Золотое сечение

Еще в ХVIII веке Адам Смит в своем фундаментальным труде «Исследование о природе и причинах богатства народов» заметил, что «налог, необдуманно установленный, создает сильные искушения к обману; но с увеличением этих искушений обычно усиливаются и наказания за обман. Таким образом, закон, нарушая первые начала справедливости, сам порождает искушения, а потом карает тех, кто не устоял против них...»

***

– А может просто его… Белый смотрел такими своими этими глазами, что ясно, как день – мысль завершать не стоит. По разным причинам. Во-первых, засорять эфир – дело неблагородное. Во-вторых, расклад, так сказать, комедии не позволял. – …ебнем? – Твою смекалку да в науку бы, Космос. Ну вот, об этом Витя и говорит. – А что ты предлагаешь? Отпустить с богом? Чтобы перебдел – и в мусарню сразу из офиса? – Я предлагаю напрячь извилины и подумать. Стратегия – знакомый термин? Стратегия. Стратегия была бы актуальна. А у них нет даже тактики. Витя гроссмейстером никогда не был, но ситуевина, мягко говоря, патовая. Это если по-культурному изъясняться. Еще Витя экономист на уровне «баланс сошелся – зашибака», и этого вполне достаточно, чтобы уяснить, что бухгалтера Жорика стоит… ну, уволить. Дальше уже опционально. – Никто никого не будет решать, – окурок вдавливается в пепельницу дольше нужного, а Саша выпускает дым через ноздри. Натуральный дракончелло. – Пока что. Пока не поднимем финансы и не посчитаем убыток. И, – вот теперь взгляд на Витю, не сулящий ничего хорошего, – надо прошерстить схематоз. Соскакивать со схематоза внезапно – паль, заинтересуются. Плавно надо, плавно, это и ежу понятно. Иначе дадим лишний повод нас прижать. С налоговой проблемы поправимы – поправляли же как-то, до Жорика. До него все было до тупого прозаично – подпоясались, рукава закатали, и ну таскать наличку на собственном горбу. А потом горб устал, а рукава катать стало жаль – дороговата рубашка, – так что нашли Жорика. Вот Жорик, какой бы крысой ни был, мужик башковитый, баблом вертит увереннее, чем Витя крутит баранку «бэхи». А вот то, что гниль затерялась где-то между статьями расходов – это они проморгали. С налоговой проблемы поправимы, а вот с ментурой – не всегда. И выплывать теперь без Жорика. Очевидно. Жорик, как оказалось, с чувством, с толком, с расстановкой отстегивал себе и другим… аффилированным с собою лицам – последнее Витя недавно выучил, как раз когда Жориковы книжки полистывал за стаканчиком коньячины, – вменяемый кусок прибыли. Отстегивал так, что никто и не замечал – башковитый же, куда деваться. А ведь Жорика они с Филом выдрали зубами – углядели неограненный алмаз в одной логистической конторке низкого пошиба, которая то ли по незнанию, то ли по смелости русского крепкого духа вылезла, как поганка на полянке, наперекор Курс Инвесту. Конторку прикрыли, а Жорика забрали себе – больно ладно у него финпотоки шли, впечатляло. И ни единого интереса со стороны налоговиков – Витя проверял. И вот теперь Жорик трясся, словно кипарис, но не на ветру, а на табуретке в центре своего кабинета. А вокруг ковром любовно разложены бумажки бухучета – концептуально, в порядке ретроспективы Жориковского необоснованного обогащения. Витя раскладывал, постарался. – Ну чего ты молчишь? – вздохнул Витя. Жорик, по правде, молчал, потому что рот у него был перевязан какой-то тряпкой, в чем не было никакой надобности, но для устрашения – вполне вариант. – Ты ж понимаешь, что по гроб жизни торчишь теперь? Жорик дернул головой, что Витя за неимением иных вариантов расценил как согласный кивок. Все вскрылось абсолютно случайно. Просто воротила заигрался и прокололся. Ночной звонок от партнеров, недосчет по бабкам, всклокоченный Витя, не совсем осознанно удерживающий трубку у уха. Быстрые сборы, весточка братьям, заезд «Формулы 1» под огнями уличных фонарей большого города. Ну, вообще-то, можно было и не мчать, но Витя что-то сильно завелся и особенно чутко ощущал ствол даже сквозь одежду. Так