Золотое сечение

«То, что мы называем золотым сечением, – это мера красоты, встроенная в саму природу.»

Г. Гегель

«Золотое сечение – это деление отрезка на две части так, что меньшая часть относится к большей так же, как большая – ко всему отрезку.»

М. Клейн

«Золотое сечение – это отношение

φ = (1 + √5)/2, возникающее при самоподобном разбиении целого.»

Х. Ханке

Золотое сечение проявляется в структуре фракталов – форм, которые демонстрируют самоподобие и лежат в основе описания хаоса и динамических систем.

Примечание автора

***

В больнице все очень пресное и однотонное несмотря на то, что местные реально пытаются добавить красок. Цветок вон забавный. На пробковой доске всякие разноцветные инструкции. Вазу Витя видел на регистратуре. Зеленую вроде. Или синюю. Хуй ее знает. Витя смотрит на часы – обыкновенные кругленькие настенные часы, бежевенькие и небольшие. Время превратилось в жижу, течет по глянцевым, когда-то белым, а ныне серым стенам, капает с потолка, затянутого едва заметной паутиной трещин, прямо на макушку, на мозг прямо, пульсирует в такт мерному, гипнотизирующему тиканью этих самых кругленьких бежевеньких часов. Еще тут шашечный паркет, потертый, исполосованный следами колесиков каталок, поблескивающий в сером свете из окон и темнеющий редкими пятнами неизвестного происхождения. В конце коридора курит какой-то мужик. Курить в больницах вроде запрещено, но мужику похуй, он одет в дорогой костюм. Вите тоже было похуй – десять минут назад, тогда-то он и узнал, что у мужика рожает жена, что мужик весь на шарнирах. Витя покивал, докурил и настойчиво посоветовал выходить на сигаретку на улицу. Просто так, потому что Вите очень хотелось мужику поднасрать. В итоге мужик насрал на Витины рекомендации. Короче, Витю мужик подбешивал. Рядом на деревянной лавке расселся Космос: покачивает мысом пыльного ботинка и сливается цветом с сероватыми стенами. Рожа у него пустая и бессмысленная, взгляд номинальный, уперся в одну точку. Пальцы безостановочно теребят и комкают пустую пачку «Мальборо». Фил – тоже рядом, сосредоточенно рассматривает плакат о вреде алкоголизма, набирается поводов для очередного «до добра, братья, не доведет», а может быть, просто безотчетно шарит по буквам по кругу. Хер его знает, по затылку ничерта не разобрать. Это – Склиф, что ж еще. Витя порывался к знакомым частникам мотануться, но его убедили, что, мол, опасно. «Скорая» приехала «своя», ей Витя доверяет, как себе, хотя в моменте казалось, что никому он не доверяет. Но Космос присел на уши, Белов по телефону повторил примерно то же самое, Витя скрипнул зубами и согласился. И смотрел куда угодно, только не на Валю. Короче говоря, без бумажек, без формальностей, все быстро и слажено. Их встретили, Валю быстро забрали, Вите ничего не сказали. Точнее, ему сказали ждать. И еще сказали, что жизни ничего не угрожает, но надо убедиться, осмотреть, зафиксировать и что-то в этом духе. Витя не особо слушал, если честно. Он и не знал, куда себя деть – то ли ехать обратно, то ли торчать под какой-нибудь дверью, то ли… В общем, пока Белый в своей неповторимой деловой манере чего-то там трет с женским заискивающим голосом, Витя смотрит на обыкновенные кругленькие настенные часы. На шашечный паркет. На затылок Фила. На дверь, хотя не уверен, что это та самая дверь – та, которая нужна. И на часы Витя смотрит – обыкновенные и кругленькие; на шашечный паркет; на затылок Фила; на дверь. На часы, на паркет, на затылок, на дверь. На свои руки смотрит. На пальцах корочка крови. Увлекательный досуг прерывает спешный стук каблучков, и Витя вроде хочет посмотреть, кто там топает как лошадь, но никак не может оторваться от квадратика на паркете. Там, на этом квадратике, нет ничего интересного, но глаза приклеились, и даже с поворотом головы взгляд никак не отлипает. Вплоть до рябящих пятен в зрении, совсем не выходит. Но лошадь приближается, а Космосов ботинок, который все же маячит где-то на периферии, перестает дергаться и всей подошвой встает на паркет. Прямо, сука, на тот самый квадратик. Витя моргает. И поднимает глаза. – Вы! – вопит неназванная лошадь голосом, который совсем не предназначен для лошадиных воплей – очень красивым голосом, мягким и даже, можно сказать, нежным. На выдохе. Но точно возмущенным. – Отморозки! Лошадь хорошенькая, хоть и всклокоченная страшно. Закрученные в безвкусные крупные кудри волосы отдают золотом, рот измазан орущей помадой, щеки горят, а в темных глазах – черти. Да, симпатичная, даже красивая. Витя сейчас ей головешку оторвет. – Ты! – продолжает красивая лошадь, а при втором, как любит говорить Валя, приближении – девушка. – Ах ты! Да вы! Да я вас всех, обоих! Точнее, всех троих! Вас всех!.. Витя поднимается на ноги. – Бандиты поганые! – верещит… ладно, при третьем приближении это все-таки пигалица. – Чтоб духу вашего тут не было… поганцы! Он делает широкий шаг навстречу, вырастает перед пигалицей вплотную, удовлетворяется тем, что сам раза в два шире и в полтора – выше и прикидывает, с чего бы начать: с мата или с хватания за шкирку. В целом, можно совместить. – Пчел-Пчел-Пчел, тих-тих, стой-стой, – и Космос виснет на локте. – Свои-свои. Пчел, ну… – А ты вообще! – и ножкой топает, вы посмотрите. Витя дергается, но Космос – как клещ, хер сбросишь. Напряженный, напуганный клещ. Вот те на. – Видеть тебя не хочу! Урод, так и знала! А я говорила!.. Стоит признать, неиссякаемый поток какой-то хуйни из красного рта пигалицы сбивает с толку. И вот Вите уже не так сильно хочется ее пришибить об стену, теперь хочется, ну, немного ясности. – Ксюх-Ксюх, – трещит Космос, словно заевшая пластинка. – Давай в конструктив, давай без вот этого всего, а? Ксюх, ты что вообще?.. Ты как тут? – Знать тебя не хочу! – Ксюх, ну Христа-то ради! – Подонок! – Ну Ксюха! У Вити звенит бошка. – Ебало на ноль, мадам, – советует Витя. Валя бы ему за такие манеры прописала леща, но Витя, бог свидетель, избрал наиболее безобидную тактику. Впрочем, леща ему едва не прописывает Космос – делает какой-то маловразумительный порыв в эту сторону, и вот тут-то Витя совсем теряет ориентацию в ситуации. – Ты кто вообще? – Я-я?! – взвизгивает «Ксюха», и ее кудри угрожающе взбрыкивают. – Я соседка! Я подруга! А вы… Витя трет глаза. – Ты откуда взялась, подруга, епта? – Пчел, давай-ка за языком следи, – грозит пальцем Космос. И добавляет: – Я позвонил. Так получилось, – а потом поворачивается к Ксюхе: – Я ж сказал тебе не дергаться. – Да пошел ты к черту, – быстро отмахивается пигалица, а черными буравчиками сверлит Вите лицо. – Валя моя где?! Операция? Реанимация? Витя сам бы хотел знать. Витя за этим самым тут и околачивается, хотя ему бы погнать обратно, найти уебков, перестрелять им колени, локти, пальцы на руках и ногах – и вот потом пообщаться. А можно и не общаться. Вите просто хочется выпустить в кого-нибудь обойму, но это желание такое какое-то отдаленное, притупленное мутной вязкостью в мозгах, припорошенное ощущением недосказанности, незавершенности, неопределенности. Витя заморожен, и даже Ксюхин визг не выводит из коматоза полностью. Поэтому он так и стоит, свесив руки по швам, почти вплотную к пигалице, и продолжает слушать поток бреда в свой адрес. И Космосов бубнеж: – …ждем доктора. Доктор все скажет. – А я не с тобой разговариваю! Ты вообще… – Да не мог я! – Да ты всегда не можешь! – Ну сейчас-то реально не мог… – Никогда больше!.. Витя отходит подальше, когда понимает, что фокус с его скромной персоны сместился и замкнулся: пигалица оказывается полностью поглощенной обсером Космоса, Космос – ну, защищается как может. Впрочем, спустя