Вот о чём я и говорил. Громко.       Адреналин зашкаливает. Ки Хун чувствует это буквально. Где-то на грани между возбуждением и страхом.       Ён Иль терпел.       Долго, честно. Дал фору, дал возможность Ки Хуну взять ритм в свои руки, дать себе время привыкнуть, прочувствовать, насладиться. Но терпение было той ещё сукой. Оно утомляло. Оно сжирало изнутри, подстёгивало, накаляло, пока в какой-то момент не лопнуло. И когда Ки Хун, запыхавшись, чуть замешкался, замедлился — он перехватил.       Так, чтобы не просто чувствовалось — чтобы пробрало до дрожи. Ки Хун беззвучно ахает, губы так и замирают в беззвучном вскрике, тело выгибается дугой, но Ён Иль уже не собирается останавливаться.       Набирал темп, толкался резко, каждым движением вколачиваясь до конца, не давая передышки. Глубоко. Точно. Чувствуя, как чужое тело принимает его без остатка, как горячо сжимается вокруг, как простата принимает каждое движение.       В ладонях — горячая кожа, под пальцами — дрожь. Ки Хун зло сжимает бёдра вокруг него, пытаясь перехватить инициативу, но Ён Иль лишь сильнее вжимается в него, почти утробно стонет, двигаясь глубже, жёстче.       Ки Хун дышит прерывисто, хрипло, кусает запястье, чтобы не сорваться на крик, но Ён Иль видел как дрожали его колени, как мышцы сводило в конвульсиях, как белели от напряжения костяшки пальцев. Всё это. Блять, всё это.       Ён Иль подавил в себе стон, когда Ки Хун содрогнулся, срываясь на короткое, рваное а-а-а.       Оргазм вырвал Ки Хуна из реальности.       Он кончил. Судорожно, горячо, изломавшись, выгнувшись так резко, что на миг застыло даже дыхание. Тело дернулось, сведённые судорогой мышцы крепко сжались вокруг него — и Ён Иль не сдержался.       Пара глубоких толчков, жадных, пытающихся забраться глубже, и его самого накрыло. Как там в скачках? Главное финишировать вовремя?       Горячее семя вырвалось внутрь, заполнило Ки Хуна, а он, судя по всему, даже не сразу это осознал. Упал на Ён Иля. Тяжело, придавил к койке, прижал своим ещё подрагивающим телом, дышал, как загнанный зверь. Выжат до последней капли.       Ён Иль глухо проворчал что-то про его вес, про то, что охренеть, вообще-то дышать нужно, но Ки Хун не отреагировал. Всё ещё где-то там, в своих затуманенных ощущениях, в приятной истоме, что разлилась по телу. И только спустя долгие, ленивые секунды до него дошло.       Ён Иль кончил внутрь.       Ки Хун не лучше. Белёсые потёки размазались по чужой футболке, теплыми липкими пятнами.       Тело приятно ломило, но он всё же заставил себя пошевелиться. Тяжело выдохнул, опираясь ладонью о впалый живот Ён Иля и съехал с его бёдер.       — Ты хоть предупредить мог, — бормочет Ки Хун недовольно. Морщится, поправляет одежду с бельем.       — А ты мне выбор оставил?       Ки Хун посмотрел на него, сузил глаза — и, судя по всему, решил не спорить. Потому что Ён Иль был прав. Потому что он сам не оставил, потому что в тот момент ему было насрать.       Но теперь хотелось одного.       — Надо в туалет, — выдавил Ки Хун, сжав челюсти, почувствовав, как липкая сперма начинает стекать по внутренней стороне бёдер.       Ён Иль прикрыл глаза. Выдохнул носом, медленно, затем плавно сел, привёл в порядок одежду, провёл рукой по спутанным волосам, как будто собираясь с мыслями.       — Попробуй, — Ён Иль усмехнулся.       После отбоя не положено, но попытка не пытка. Ки Хун скрючил лицо в раздражённой гримасе, отвернулся, но всё равно пошёл, а Ин Хо неторопливо поднялся следом.       Конечно, он пойдёт за ним.