что пригнал в офис – Жорик работал исключительно по ночам, такой вот он, со своими прибамбасами, – залетел в его кабинет. Немного резче распахнул бы дверь – и хозяин кабинета слег бы с инфарктом. Дальше – бумажки, минимальный пробег по выручке с последней сделки и расходам за крайний период. Кулак в живот – потому что почему бы и нет. Ну и тогда пришлось пригнать остальных для разбора полетов. И тут тоже – можно было не пригонять, но херли Пчела один не спит этой ночью и прыгает над гребаными бухгалтерскими книгами? Он, конечно, рыжеват, но не настолько. – И че с ним делать тогда? – обернулся к товарищам. Космос недовольно хранил свои светлые идеи до лучших времен или хотя бы для науки. Фил пожал плечами – Жорик ему всегда нравился, так что ситуевина определенно его расстраивала. Белый приблизился к табурету и улыбнулся. Неприятно так, как он умел. Так, что сразу ясно – Жорик в полной жопе. Хотя опционально. – Срок – месяц. Дальше – проценты, по договоренности. Все до копеечки, – огромные глаза, бесцветные почти, но пугающие в своем страхе грозились наполниться слезами. Правильно, надо бояться. Ибо нехуй. – Детей не пугаем, сам знаешь, за них можешь не переживать. А вот тебе голову оторвем, если по счетам не расплатишься. Ну, это ты тоже знаешь. Саша, конечно, большой молодец – наверное, выстроил стратегию. Умом каждый понимает, что убирать Жорика сейчас и лишаться всех явок и паролей, добровольно отрезая себя от живой пошаговой инструкции ко всем схематозам, на которых только и держится черная бухгалтерия – просто идиотизм. А если не валить – еще больше проблем. Как минимум, куда-то Жорика надо деть. – Так, Фил, – вот сейчас и узнаем, куда его деть. – Этого к орлам отвези, пусть приткнут куда-нибудь на схорон, пока не очухается. И к семье пусть смотаются – чтобы без сюрпризов от ментов. А ты, – а сейчас узнаем, чем займется Пчела этой ночью, – руки в ноги, нос в бумажки – разберись хотя бы по верхам, пока нового счетовода не найдем. А Космос… А Космос будет искать очередной неограненный алмаз. А Витя будет практиковаться в аудите.

***

Если живот голодает – надо приготовить еду. Если соображалка не соображает – надо прилечь отдохнуть. Если корень не подходит к условию уравнения – надо проверить расчеты. Если нужно бежать – нужно бежать. И желательно – быстро. Поэтому Валя бежит. Валя бежит из нескольких основополагающих факторов. Можно сказать, фундаментальных. Первый фактор до банального прост: Валя опаздывает. Так уж повелось, что в приличном – интеллигентном, – обществе опаздывать не принято. Это показатель несерьезных намерений, пренебрежения и невоспитанности. Валя не могла бы назвать себя прям-таки уж невоспитанным человеком – все-таки грани приличий она чувствует. Другое дело, что с ее широким шагом переступить их совсем не трудно. Сегодня так широко шагать она совершенно не планировала. Второй фактор связан с тем, что не всем планам суждено сбываться. И тут уже какая-то странная история, которую, в принципе, можно было бы легко избежать, но это означало бы наступить себе на горло. А шаг-то все еще широкий. Так что сначала Валя на космических скоростях удирала от соседа по лестничной площадке, а потом – уже от ментов. Тут тоже развилка, кстати: сперва не удалось удержать язык за зубами, когда Шура – местный алкаш, – буквально за волосы втаскивал свою подругу Лену в квартиру. Валя так и не смогла привыкнуть к подобным спектаклям за целый год и каждый раз наживала себе проблем на голову собственными бенефисами. Так что Шура был пропесочен по первое число, отвлечен от изрядно уже потрепанной Ленки и взбешен до чертей, нетрезвых. И по неровной траектории двинулся следом за Валей, но пьяные ноги непомерно медленнее несли его по лестнице. И очень неудачно – Валя вообще не слишком удачлива по жизни, – прямо у подъезда оказались двое в погонах. Шура решил, что его милиция его бережет, поэтому, не нагнав свою красную тряпку, просто отправил погоню следом. Типа, Валя