пару минут ему удается отловить барышню и обезопасить окружающих от ее дерганий. Космос, к большому Витиному удивлению, пигалицу крепко обнимает, а та наконец разражается тихими рыданиями, укрывая нос в Космосовом пальто, цепляясь за ткань и обмякая в его руках. Вите на это все смотреть почему-то неприятно. Завидно. Он бы хотел сейчас быть Космосом – не тем, кто ждет доктора в коридоре с шашечным паркетом и кругленькими часами, а тем, кто выступает в роли группы поддержки. Кто как бы тоже переживает, но на подкорке-то сознания понимает – у него все хорошо и слава богу. У Вити все плохо. Вите, наверное, плохо. От этого ему паршиво еще больше, но в другом направлении, потому что кажется, будто он жалеет себя сверх меры. Не должен он себя жалеть, много на себя берет. Доктор появляется вскоре, приковывая к себе всеобщее внимание. Витя даже чувствует прилив жизненных сил, хотя до того ему казалось, будто он труп на ногах. Ксюха продолжает мертвой хваткой цепляться за Космосову одежду, Витя с омерзением замечает мерные поглаживания его широкой ладони по ее маленькому плечу. Подтягивается Саня, поправляя на себе белый халат – тот накинут символически, свой-то Витя отшвырнул в сторону через пару минут, ведь халат его сильно доебал. Фил отражает скорбь. Доктор – пресный. Снова – жизни ничего не угрожает. А еще – множественные переломы, закрытая черепно-мозговая, ушибы мягких тканей. Витя спрашивает: «Что еще?» – доктор отвечает: «Сильно пострадало лицо». Витя кивает – и отходит к кружащему по коридору мужику. Они снова курят вместе, и мужик ничего не спрашивает, а Витя ничего не говорит. В бессмысленных блужданиях проходит еще полчаса. Пигалица никуда не уходит, покачивается вперед-назад на скамеечке и жмется к Космосову боку, пока сам Космос что-то монотонно вливает ей в уши. Вите пигалица кажется ужасно знакомой, в частности, он очень хорошо помнит черные глазки – откуда? Откуда-откуда… Вспоминает бордель. Вспоминает официантку, которая совсем на официантку не похожа, но носит напитки ровно как официантка. Припоминается кислая Космосова рожа, его частые поездки в этот самый бордель «по делам», выстраивается логическая цепочка, задачка решается. И не приносит ни капли удовлетворения – Вите похуй. Цель своему существованию Витя находит с очередным появлением доктора – тот топает по своим делам и совсем не по направлению к Вите, но он доктора отлавливает, отводит в сторону, приглаживает халат – и его, и собственный, который в честь серьезности намерений снова натянул на плечи, – и отчего-то не смотрит в глаза. – Слушайте, – говорит Витя и для надежности упирает руки в бока. – Слушайте, если какая-то операция нужна или там… – Операция Валентине Львовне не грозит. – Вы не перебивайте давайте, – огрызается Витя. Выдыхает, сминая ткань своего халата под пальцами. – Если надо финансирование какое-нибудь… Любое то есть. Вы скажите – обеспечим. Доктор глядит на Витю безэмоционально, ничерта по доктору не понять. – Виктор Павлович… Верно же? – Витя кивает, хотя сейчас он готов назваться кем угодно. – Никаких дополнительных расходов восстановление пациентки не требует. – Не, ну в смысле? – качает головой Витя и снова от доктора бегает взглядом. – На расходники какие? Материалы там? Не надо? На личные нужды, может? – Не стоит, Виктор Павлович. – Мне кажется, стоит, – уверенно заявляет Витя и достает пачку баблоса. Удобно, знаете ли, носить пачку баблоса в нагрудном кармане пиджака. – Вот, на все что угодно, – и доктор закономерно не отпирается – не глядя сует деньги куда-то в недра одежды. Витя эту всю ситуевину как открытую книгу читает. – Че там вообще, а? Прогнозы-то? Докторское лицо наконец оживает. То ли дело в баблосе, то ли в том, что Витин голос звучит совсем не железно, а вполне располагающе к диалогу. Слюна в горло проталкивается с трудом, с трудом же удается исподлобья зыркнуть на доктора. Доктор цепляет руки перед собой. – Прогнозы, – вторит он и мигает формально-утешительной улыбкой. – Сотрясение мозга – средней тяжести. Перелом ключицы без смещения – наложили повязку, срастется. Рука тоже не критична. Ребра – ушибы, трещины. Болезненно, но не смертельно. – Угу. – С лицом сложнее. Точнее, с глазом. – Че с глазом? – Контузионная травма. Сетчатка не пострадала, это хорошо. Но было кровоизлияние в переднюю камеру. Мы его купировали. – Угу, – неоригинально выдавливает Витя. – Ну и че? – а руки-то леденеют. – Возможен посттравматический астигматизм. Вот «своим» врачам Витя доверяет как себе в том числе потому, что они объясняют все как для дебилов. Что-то где-то поломалось – либо починить можно, либо нельзя. Если можно – дают сроки. Если нельзя – то Витя и не сомневается, значит, реально финита ля комедия. А тут, с этими терминами уебанскими, картина не то что не проясняется, но запутывается пуще прежнего. И за пару секунд молчания Витя умудряется накрутить в мозгах страхов самых разнообразных, но доктор внезапно сжаливается: – Это корректируется. Внешне – все более-менее чисто. Если вас это беспокоит. Иррационально хочется доктору въебать. Витю не это беспокоит. Точнее, беспокоит конечно, но не первостепенно. Ему картинка не важна, на самом деле. Картинку можно подрисовать, он знает, ему рассказывали – всякие пластические операции, в Европах или Америках. Наука шагает семимильным шагом, а за большие деньги может и поскакать сайгаком. Если нужно – разберутся. Больше Витю беспокоит то, что это реально может быть нужно. Типа, не для него, а для нее. Или там – по медицинским показаниям. Он и о таком всяком разном знает – когда бьют ногами по лицу, может произойти все что угодно. Челюсть, например, может отвалиться. Как тогда есть? Или курить? Или, Витя уже придумывает на ходу, вмятина какая останется – а хирурги раз-раз и выправят. Нет же ничего непоправимого, особенно если есть в наличии деньги. Не получая больше ни фразы к продолжению диалога, доктор кивает отточенным профессиональным кивком и навостряет лыжи по съебам, но Витя никак не хочет его отпускать, потому что пока он разговаривает с доктором, он чем-то полезен. Проясняет картину мира. Наполняется информацией. Занимается деятельностью. А вот свалит доктор – и Витя снова перейдет в режим ожидания, а он это не любит, не может и не умеет. – А увидеть можно? – доктор останавливается на полушаге, и Витя вспоминает, что даже не узнал его имя-отчество. – Навестить, ну? – Навестить? – еще у доктора нездоровая любовь к переспрашиваниям. – Сейчас – нет. Ей нужен покой, а не дополнительные… – он одаривает Витю нейтральным, но все-таки сдобренным укором взглядом, – раздражители. Вы ее состояние не видели. – Я тихо, – обещает Витя. – Я на минуточку. Она ж не знает, что все... что с ней все... – слова так и не подбираются, Витя поминает учительницу русского и литературы, передает ей пламенный привет и машет ладонью от бессилия. – Просто чтоб видела, что я тут. – Она сейчас ничего не видит и не слышит. И это, если вас интересует мое мнение, к лучшему. Теперь Витя чует какой-то переход берегов, потому что доктор, судя по всему, иносказательно его отчитывает. И был бы Витя со щитом, а не на щите, говорил бы он о ком-нибудь другом, не трещала бы у него бошка, сдавленная чугунным обручем до скрипа черепа – обязательно бы доктора пригвоздил к стенке. Но это все, как Валя говорит, неэффективно, а Вите нужно добиться результата. Витя и добивается, стиснув зубы: – Так когда? – Завтра. Утром. Если динамика будет положительной – ненадолго, пять минут, не больше. В виде, – выделяет доктор, – исключения. Ясно? Витя не отвечает. Они снова курят с мужиком на шарнирах.

***

Он успевает смотаться домой и подремать. Подремать удается, влив в себя полбутылки коньяка, но без снов и мордой в подушку, так что наутро на щеке остается идиотский смятый след. Витя рассматривает его у зеркала в течение минуты, прикидывая, можно ли с таким жить. Приходит к выводу, что вполне. Даже есть какой-то шарм что ли. Следы от подушки красят мужчину и все такое. Пыша перегаром, он добирается до Склифа в назначенное чудо-доктором время. Не один – с Космосом и взявшейся из ниоткуда пигалицей, которую Витя намеренно игнорирует за неимением других вариантов. От пигалицы много шума и суеты, она беспрестанно причитает и умудряется ругать Витю и всех примкнувших на чем свет стоит, прижимаясь при этом к Космосу (который тоже, вообще-то, примкнувший к Вите), словно хочет срастись с ним телом. Космос на это, что удивительно, не рявкает – только бубнит успокаивающие мантры. В конце концов, пигалицу нейтрализует неожиданная Оля, та приезжает вместе с Белым черт знает зачем. Белый тут тоже черт знает зачем, Вите это не нравится. Вите вообще не нравится, что он не один, а в компании, ему приходится прилагать больше усилий, чтобы держать каменную морду лица. Вите компания не нужна. И группа поддержки не нужна. Это все только его, разбираться только ему, навещать только ему. И только ему видеть. Однако же Витю пытаются не пустить в палату, и вот тут-то резьбу срывает, и Витя все-таки пригвождает докторишку к стене. Без переборов, чисто символически, но этого хватает, чтобы сбежался весь медперсонал с Ксюхой-пигалицей во главе, начал верещать (с подачи пигалицы) и даже уговаривать «только не тут, тут же люди». В итоге Филыч оттаскивает и без особых раздумий заряжает Вите по морде – теперь болит скула и немного челюсть. Вглядываясь в отражение в зеркале местного туалета, Витя замечает покраснение и ни намека на след от подушки. А ведь он к нему прикипел. Опуская дальнейшие подробности, которые заключаются в очередной перебранке с пигалицей, вытекающим из нее спором с Космосом, настойчивой хватке на плече Фила и поджатых губах докторишки, Витя к Вале все-таки добирается. Ему хочется уйти сразу, как переступает порог. Он, собственно, и уходит почти сразу – кажется, не пробыл там и двух минут. Зашел, вышел. Нет, скорее – зашел, посмотрел, вышел. Вот так правильнее. Но посмотрел все-таки, чтобы убедиться. Он ведь в больнице не впервые и не впервые навещает результат побоев. Много кого ломали, много к кому ходили. И пострашнее бывало, но тут совсем другое. Первое, что ему подумалось – Валя в аквариуме, а так быть не должно, потому что Валя не рыба. Но чувство было ровно таким – а еще гудела аппаратура и воняло сладковатым душком антисептика. Сладость эта нездоровая, неправильная и неестественная, вызывающая тошноту и желание продышаться кислородом. Открыть бы окно. Простыня белая, и Валя белая. И лицо у нее белое, хотя отек налился, хотя поярчали синяки – просто повязка на пол-лица сглаживала, закрывала левый глаз и часть лба, пересекая бровь и уходя под нижнее веко. Пластырь натягивал кожу на виске, придавая Валиным чертам искаженное, кукольное выражение. Ну, и трубки, конечно, капельница, ломаная линия пульса, которая, на Витин не наметанный глаз, была какой-то не совсем правильной, и он твердо решил выяснить, должна ли быть, ну, такой. Еще он решил выяснить, можно ли открыть окно, потому что надо дышать свежим воздухом, это всегда способствует выздоровлению. И с вот этими двумя фундаментальными мыслями он палату и покинул, едва переступив порог, потому что – иначе он же может навредить, да? Ну, дернуть че-то там не то, сбить, помешать. Всякое такое. Наверное, да. Маленькая полупрозрачная Валя на большой больничной кровати, на которой ее черные волосы казались серыми и поредевшими, стоит перед глазами, когда Витя усаживается на скамейку и принимается монотонно перебирать костяшки пальцев. Пигалица что-то спрашивает, Витя отмахивается, мол, иди сама узнай. Накатывают одновременно похмелос и нехватка сна, воздух проталкивается в легкие с трудом, шея болит, не хочет гнуться, а Витя ее гнет через усилия, только бы не осматривать в который раз выученный наизусть коридор. Даже мужик-курильщик на месте – плещет радостью, у него сын родился. Становится ясно, что зрение нещадно поплыло, когда перед Витей на корты приземляется Саня: подметает полами плаща шашечный паркет, кладет свои шершавые ладони поверх Витиного побелевшего кулака и зырит снизу вверх холодной жестью, в которой, впрочем, сейчас просмотривается сочувствие. Витя на всякий случай оглядывается – они наедине. Каким-то образом. – Сгоняй-ка отдохни, Пчел, – советует Белый, похлопывая Витю по руке. – Гиппократы разберутся без тебя. – Да хуй, – фыркает Витя. – Там даже не проветривают, прикинь? – Проветрят, – обещает Белый. – Куда денутся. А ты давай вали домой. Проспись, стекло в зенках. На это Витя молчит. – Давай-давай, разберемся. Отсюда разбираться несподручно, как думаешь? А, Пчел? Витя одной половиной мозга понимает, что Саня прав, но другой половиной мозга хочет Саню стукнуть как следует. Объяснения своему желанию он не находит, да и не особенно пытается, если честно. От него ждут ответа, хотя вопрос кажется риторическим, и Витя бросает: – Согласен, – что не слишком удовлетворяет Саню, поскольку тот только крепче сжимает свои клешни на Витиных руках и ощутимо дергает. – Вали, говорю. Отдохни, умойся и в контору. Ты мне с соплями на кулаке не нужен, – спустя паузу добавляет: – Ей – тоже. Саня поднимается на ноги во весь рост, его тень накрывает Витю практически целиком, а фигура заслоняет дверь палаты. Теперь уже сам Витя смотрит на него снизу вверх, щурясь от электрического света и приходя к выводу, что поспать – не такая уж плохая идея. Другое дело, что он и тут прекрасно поспит, только вот Саня выглядит так, будто, в целом, готов лично выволочь Витю из здания больницы. – Всех взъебу, – зачем-то говорит Витя и продолжает выжидательно пялиться на Саню, обещая и ему, и себе: хоть слово, хоть еще одно слово