у него сперла кошель. А Валя кошель не перла – у нее свой есть, – но выяснять отношения с благородными служителями закона не хотелось, ехать в отделение – тоже. Да и вообще – Валя опаздывает. Бежать уже тяжело, а подготовка школы милиции явно посерьезнее, чем пара лет на физкультуре университета. Да и было это уже относительно давно, а практики не прибавилось. Так что Валя бежит уже с заметной отдышкой, чувствуя, как легкие начинают побаливать, в боку завелись колики, а ноги отдают чугуном. Но этот район она знает хорошо, хотя в своем спринте на длинной дистанции она явно пробежалась глубоко дальше соседней станции родного метро. Поэтому – нырнуть в подворотню, увернуться от женщины с пакетами, пересечь двор насквозь через арку. Перебежать дорогу, почти закатившись под колеса машин, заскочить в продуктовый – тоже, на счастье, сквозной, – и для профилактики еще немного покружить в зарослях какого-то полумертвого дерева у ближайшего подъезда. Ну и все. Теперь можно отдышаться. В таком виде к Юрию Ростиславовичу заявляться, конечно, нельзя. Валя еще и проспала все на свете, так что собиралась впопыхах, оптимизировав – минимизировав, – усилия и распределив нагрузку рационально. Как минимум, стоит расчесать волосы. Было бы чем. С другой стороны, не заявляться к Юрию Ростиславовичу нельзя. Невежливо. А заявляться поздно для него, в принципе, равно неявке. Проходили, знаем. Хотя раньше они встречались на полях Академии, а вот сегодня предстояло впервые побывать у светилы дома. Как именно расценивать этот жест – как символ безмерного доверия и уважения либо же как банальное удобство хозяина, – Валя не поняла, но и не очень много, если уж откровенно, на эту тему размышляла. У нее есть темы поинтереснее. Удобно только, что побег удачно совпал по маршруту – до интеллигентнейшего района Холмогорова рукой подать, поэтому буквально за пятнадцать минут размеренного шага Валя успела добраться до пункта назначения, как следует продышаться, восстановив пульс, и немного пригладить волосы. И отряхнуть брюки – новые. По случаю, так сказать. Лифты Валю душат с того момента, как она в первый раз в жизни вошла в кабину, а лестница кажется десятым кругом ада. Но что ни преодолеешь во имя науки. Даже два этажа – после них пришлось снова восстанавливать дыхание. Потом еще пара пролетов, взгляд на изрядно мятую уже бумажку с точным адресом, короткий взгляд по номерам на дверях квартиры. Звонок. Господи, до чего же круты легкие атлеты. – Валентина? – Холмогоров, кстати, совершенно не кажется обрадованным встречей. Смотрит он немного с сожалением, чуть-чуть нервно и даже недоуменно. Астрофизики такие, куда деваться. – Юрий Ростиславович? – ловко парирует Валя, заряжаясь странной вопросительной интонацией. – Я вам звонил, – а вот об этом ничего не известно. – Но не дозвонился, – а теперь все понятно. – И боюсь, нам придется перенести нашу встречу. – Это почему? – широкий шаг, какой же у Вали широкий шаг. – Точнее, все в порядке? Что-то изменилось? – Просто неподходящее время, – он растягивает губы в интеллигентнейшей улыбке – как он умеет, – и выжидательно глазеет на гостью. – Ну, когда же мне прийти? И куда? В Академию? Или, может, в лабораторию сразу? Или вам удобнее… Весь этот поток явно не делает настрой Холмогорова более благодушным – он и не слушает вовсе. Дверь держит умеренной щелью, оборачивается через плечо – как ему, вероятно, кажется, незаметно, – и очень хочет завершить диалог. Валя завершать диалог не планирует. Она сбежала от неправомерного правосудия, так что без координат следующего симпозиума высокого уровня не уйдет. Ну нет, не сегодня. – Валентина, – она чуть не кривится – давит этот преподавательский тон, – я обязательно вам сообщу об этом отдельно. Сегодня вечером позвоню. У вас в порядке телефон? Телефон? Телефон в порядке. Или нет. Надо проверить – так бы Валя не торчала осью Земли в настолько нелепом амплуа. – Нет, – тем не менее на голубом глазу оповещает Валя. – Телефон окончательно и бесповоротно вышел из строя. Не приложу ума, как нам связаться. Но, – Холмогоров тяжело вздыхает, – могу зайти к вам завтра в это же время. – А как же занятия? Зачетная сессия? – А я досрочно, – улыбнулась она до треска щек, – все уже сдала. – Тогда, конечно, было бы неплохо… – Кто там, пап? Валя ненавидит абсурд, но абсурдом пропиталась краска на стенах. Дверь распахивается шире, щель превращается в проем, в котором показывается высоченный мужчина в костюме, что явно подороже Валиных новых брюк. Темная макушка немного растрепана, хотя облагорожена по последней моде, а лицо растягивает широченная лыба. Вполне обаятельная лыба. Ну такая, на семерочку. – Здрасьте-мордасьте, господин академик, – с укором звучит костюмированный мужик, пока Холмогоров закатывает глаза. – А чего это девушка на пороге стоит? А мы, уважаемая девушка, чаи гоняем. Валя ненавидит абсурд, но поддерживает его всеми силами, зеркаля добродушное выражение нового персонажа действия – больше мстительно, чем вежливо, потому что светило астрофизики оказался вертким жуком. Вертких жуков Валя тоже не очень любила. Как и торчать на пороге их квартир. – Присоединитесь? – звучит, как позволяют распознать диалоги, сын. – Цейлонский, чай-то. Холмогоров смотрит на Валю. Валя смотрит на Холмогорова. Число вариантов стремится к нулю. – Да, Валентина, зайдете? – сдается Юрий Ростиславович, а мужик в костюме довольно кивает. – Уважаю цейлонский чай, – кивает Валя. Астрофизики, мать их.

***

Абсурд занялся с новой силой. Валя не назвала бы себя невоспитанным человеком, а вот Холмогорова-старшего – вполне. Чашку перед ней он поставил с недовольным звяком, лицо держал постным, даже ходил он как-то негостеприимно. Чего нельзя сказать о Космосе – он галантен до скрипа зубов. Конфеты притащил – импортные, – чай расхваливал – тоже какой-то навороченный, – предложил даже коньяку, на что был категорично одернут отцом. Валя даже не успела ответить, что не пьет. А на диване молчаливой галлюцинацией обитал еще один герой этой комедии положений – хмурый, сонный. Мрачный. Хотя приветствовал вполне мило – подмигнул даже. Вот его хитрую лыбу, которая сверкнула лишь раз за все это время, когда ее обладатель мягко пожал Валину руку, можно было бы оценить на девять обаятельных лыб из девяти. Один балл потерялся из-за подозрительности всего происходящего. – А вы, Валентина, чего в гости зашли? – все не умолкал Космос, потягивая чаек. – А то Юрий Ростиславович партизанит. – А я, Космос Юрьевич, по работе… – работодатель зыркнул очень многозначительно. Валя этот зырк очень крепко приняла к сведению. – …Но, вижу, невовремя. – О, – одобрительно качнул головой сын работодателя, игнорируя изящный пас в стратегическое отступление. – Так вы тоже звездочет? А смотритесь как… Как бомж, наверное. – Как звездочет, – поддакнул, как выяснилось ранее, Виктор со своего лежбища. Что бы это ни значило. – А я хотел сказать, как звезда. Очаровательно. Валя прихлебнула кипяточку, благополучно обожгла губы и расплылась в благодарной улыбке. Отвечать не стала – голос ее всегда выдает. Очередной зырк от академика постаралась пропустить через себя, но вербально проигнорировала. Сматываем удочки. Это она уже уяснила. Как и то, что собственная задница притягивает приключения, словно магнит. – У вас, ребята, – и скрежетом металла по стеклу ощущается голос Холмогорова, – дел разве нет? – Космос с интересом уставился на отца, а Валя вообще перестала понимать, что происходит. – Долг перед Отечеством не зовет? – Долг зовет всегда, – слышится за спиной от Виктора. – Может и обождать. Так что, Валентина, звезды считаете? – Сквозь тернии, да. Чай у вас, Юрий Ростиславович, просто песня, – Космос радуется комплименту непомерно больше адресата. Сматываем удочки, точно. – И с тем, наверное, поспешу откланяться. – Валентиночка, ну что же вы. У нас еще и кофе отменный. Как бы кто там ни улыбался, как бы ни нес дары к Валиным ногам и как бы самой Вале ни хотелось