о дипломатии и мирных инициативах... – Взъебешь, – соглашается Саня, будто чувствует направление мысли. – А потом еще и работу работать надо, верно я говорю? – Витя механически кивает. – Дел – непочатый край. Вали, тебя довезут. За руль не смей, ферштейн? Но взъебать с наскока никого у Вити не получается, и виноват в этом только сам Витя. Едет он не домой, а в «Метелицу» и нахерачивается так, как не нахерачивался, возможно, с девяносто первого года. Не случайно, а намеренно, это самоцель – пьет, и пьет, и пьет. Не жрет, чтобы лучше взяло. И – о, чудо! – берет первоклассно, так что на пути к выходу он растягивается ковром у самого порога, и даже гарсон у дверей не спасает положение, хотя реально пытается. Витя, будучи в более благодушном состоянии под добротным градусом, сует ему сколько-то денег, отчего гарсон очень обходительно засовывает Витю в машину к водиле. Че за водила, Витя не але, но ему и не интересно. И в этот раз до дома напрямки добраться не удается, Витя велит сделать крюк через магазин и втаривает алкашки, хотя дома и так целый склад. Но хотелось чего-то эдакого – под «эдаким» Витя имеет в виду сердитую водочку, – а в квартире только первоклассное пойло. Дома очень пусто и тихо, пахнет чистотой (приходила уборщица) и не пахнет Валей (Валя в больнице). Витя планирует себе пир на весь мир из бутылки водки и хлеба с виноградом, потому что больше в хате не оказывается ни хуя. Ну, либо Витя просто больше ничего не находит, в холодос он не лазал, некогда. Усаживается на диван, врубает телек, наливает водку в стакан – граненый, как положено, – и выпивает в легкую. Дальше Витя спит. Просыпается где-то посреди ночи, высчитывает, что «Метелицу» он вынес еще до обеда, а в квартиру забурился, когда еще не стукнуло шесть вечера. В девяносто первом, припоминает Витя, нахерачивался он куда легче: читай, и употреблял больше, и отходос был мягче. Теперь же тело болит каждой мышцей, костью и клеткой, а голова от шеи отделилась и опухла. Приходится выдуть еще один стакан водчары залпом – не пьянства ради, здоровья для. Вопреки ожиданиям, лучше не становится, а потому Витя берет масштабом – помогает. Так проходит второй день. То есть сутки. Витя засыпает, когда не может двигаться, и просыпается, когда координация возвращается – и спешно исправляет ситуацию. В ходе марафона в сизом тумане то ли от сигаретного дыма, то ли от разъебанного алкоголем сознания он разыскивает батон колбасы (в глубине холодильника), соленые огурцы (на балконе), сушеные яблочные дольки (от мамы, в шкафу были) и мороженое (в морозильной камере). Все это он сжирает без глубинного анализа, запивая водкой. А когда водка заканчивается, в ход идет коньяк, но разительно от предшественницы он не отличается ни вкусом, ни запахом, ни эффектом, разве что наутро – а точнее, после пробуждения, в котором бы часу оно ни случилось, – во рту, по ощущениям, испражнялось больше кошек, чем до того. Вите звонят, но как-то так вечно получается – то ли удачно, то ли неудачно, – что он в эти моменты либо не может пошевелить рукой, либо не может повернуть языком. Уши тоже слушаться – ха, каламбур! – отказываются, потому никакой ценной инфы, даже умудрившись приложиться к динамику, Витя не получает. О стационарном телефоне нечего и говорить, тот – в спальне, а в спальне за эти дни он не бывает. И не собирается. Космос выносит дверь Витиной квартиры тогда, когда сам Витя перестает отличать день от ночи. Дело в том, что Витя не может сфокусировать взгляд на часах, и электронных, и стрелочных, потому что, ну, не трезвеет в принципе. Ориентацию в пространстве он тоже находит очень с трудом – потому удивительно, что окна оказываются зашторенными, не пропуская ни луча солнца, ни проблеска лунного диска… А? Как завернул-то, да? В общем, когда Космос выносит дверь Витиной квартиры – буквально, – Витя не особенно придает этому значения, хотя немного все-таки интересуется сложившейся ситуацией. Дверь остается приваленной к стенке в коридоре – буквально, да, буквально, – а Космос маячит большим черным пятном перед глазами. Очень дерганым, суетливым пятном, часть из которого – летающие в разные стороны руки, из-за чего сознание закручивается в спираль, едет мебель, с ног на голову переворачивается квартира. На самом деле, Витя просто ебнулся в прямом смысле – и больно стукнулся лбом о край стола, но это он понимает, когда стукается еще раз при попытке Космоса вернуть ему более-менее вертикальное положение. Космос что-то трындит, Витя смотрит на него, как ему кажется, влюбленно, потому что, кто бы что ни говорил, а пить в одного – очень скучно и иногда даже грустно. Поэтому Витя приглашающе мычит, а в ответ получает лишь водой (но не водкой) в лицо. Вите становится очень обидно. Об этом он тоже мычит. В принудительном порядке он проводит рожей на толчке вечность, а потом жрет что-то кислое и пьет что-то вязкое. Мозги немного прочищаются, и вот тут-то Витя вспоминает, отчего же так отчаянно не желал трезветь – все последствия накатывают разом, точно снежный ком. Болит спина, рука – от ожога какого-то, – глаза режет от сухости, бошка подвывает и от бодуна, и от недавнего бесславного падения. Космосова морда больше не кажется такой долгожданной, и Витя хочет, чтобы Космос свалил. К тому же Космос не пускает Витю к бутылке, а сам вполне себе спокойно жрет коньяк, это кажется несправедливым. Вите вообще весь мир кажется ужасно несправедливым. Вероломным, как сказала бы Валя. – Ну че? – Космосов голос складывается в звуки, звуки – в слова, и неожиданно Витя счастлив, что может разобрать человеческую речь. – Моторчик завелся? – М? – сам Витя такого же ораторского мастерства пока не достиг. – М-гм. – Ты поохуевал? – М-м… – Пчел, – и Космос вздыхает, а Вите становится еще печальнее. – Мы тебя вызваниваем неделю. На трубу не отвечаешь, дверь не открываешь, Фил даже подумал… Нет, ты ниче не это самое… Просто предположил, вдруг ты, ну… – Че? – ну наконец-то речевой аппарат зафурычил. – Ну, удавился с горя. – Бля, дебилы. Пока Витя