отведать отменного кофейку, атмосфера давила – возможно, своей искусственностью. Давили напряженные черты Юрия Ростиславовича, давил Виктор – как своей серой миной, так и пристальным, сканирующим внутренние органы и выворачивающим наизнанку всю подноготную взглядом. Давило темное пальто на стуле, тишина между фразами и стойкое ощущение собственной неуместности. Валя – выпадающий элемент системы. Она же все-таки не дура. Хотя, смотря в какой системе СИ исчислять. В системе СИ Вали – соображалка у нее работает неплохо, а потому нет ничего удивительного в том, что щегольской костюмчик Космоса мозолил глаз, как и расписной шарф Виктора, как и пачка импортных сигарет на столе и золотые часы на запястьях обоих. Доверять интуиции без фактологической базы идет против всех Валиных правил, но, когда чутье буквально вопит, что стоит – внимание, – сматывать удочки, следует, наверное, прислушиваться. Когда надо бежать – надо бежать. – Я бы с удовольствием задержалась, – она обводит глазами комнату максимально непринужденно, но напарывается на тот же взгляд с дивана – он настораживает. Новые знакомые в домашней обстановке так не смотрят, точно. – Но у меня занятия. – Так зачетная сессия же, – выгибает бровь Космос – приветливо, но хочется провалиться сквозь землю. Валю ловят за хвост. – А вы все сдали. Учеба после зачетов? В какой момент все происходящее трансформировалось в подобие допроса – непонятно. Пригвожденная к стулу чужим вниманием, Валя старалась не слишком нагло глазеть в ответ. Чем-то напоминало разговор по душам в отделении милиции – милейшая беседа, а потом будут бить. Валю никогда, если честно, в милиции не били – бегает быстро, – но историй она наслушалась вдоволь. Да и этим ребятам погоны бы подошли в последнюю очередь. Или же это просто побочный эффект прислушивания к интуиции. – Фашисты были добрее, – соглашается Валя спустя пару секунд. Это, кстати, не так. Пара секунд – слишком долго для естественной непринужденности. И слишком беспечно для ситуации. Так что Валя соглашается и начинает нервничать. Складывается ощущение, что просто так она отсюда не уйдет. Астрофизики, мать их. И все-таки она улыбается деланно неловко, поднимается с места, кажется, на свой страх и риск, расправляя свои новые, не такие дорогие, как все здесь, брюки. Подхватывает сумку с пола. Идея выпросить текущие материалы домой совсем не кажется больше ловким выходом из положения. Выходом из положения теперь кажется просто смыться. Можно без прощаний. И ополоснуть лицо – изучающие Космосовы и пристальные Викторовы глаза вполне могут продырявить череп. – А где учитесь, Валентина? Стул отодвигается оглушительно, когда Валя уже в прихожей. Просто натянуть обувь, махнуть рукой и скрыться за дверью. И никогда больше не соглашаться на работу на дому. Потому что никакие прорывные открытия не стоят такой нервотрепки. И, разумеется, рассказывать гражданам-интересующимся о том, где же Валя обитает в свободное время, она не намерена. Совершенно не намерена. А есть варианты? – Да, знаете… – «То тут, то там», – хотелось бы ответить, и было бы это чистой правдой, но к стене приклеился не один, а целых два сомнительных типа, нездоровое внимание которых душило почти физически. А Валя уже наврала с три короба. – На мехмате. – О как, – оценил Космос. – Математика – царица наук. Умно. – А арифметика, – подхватывает Виктор, – царица математики. И смотрит своими пристальными глазищами, сдобренными, впрочем, вполне себе задорными смешинками в самых уголках век. Тремор в руках немного подотпускает, губы дергаются в ухмылке – на всякий случай. Ничего ведь страшного не происходит. Пока что. – Ключ и дверь ко всем наукам, – спектакль стоит поддержать. По крайней мере, кроме золотых часов и неприятных взглядиков, ничего выдающегося не произошло – эту мантру Валя себе повторила уже раз пять, не меньше. – Ну, я пойду. – До встречи, – сияет Космос. Что делает Виктор, Валя уже не видит. Когда надо бежать – надо бежать.

***

Валя на мехмате не учится. Даже не так – Валя на мехмате больше не учится. Она поступила-то не с первого раза, потому что фамилия к тому не располагала. Фамилия, кстати, папина, так что формально ничего значить не должна, но все-таки значит – в МГУ с фамилией Кац берут со скрипом, не с первого раза и с очень большим количеством оговорок. Неблагонадежно как-то. Репутационный риск, в конце концов. Но Валя поступила – даже со второй, а не с третьей попытки. Правда, между первой и второй прошло больше времени, чем планировалось, но Валя верит, что именно это и сыграло на руку. Во-первых, экзамен по математике принимал уже другой преподаватель, который не помнил предыдущий заход, а во-вторых, за долгий период удалось подзаработать, взять дополнительные занятия у одного из членов комиссии и подготовиться так, что не придраться. Но придраться пытались. В первый раз тоже придирались, но у Вали уже тогда был невыносимо широкий шаг через границу приличий, а потому возмущения попросту не удержались. Наверное, в первом провале была доля Валиной вины. Но это неважно. Важно то, что Валя сгрызла гранит науки почти целиком – доучиться оставалось всего ничего. Но и здесь выстрелило удивительное невезение. Или совсем не оно. Разногласия с преподавателями – обоснованные и нет, – удавалось смягчать, несмотря на откровенно непростой характер, потому что, как рассудила Валя, спорить с людьми, знающими несоизмеримо больше, просто глупо. А глупости Валя не уважала. Однако стипендии бедного студента, без сюрпризов, не хватало на вменяемый уровень жизни в столице, особенно с учетом галопирующих адским галопом цен. Так что хочешь жить – умей вертеться. Впервые Валя ушла в теневой рынок университета где-то на курсе втором. Учебная программа вопросов не вызывала, а свободного времени оказалось в достатке, чтобы взвалить на себя нелегкое бремя чужих домашних заданий. Потом – курсовых работ. Один раз – посчитать и прописать практическую часть в дипломе. А затем – оплести своими щупальцами не только родной факультет, но и смежные – те, где ее услуги могли бы понадобиться. А дальше началась полная бесовщина. Валя стала ходить на экзамены вместо других студенток – тех, кто в университете появлялся раз через месяц. Или полгода. Или… Редко, короче говоря. Это оказалось удивительно легким занятием, потому что с прекрасных дам спрос был меньше – на них буквально почти не глядели в упор, – а сами прекрасные дамы не требовали высшего балла. Так что Валя научилась прикидываться дурочкой и подделывать студенческие билеты. И еще иногда договариваться с незнакомыми людьми, чтобы те не сдали хитрейший план преподавателям. Знала ли Валя, что рисковала? Определенно. Поэтому достойно приняла поражение, когда милейший дедушка с экономического факультета схватил за горло своей удивительно трезвой памятью. Скандал случился на весь университет. Валю смешали с помоями на нескольких уровнях администрации, выговорили все, что, видно, копилось долгие годы ее не безукоризненной учебы, по традиции зацепили корни фамилии и отчислили без возможности восстановления и повторного поступления. Валя не уверена, что последнее действительно возможно, но в своем месте в черном списке ВУЗов не сомневалась. Слишком сильно это событие на жизнь не повлияло – разве что без стипендии пришлось затянуть пояс потуже. Она все так же продолжала учиться за других, пару раз еще сходила на чужие экзамены – в прочих университетах, – и ничего не рассказала родителям о случившемся. Им знать не нужно – они и так излишне впечатлительны, а у мамы еще и слабое сердце. С Холмогоровым судьба свела довольно случайно – и все благодаря тем же хитрым махинациям. Перестаралась в одном из дипломов, так что тот был отправлен на широкие обсуждения в какую-то там комиссию и больно уж заинтересовал парочку светлых умов. В их числе был и Юрий Ростиславович, который, конечно, прижал студентика, а когда понял, что тот вообще ни слухом, ни духом о нюансах, выдрал из него номер Валиного домашнего телефона. Стоит отдать должное тому несчастному бедолаге – щекотливые детали биографии Вали он не осветил, а сам Холмогоров, похоже, даже не интересовался. И вот теперь Юрий Ростиславович – идеолог, а Валя просто считает. В глубины астрофизики, разумеется, она погружаться и не собиралась, а вот решать «проблемы» – это на