заглатывает, не жуя, невероятно вкусную домашнюю еду, не задавая вопросов о ее происхождении, а также недовольно косится на входную дверь, которая по-прежнему, целая и невредимая, но отделенная от петель мастаками слесарного дела, покоится в коридоре, Космос бережно – то есть через сильную эмоциональную окраску, что отлично разбавляет концентрацию новостей, – вываливает обновление статуса. – …Ну и слинял, короче, – сокрушается Космос, когда добирается до самой сути после описания сложного мозгового штурма, а также того, как «подняли всю Москву» и «порешали вопросы с мусорами». – Лебедев. Как призрак, веришь? Ни на выезде, ни по хатам. Словно и не было. Говорят, еще до того, как мы начали шарить, он уже в самолет садился. Не от нас, ясен пень, заныкался – дела у него такие, международные. Витя медленно жует картошку с луком, и еда проваливается в живот тяжело, нехотя укладывается в желудке и придавливает к стулу. Мысли ворочаются еле-еле, но потихоньку подбрасывают в топку угля – черного, нагревающегося, испускающего грязный дым. Дым заволакивает мозг злобой. – На заказ? – уточняет он, хотя ему, по правде сказать, до пизды, каков у Лебедева был повод съебаться из страны. – Да не разберешь. Шавки его тоже не в курсах. А, – щелкает пальцами Космос в озарении, – Шавок-то нашли. Ну, тех, которые… – Как? – Ну тупые потому что. Один мудила – паталогический. В кабаке язык распустил, как они «одну бухгалтершу шуганули». Ну, а там уши везде. Услышали, взяли, он остальных и сдал. Всех, причем. Если мое мнение спросишь, то они – так, расходники. Чисто пушечное мясо. Космос замолчал, позволяя Вите, так сказать, прочувствовать. Витя и чувствует – много. В первую очередь, конечно, чувствует, что топка начинает подвывать и плеваться огнем где-то там же, куда минуту назад упала картошка. В животе заворачивается разъедающее нетерпение. – Всех? – Витя дергает бровями, склоняет голову набок, и Космос в ответ пространно кивает – не особо радостно, больше как-то задумчиво. – Всех. И воров, и ментов. Всех, – а потом он выбрасывает на стол пачку сигарет и раскуривает одну. Космос – нервничает. Витя чувствует, что топка сейчас взорвется. – Саня хочет давить… – Ну раз Саня хо-очет, – одобрительно тянет Витя. – ...давить открыто. Чтоб все поняли, за что. – Ну и правильно хочет, – Витя отодвигает тарелку, еда внезапно кажется противной. Похмельная слабость медленно отступает, потрескивает в топке вместе с черным углем. – Че ждем-то? – Ждем, блять, пока ты протрезвеешь! – возмущенно встряхивает руками Космос. – Ты давай мозг включай. Стрела будет. Большая. Не исподтишка, а… Ну подумай: Лебедев-то воровской, значит, повалим упырят – точно влетим. И за все остальное – по итогу. – А потому что надо было сразу меня слушать, а не в мирный договор играть. На это Космос молчит, потому что прекрасно понимает, к чему ведет Витя, но совсем не хочет развивать тему. А Витя ведет к тому, что, если бы не Саня с его осторожничеством, если бы не его «деловые переговоры», если бы не тормоза, подковерные игры с «развалом системы изнутри», ничего бы этого не случилось. Если бы они еще раньше сходили на стрелу или просто грязно вырезали бы воров ебучих, Медведково ебучее и все сопутствующее, не сидели бы Витя с Космосом сейчас в пустой, прокуренной и протухшей перегаром квартире. Не чалилась бы Валя в больнице. Все вообще было бы по-другому. Вот и спрашивается – а доколе Саню стоит слушать? Слепо следовать его инициативам, даже если здравый смысл подсказывает обратное? Витя же чувствовал, он же с самого начала это все понимал – что вот этой самой стрелы, от которой Космос так откровенно очкует, было не избежать с того дня, как Жорик проебался с бухгалтерией. От этого грудь жжет пуще прежнего, а Витя не сопротивляется и только подливает масла в огонь, то есть угля в топку, то есть… Бодрит, короче говоря. Тот факт, что Жорика Витя привел в контору своими собственными руками, он предпочитает игнорировать. – Она как? – неожиданно для себя спрашивает Витя, рассматривая грязную вилку. Космос выпускает нестройную струйку дыма. – Прочухалась. Уже всех строит. Никого, кроме Ксюхи, к себе не пускает. Аркашу потребовала к палате приставить, хотя у нас там уже полбратвы дежурит. – Ну да, – едко щурится Витя. – Куда без него. – Не, я согласен, – пучит глаза Космос и потряхивает сигаретой. – Мужик напортачил. Мы с ним профилактику уже провели, просто… Ну она ж добесоёбит, ты же знаешь. Об Аркаше Витя ничего слышать не хочет. Он пока не решил ничего. – Еще че? Космос криво усмехается: – Медсеструху вчера чуть не прибила, Валя-то. Пришла будить и огребла. Типа, здоровый сон нарушила, хоть раз дайте выспаться, что-то такое… Вопреки всему, Витя широко улыбается, а топка с черным углем подвывает тише и как-то нежнее, что ли. Витя, на самом деле, несмотря на заверения докторишки, не был уверен, что все будет прежним. Да и прежним-то совсем, в общем понимании, больше не будет никогда, естественно, но – а мало ли? Вдруг Валя растеряла бы свою эту вот… заебистость? Или вообще не смогла бы говорить? Или начала бы шугаться от каждого чиха? Но узнавание успокаивающе обволакивает внутренности, и Витя бережно укладывает это чувство куда-то под сердце, туда же, куда впитывается черный дым нетерпеливой злобы. Все это переплетается, но не превращается в однородную массу – такое не замешаешь, – а просто сосуществует рядом. Хочется сорваться в больницу. – Про меня спрашивала? Космос тупит взгляд, затягивается снова. – Нет. Не спрашивала. Ну, значит без больницы сегодня. – Не парься, Пчел, – бурчит Космос натяжно. – Она по крайней мере в себе. Если б, не дай боже, с Ксюхой такое... Я б, наверное, тоже в говно ушел с головой. Так что, – и давит окурок в банке, – я тебя не осуждаю. – Тебя спросить забыл, – хмыкает Витя, медленно поднимаясь на ноги. Ноги все еще едва распрямляются, но в стоячем положении Витя мало-мальски держится, а дверь все еще снята с петель и не оставляет больше видимых преград. – Ну что, поехали, что ли, познакомимся.

***

Может быть, Космос приукрасил успехи братьев, пока Витя кутался в зеленого змия точно в шарф по зиме, но для того, чтобы собрать всех гаденышей в одном месте, понадобилось еще две недели. В течение этих недель, во-первых, началась осень, которая с порога залила город дождями; во-вторых, Витя исколесил Москву вдоль и поперек прерываясь только на сон и упорно сворачивая подальше от больницы – откладывал как мог. Впрочем, со слов осведомленных, Валя продолжала держать оборону, а все новости поступали через благословенную Ксюшу, ведь у Ксюши хорошая память и длинный язык. Ксюша эта, при четвертом, мать его, приближении оказалась нормальной девчонкой, хотя и гораздой на оскорбления очень широкого спектра. Встречи (а за две недели их случилось порядка десяти с подачи Космосилы) начинались с «поганого бандита», «неблагонадежного урода» и «я же говорила», но так как в каждой подобной фразе Витя слышал отголоски Валиного влияния, слова больше грели душу, нежели задевали. И потом, проститутка – а Ксюша была проституткой, – Витю обидеть может только в исключительном случае. Но Валя и правда, как выразился Космос, очухалась – и чувствовала себя, похоже, сносно: развела бурную деятельность. А через Ксюшу поступали требования – это то единственное, к чему снисходила Валя, сидя как сыч в своей больнице и не подпуская ближе, чем на метр, ни Космоса, который старался не выпускать из виду свою пигалицу, ни кого-либо еще. Сунься Витя сам – он уверен, тоже бы не пустила. Он Валю – как свои пять пальцев знает. Все началось с каких-то безобидных вещей. Валя попросила тетрадку и ручку – ей не отказали. Потом – «пакетик из шкафа», «папочку зелененькую», «календарик со стола». Мало-помалу Валя перетащила к себе бóльшую часть канцелярии из офиса, обложилась, как говорила Ксюша, с головой «и сидит играется». Большего от Ксюши добиться было невозможно, и, хотя Витя прекрасно представлял картину, как Валя действительно «сидит играется», подозрения в голову все-таки закрались. Но то же Витя, который, как он не устанет напоминать, прекрасно Валю знает. И иногда даже понимает. А вот Космос всеми этими перемещениями даже не интересовался, хотя Вите казалось – надо бы. Да и Филу было похрену, у него своих забот по горло – в частности, не было бы у них Фила, не разыскали бы они тех ушлепков. Саня – может быть, что-то и понимал, но на обсуждение не выходил. Тут, кстати, вот что занимательно: Саня с Витей вообще ничего такого не обсуждал. Как, собственно, и Витя с Саней. Все в рамках работы, старинной дружбы и далее по тексту, но имя Вали между ними не звучало в принципе. У Вити на это были свои причины. У Сани, очевидно, свои. Один раз только речь зашла о Вале напрямую – когда трансляцией через Ксюшу поступил вопрос: «А много ли времени потребуется, чтобы посадить Турка повыше?». На итог повлияло множество факторов: Витя, катавшийся по Москве с пером в жопе, был на взводе; Витя Турка не уважает и не любит; Саня такой очевидный заход проигнорировать просто не мог; а Валя к тому же преподнесла свою… просьбу в безапелляционной форме. Короче говоря, тогда-то Витя с Саней и сцепились слегонца: Саня орал, что Валя многого хочет, Витя орал, что Валя знает что делает, но в унисон они сошлись на том, что такая подача вопроса – очевидный переход границ. В итоге Белов Валю послал и попросил Ксюшу передать решение слово в слово. Ксюша вернулась с новой редакцией: понимаете, мол, было бы славно поддержать человека на пути по карьерной лестнице, раз «Курс-Инвест» ни по документам, ни по факту больше нельзя представлять как субъект (ой, или объект…) среднего предпринимательства, а только лишь как крупную структуру. «Как-то она так сказала», – задумчиво вещала Ксюша, – «что у вас нет знакомств в отделе по крупным налогоплательщикам…». Саня скрипел зубами сутки, а потом – по чистому совпадению, – позвонили из налоговой и спросили, будут ли документы за отчетный квартал в срок. Ксюшу Саня отправил обратно в больницу с кипой бумажек на подпись и обещанием, что «подумает над Турком». Если спросить мнение Вити – которого никто, разумеется, не спрашивал, – то к этой истории однозначно отнестись нельзя. Как человек бизнеса, Витя понимал, что Валя жестко борщит. Что хуй его, на самом-то деле, знает, чего она там в своей канцелярии накопала, а также только хую, вероятно, известно, насколько добросовестны Валины замуты. И это, конечно, паршиво, потому что, опять же, одно дело Витя, который Валю… а другое дело – Саня, который с Витей, может быть, и считается, но мириться с мелким недоразумением на собственном пути вряд ли будет. Так что – да: как человек бизнеса, Витя был бы не прочь отвертеть Вале голову за выкрутасы. Но был бы Витя на Валином месте, он бы мстил – всем подряд и так, как только может. Не только обидчикам – всем, всем причастным, каждому, кто внес хотя бы каплю в последовательность печальных событий. А Валя, хоть и добрая, но очень злопамятная. И вот эта добрая, но очень злопамятная Валя не может ударить по газам, снять волыну с предохранителя и вышибить кому-нибудь мозги – Витя знает наверняка: вместо этого она сидела и беспомощно злилась в больничной палате. А вот Витя – может. «Линкольн» мягко подпрыгивает на ухабах под бережными руками хозяина, которые сжимают руль так, будто пытаются выдавить из него сок. Плавная езда без лихих заворотов убаюкивает развалившегося на переднем пассажирском Витю – он неотрывно пялится в лобовое и с грустью представляет обратный путь в потемках. Выехали поздновато, и сумерки уже сгущаются. С каждым километром стягивается туман и плотнеет мелкая морось, а ранняя осень все больше походит на холодный плевок. Редкие деревца тоже давно сменились сплошным хвойным тоннелем над грунтовым съездом с шоссе, в зеркалах заднего вида дорогу делят белые фары, впереди подмигивают красные огни на бамперах. Целой делегацией едут. Всей толпой. – Короче, – выдает Космос впервые с того момента, как они захватили груз из перевалочного пункта. – С Ксюхой надо че-то делать. Витя с трудом отрывает взгляд от пейзажа и косится в сторону водительского места. – Че с ней делать? – Ну, че-то надо. У нас с ней, знаешь – серьезно. – Это поэтому ты «бандит поганый»? – ухмыляется Витя, хотя губы тянет через силу. – У меня к ней, – не поведя бровью, исправляется Космос, – серьезно. Да, есть разногласия. А у кого их нет? Вы вон сретесь, вся контора шатается, и ниче, любовь-морковь, – Витя на это отмалчивается, и Космос, спустя короткую паузу, ловко переводит тему в смежную область: – Она мне носки связала, прикинь? – Охуеть, – искренне удивляется Витя. – Охуеть, – соглашается Космос. – Ночью на кухню прихожу сушняк смочить, а она там