манер англосаксонских профессоров, – и крутить их под разным углом она вполне могла себе позволить. За небольшую плату – символическую для академика, но ощутимую для Вали. И потом, что может быть занятнее, чем приложить руку к великому открытию? Да много что, на самом-то деле. Но духовную составляющую тоже стоит искать. Иначе как жить-то? Вот о том, как жить, Валя размышляла уже битый час, рассевшись на кровати. Ей бы постирать белье, прибрать заваленный бумагами стол, сварить картошку хотя бы – единственное, что осталось, – пересчитать бюджет на ближайший период – а это неприятно. Дамокловым мечом над Валей нависала парочка незавершенных работ, срок по которым подходил неумолимо, а мотивации – да и сил, – к выполнению уже не осталось. Квартиру – маленькую, совсем обшарпанную и умеренно уютную, – она делила с официанткой Ксюшей, но Ксюша дома почти не появлялась, а свою часть платила исправно, так что особой надобности менять жилье в целях экономии не было. Не рационально. Валя считала альтернативные издержки, она знает. Но и свою долю надо из чего-то платить. Жизнь такова, какова она есть – к этому пришел Валин многообещающий мозг. А также к тому, что домой к Холмогорову она больше никогда не придет. Не сказать, что все это напугало – скорее, вывело из равновесия. Одно дело – слышать от многочисленных знакомых о московских бандах, словно о страшилках, которые никогда не подберутся ближе заговорщицкого шепота в разговоре. Другое дело – видеть воочию. Хотя что именно она увидела воочию? Только дорогой костюм не выходил из головы – такой на рынке не купишь, – как и наручные часы – такие тоже на рынке не купишь. Возможно, излишний драматизм вылез на почве беготни от ментов – ведь ничто особенно не указывало на недобропорядочность этих… типов. Никаких пистолетов-автоматов, никаких кровавых разводов на ткани рубашек, никаких распухших от денег сумок в коридоре. Просто Валю разложили на атомы внимательными взглядами, словно в ломбарде – оценивали каждый винтик механизма. И хорошо, что только на атомы. Вот от этого хотелось отмыться. И позвонить маме. Валя подергала провод, потом поковыряла трубку, постучала для профилактики по корпусу – и добавила в статью будущих расходов новый телефон. Даже разделив оплату с Ксюшей, придется поступиться маленькими радостями жизни. Или немножко поголодать – но это уже по настроению. Никогда не знаешь, что принесет завтрашний день. Может, утром ее задавит танк. А может, посадят в тюрьму за то, что слишком быстро бегает. Мало ли. В тишине лестничной клетки шаги отдавались гулким эхо, а нос зачесался от неприятного запаха. В подъезде всегда разило кошками и всеми сопутствующими ароматами, иногда – человеком. Может быть, Ксюша редко бывала дома именно потому, что не чувствовала себя счастливо в близости от маргинальных соседей. К коим причислялся и алкоголик Шура. – Он дома? – шепнула Валя, когда из-за противоположной от ее квартиры двери выглянула настороженная Лена. Лена помотала головой – так же настороженно. Подбитый глаз светил фиолетовым – явно не сегодняшняя работа. – Можно позвонить? У меня телефон… Никогда нельзя забывать звонить мамам. Мало ли, что будет завтра.

***

Космос трещал на ухо без устали – так что Вите казалось, что мозг уже начал вытекать через уши. Возможно, дело в том, что уже вторую ночь удается выкроить не больше двухчасового отдыха, в котором во снах приходят только беглый Жориков почерк и успевшие осточертеть цифры, говорящие о неумолимо растущих потерях. В масштабах всего бизнеса потери не слишком велики – но в этом-то и проблема. Они попросту не заметили, не обратили внимания, подкинув тем самым повод думать, что Бригаду можно наебать. Нагреть на бабки. И это лишь один Жорик – а что, если это не единичный случай? Советский союз, как думалось Вите, распался в том числе из-за этого – из-за масштабов. Когда под единым центром управления уже невозможно было удержать такие необъятные площади, упуская детали, не находя возможностей купировать кризисы везде и как только они подавали лишь намеки на возникновение. Разделяй и властвуй – отличный выход из ситуации, вот только здесь делиться никто не намерен. Да и есть куда расти. А если никто не намерен ничего делить, значит надо закрутить гайки, да повнимательнее. Белый этим уже занялся. И эта задача явно менее приятна, чем