сидит, спицами шурудит. Я говорю: «Нахуя, Ксюх, нахуя?». А она, мол, чтобы уютно было. Еще пару минут они едут в почтительном молчании. Космос покачивает головой то ли воспоминаниям о трепетной ночи, то ли на кочках под колесами – они уже и с грунтовки съехали, чуть лесом надо, а дальше – пешкодралом. Витя представляет Валентинку со спицами на кухне в три часа ночи и даже очень радуется, что картинка никак не складывается. – А нахер тебе вязаные носки? – озаряет Витю, когда «Линкольн» глушит мотор и замирает в ожидании позади следовавших. – Ну тут я тебе не отвечу, – задумчиво качает головой Космос. – Но она во всем такая – загадка. А еще добрая очень, заботливая. Готовит – пальчики оближешь… А глаза, Пчел! У нее такие глаза!.. Витя вспоминает Ксюшины глаза, от одного взгляда которых у него лично теперь начинает дергаться нижнее веко. – Я видел, да. – Да не видел ты. Смотрел, Пчел, но не видел… А я сразу понял, сечешь? Я тогда за Валькой… Ну, ты помнишь, да? Не обессудь, если че. Ну так вот, решил – а че мозги ебать? Махнул в блядушник. Искал, понимаешь, медь, а нашел золото. Это я не про Валю, если что… – Да завались, – морщится Витя. – Ну в общем! Я посмотрел, увидел – и все. Ну и пришлось купить. – Кого? – Бордель, – Витя поворачивается всем корпусом, а пазл в голове складывается окончательно. – Не, ну а как? Сам подумай. Меня, если спросишь, перекореживало знатно от этого всего. Ну, скажу кому – уважать перестанут, знаешь же, – Витя-то знает, он бы в первых рядах Космоса оборжал за роман с проституткой. Да он и сейчас готов, но как-то… Жалко, короче, Космоса. Немного. А Ксюшу Витя все-таки чуточек опасается. – Я все понимаю, работа такая… Не от хорошей жизни, между прочим. Но как-то тоже проблему решать надо. Вот. Ага, давай, давай, смейся, а я тебе еще скажу: надо будет – мир куплю. Я решил все. Из приоткрытого окна тянет хвойным воздухом, оттуда же слышатся хлопки дверей и нестройные переговоры. Вите раньше времени на улицу выбираться не хочется, да и вообще вся идея кажется теперь дебильной – вначале он рвался лично смотаться со всей ордой в лесистую местность и приложить руку к великому, а теперь больше хочется коньяка на теплой кухне. На теплой, но пустой кухне – нет, Вите больше хочется завернуть наконец-то в больницу. Созрел, поди. – А она знает, что ты все решил? – скептически хмыкает Витя, когда вместе с Космосом они огибают «Линкольн» и пристраиваются в хвост колонны. Белый с Филом маячат где-то спереди, но до них три дня лесом – Витя проникся за последнее время особой любовью к каламбурам, – а также мешаются бойцы с грузом. Груз серьезно тормозит процессию, но Витя радуется, что времена, когда самому приходилось таскать на горбу перебитых пидарасов, давно прошли. – А я не скрываю. Я обозначил. – А она че? – Не дается, никак. У нее там принципы. Говорит, я, как личность, не состоялся, – и Космос расплывается в по-идиотски нежной улыбке. – Стерва. – Так ты и не состоялся, – фыркает Витя – и тут же спотыкается на кочке. Тропа уходит под горку, сумерки все гуще, не видать ни шиша. Один из пидарасов что-то вяло подвывает – и мгновенно получает рукоятью по затылку, мягонько, чтобы не отключался. Витя чертыхается, выравниваясь, и злость на себя любимого – за то, что споткнулся, за то, что вообще сюда поперся, за то, что думает о Валентинке в этот самый гадский момент, – вспухает под ребрами, словно синяк. – Ты поаккуратнее, – бурчит Космос, будто это он только что чуть не пропахал землю носом. – Тут корни, трава, такая херь. – Да понял я, – Витя хватается за ствол тонкой елки, будто та может поддержать все его истинно мужицкие страдания. – Ты лучше расскажи, как ты собрался состояться. За ночь? За две? Сегодня уже не получится, если че. – А хуй знает, – честно делится Космос. – Я вообще в диалог пытаюсь, ну, чтобы понимать друг друга и всякое такое. Компромиссы, дипломатия… Я ей говорю: «Ксюх, ну я же стараюсь», – а она: «Старайся молча». Представляешь? Молча. А я че, могу молча? Да меня если молча – я ж, бля, поседею. Колонна тем временем чуть ускоряется: видно, Белый там впереди что-то порыкивает вполголоса, раздает указания. Тоже небось споткнулся пару раз, в туфлях-то своих чищеных. Лес шуршит с обеих сторон и давит на виски. Витя все думает о Вале – у нее ж глаза, как лес. Ну, не этот конкретно, а вообще. Вите ужасно хочется увидеть Валю и ужасно не хочется идти дальше, потому что дальше – что-то бессмысленное. Витя вообще все эти недели – и в разъездах по Москве, и стреляя по коленям, и ломая лица, и сгребая на ладан дышащие мешки с костями в единую кучу, – будто в продолжительной агонии. Тыркается-тыркается, а не помогает – ни положению, ни себе, ни, тем более, Валентинке. Он даже думал – а может, дождаться ее, да и взять с собой в лесок… Но быстро мысль отмел. Кому это нужно-то? Ему? Ей? Смешно до усрачки. Он все чаще припоминает буйный девяносто первый… да и девяностый и девяносто второй, и думает, что тогда все было проще и понятнее: подорвали Сашку с Олей – нашли уебков, выбили потроха, пожали друг другу руки и поехали праздновать. И удовлетворение такое на душе, буквально нирвана. А сейчас что? Что изменилось-то? Наверное, как думается Вите, ничего не изменилось – просто тогда они защищали свое: свою территорию, своих людей, свое право быть теми, кто они есть. Авторитет, репутация и плодородная почва. А трупаки в этой почве были так, побочкой. Сашка-то с Олей че – ниче, живут дальше и не тужат. Они ж не Сашке с Олей помогали, а себе, с практическим, если позволите, результатом. А тут – никому Витя помочь не может. Так, для отчетности. – Душа у нее светлая, Пчел, – не унимается Космос – хрипит в ухо, будто боится не успеть до мероприятия. – Говорю же, у нее принципы. Чтоб человек был… Ну, собранный. С достойной, блять, репутацией. Я ей: «Так я работаю над этим», – а она: «Над чем?» – и все, убила. Я ж не до конца сам догоняю, над чем надо-то! – Ну да. – Ниче ты не понимаешь, – отмахивается Космос. – Почему? Понимаю, – и Витя дергает его за рукав – так, чтобы заглянуть в дурацкую втюренную рожу. – Понимаю я. До полянки они добираются спустя пять минут, за которые Космос уходит в глубокие думы, а Витя не подает голоса и отключает голову, вслушиваясь в хлюпающие шаги, морщась от прилетающих в рожу капель с оттопыренных веток, поглядывая изредка на синее небо. На небе в это время уже должны помигивать редкие, самые яркие звезды, но все заволочено низкими рваными облаками. Братва, родненькая, вымоталась таскать спотыкающиеся и почти бессознательные тела по бурьянам да овражкам, потому сваливает груз на землю с облегчением. Ну и попинывает пару раз еще – в отместку и для профилактики. Тела