пересчеты бухгалтерии, хотя Витя порой не мог придраться к белым пятнам. А иногда, возможно, белых пятен не находил, хотя точно знал, что они есть. Жорик – одаренный мужик, а когда понаблатыкался да приноровился, стал очевидной проблемой. Обращаться к Жорику за разъяснениями Витя не желал принципиально – это стало бы признанием собственной некомпетентности. А Витя компетентен во всем. Во всяком случае, так должны думать. Но мамин голос, досадливо увещевающий, что надо бы в институт да нормальное образование, чтобы человеком стать, время от времени всплывал в голове. Витя человеком все равно стал, хотя и не с большой буквы «Ч». Чем бы он занимался в институте? Да и после него. Вот Валентина эта, к примеру: ходит в гости к академикам, сидит над бумажками, считает свои интегралы. Интегралы же? Ну, наверное – звучит достаточно достойно для этого вашего мехмата. Получает за это гроши, а имя ее все равно вряд ли будет увековечено в списках лауреатов Нобеля. И даже в номинантах. Витя знает такие экивоки – рабский труд не вознаграждается. Точно не такими почестями. Удивительно неинтересная жизнь. Зато, наверное, стабильная и предсказуемая – то, что нужно таким вот Валентинам. Однако и такую предсказуемую жизнь можно обеспечить без университетских выкрутасов – мало ли, куда можно податься. Зато носила бы юбочки, бегала бы на дискотеки, наслаждалась бы молодостью, а не дергала в сотый раз свои блеклые брюки с развалов и не таскала бы огромную сумку через плечо, прогибаясь под весом своих неебических научных трудов. Хотя глазища умные – наглые, сказал бы Витя. Такие, боевые, типа. Смотрит в ответ, взгляда не отводит, словно в гляделки играет. Неприятные. Этому тоже в университетах учат? – …Ковалевская! – тарахтел Космос, энергично вертя головой – то на дорогу, то на переднее пассажирское. – Бари! Нет, Леонтович! Леонтович жива еще? – Хрен знает. Разгоревшийся Космосов интерес долбил по мозгам хлеще раскатов колоколов. И страшно раздражал, потому что Вите бы просто лечь, зарыться в подушку и проспать сутки. Или нет – немного кирнуть – для добрых сновидений, так сказать, – а потом лечь, зарыться в подушку… Но, с позволения выразиться, хуй там плавал – он уже смирился, что будет похоронен под валом бюрократии. Не для этого Пчела уворачивается от шальных пуль время от времени. Как раз на самом-то деле для того, чтобы рука его бюрократии не касалась. Но если не он, то кто? Да кто угодно. Вон, Валентина эта, небось, в один заход справилась бы. Или нет – она ж не бухгалтер. Хотя математика, как она не преминула заметить, ключ и дверь ко всем наукам. И все такое. – На «линкольне», – заливался Космос. – Да на ступенечках универовских, да с букетиком. А она: «Это мне?» – и глазами хлопает. А я ей: «Весь мир к ногам!»… – Уже весь мир? – оценил Витя. – Я импровизирую, – отмахнулся тот. – Сухарь ты, Пчела. Не романтик. – Ну почему, – вот теперь Витя нахмурился, а в глазах резануло головной болью. – Поромантичнее некоторых уж точно. Но тогда, когда, так сказать, рыба требует наживы. – Эта рыба – требует, – со знанием дела заметил Космос. Дебил. – Слышь, сердцеед, – пинок в плечо, и тачку разок мотает из стороны в сторону – так Космос падает с небес. Каламбур, однако. – В штанах себя держи. Тебе батя бошку отвертит. – Он об этом мечтает со времен СССР, – морщится Космос в ответ. – Ну вот и не буди лихо. И счетовода ищи. По правде сказать, к Холмогорову они заявились как раз в поисках счетовода. Ну как, Космос заявился, а Пчела рядом стоял. Получили категорический отказ в любой помощи, а также недовольно поджатые губы и очень негативные вибрации в собственный адрес. Ну и решили завершить сей сбор чаепитием. По-мирному, так сказать. А получилось, что получилось. Валентину было даже немного жаль – Космос нереально упоролся. И опять же – глазела бы она менее нагло, азарт бы не то, что быстро сошел, он бы даже не разгорелся. А тут – борзая, ученая, да еще и институтка. Да еще и с Холмогоровым-старшим дела имеет – просто красная тряпка. Чтобы Космос и такое упустил? Ну, вообще, мог бы – чего брюки одни стоят. Но можно же и без брюк, верно? Получилось, что получилось. А теперь мчали на огненном «линкольне» вперед в светлое будущее: Космос – к своим влажным фантазиям на ночь, а Витя – к танцам с бубнами вокруг бухгалтерии. Для него все только начиналось.