в ответ подвывают, может – хнычут, а может, пытаются докричаться сквозь добротный слой клейкой ленты на губах. По лицам Витя их различить не может – хотя он, по правде сказать, не то чтобы приложил много сил, чтобы выучить каждого, но отекшие красно-синими опухлостями рожи не оставляют и шанса на узнавание. Да, больше нужного они потратили времени, чтобы разыскать, отловить, посадить в подвал недалеко от Жорикового домика. Первые двое не подозревали даже, их взяли прямо среди бела дня: одного – в пивнухе, второго – на подходе к месту проживания. Еще один быстро бегал – в прямом смысле, на пробежке ему коленки выкрутили. Четвертого Витя вообще не помнит, пятый – сам пришел. Ну, по рассказам. Вот теперь пятеро полудохликов шатаются точно осинки на ветру как бог послал: полусидя-полустоя, скрючившись и сгорбившись. Ноют и ноют, их нытье смешивается в сплошной гул вкупе с переговорами, подхмыкиваниями и подхихикиваниями Филовских молодчиков, врезающимися в холодную землю лопатами и треском Витиной собственной сигареты. Дым в лесу всегда густой, влажный, клубистый, осязаемый почти, а на контрасте со свежим воздухом – едкий, режущий глаза и слизистую горла. А сигарета – вкусная. – Ну че? – Космос пихается плечом, а сбоку подкрадываются Саша с Валерой. – Будешь речь толкать? Витя сминает зубами фильтр и щелкает затвором – один из пятерых, тот, что поближе, вздрагивает, как от разряда тока. – Цирк не устраивай. Так, – Витя задумчиво рассматривает полудохликов и припоминает задачку о землекопах. Один землекоп за час выкапывает один метр могилы. Сколько могил выкопают десять землекопов?.. А тут пятеро, и все дохлые. И могил нужно... Он на всякий случай пересчитывает полудохликов еще раз, потом – лопаты в руках у Валериных пацанов. Логика подсказывает – пять. Но логика тут вообще ни к селу, ни к городу. – Так. Витя медленно подходит к ближайшему, тому, что вздрагивал – его теперь будто подключили к высоковольтной вышке, колотится, точно эпилептик. Приседает на корточки, вглядывается в морду – глаза у мужика залиты кровью, вместо носа сплошное месиво, но искра сознания все-таки вяло шевелится. Вот в таких гляделках они проводят пару секунд, а Витя прислушивается к себе – ничего не слышит, ни треска черного угля в неистовой топке, ни радостного предвкушения, ни раздраженного нетерпения, ни романтики никакой. Своим бессмысленным видом упыреныш не подсказывает Вите ни что чувствовать, ни что думать, ни что делать. Скотч едва не отрывает неопознанному мужику губы, тот продолжает похныкивать, как сломанный магнитофон, но вякать поперек не пытается – страшно ему. Правильно-правильно. В лесу всегда не по себе, силы тут всякие – первородные и первобытные. – Ну и кто из вас главный заводила? – вкрадчиво спрашивает Витя. – Кто решал, как и куда бить? Упыреныш, задыхаясь, мотает головой, пуская пузыри слюны и крови: – Да не... не было главного... Нас... просто наняли... Шугануть... – Понятно, – Витя участливо кивает. А потом, крякнув, распрямляется во весь рост и вскидывает пистолет. Выстрел заглушает вой остальных четверых ушлепков. Витю крепко хватают за шиворот и пытаются оттащить – пушку приходится опустить, хотя он уже, ну, взял на мушку вторую цель. – Мы, блять, договаривались, – рокочет в ухо Белый. – Одного – гонцом. Этот вообще – водитель. – Так их еще вон сколько в резерве, – вполне разумно возражает Витя и выворачивается из хватки. – А этот уже все. Ну позырь – куда он побежал бы, у него ноги, как у кузнечика. Пару мгновений они буравят друг друга взглядами, но сопротивления Витя больше не ощущает, а потому огибает Сашу по дуге, ловит тяжелый, решительный Космосов взгляд по пути и останавливается прямо перед следующим кандидатом – тот ползет по земле, загоняя хвойные иголки под ногти. От ботинка на бедре он начинает трепыхаться совсем хаотично. – А ты что? – спрашивает Витя. – Тоже просто наняли? – Ползун кивает с такой силой, что Витя немного удивляется исправности его шеи. – Ладно, – удовлетворенно заключает он. – Этот нормальный. Ползает, вон, как пилот «Формулы». Дальше события впору поставить на перемотку, потому что начинается ужасная мутотень, из раза в раз она на Витю обваливает адовищную усталость. Могилки копать – дело небыстрое. Когда могилки копают полудохлые долбоебики, которые, скорее всего, умеют только девочек ногами бить да гонорар в дешевых пивнухах пропивать, процесс идет еще менее быстро и, что уж, совсем не эффективно. Копают, копают, носами шмыгают, лица облепливают землей, перерывы делают, чтобы отдышаться, глядят периодически сквозь щелки опухших век в, кажется, ожидании, что кому-нибудь надоест и объявится расход. Ни разу еще такого не было – всегда хуеву тучу времени просиживали в этом лесу ради вот такого концерта. Иногда это казалось забавным. Сейчас Вите хочется, чтобы все скорее закончилось. Хочется, чтобы закончилось буквально все – ночь пройдет, наступит утро ясное, больничка откроется для посещений, Витя съездит обязательно, Витя больше откладывать не может, прикрываться запоем, праведной местью, делами и чем-либо еще – не может; Витя не может не видеть и не может не знать. Ему в этом незнании до вот этой самой точки было… ну, нормально, а сейчас ноги сами тянут на тропинку, уйти, уехать, смыть с себя запах лесной хвои, чернозема, крови и чужого страха. Он почему-то надеялся, что станет лучше, а по ощущениям, только хуже становится. Когда те, кому повезло меньше, укладываются в ямы без лишнего писка, знаменитый ползун хочет срастись с почвой, но Валера не позволяет, отдирает титаническими усилиями, тычет пистолетом то в лоб, то в горло, добивается какого-никакого просветления в мозгах – глаза на перебитом лице расширяются до своих пределов и жадно впитывают информацию, когда становится ясно, что могилка, над которой он так трудился, предназначена не ему. – …Дойдешь до асфальта, свернешь направо. Километра через три поселок, – ровно и терпеливо объясняет Фил, периодически встряхивая ползуна. Витя докуривает третью сигарету – последнюю в пачке. – Там подлатаешься, если найдешь где, и пулей в Москву – попутку поймай, местных проси, придумай че-нибудь. И все – слышишь меня, да? Все расскажи. От и до. Конечно, потому что надо сильную позицию занимать заранее – не им объявят стрелу, а они объявят. Они будут наступающей стороной, не воры. На их условиях будет решаться вопрос. Они этот вопрос будут решать – и решат, обязательно решат, у Вити нет варианта задней. Либо перегандошить каждую вошь, либо… – …А если не дойдешь, заблудишься или язык отсохнет, – Фил оттягивает ползуна за затылок и заставляет смотреть в чащу. – Докопаешь свою яму. Понял? Ползун больше не ползун – он бегун, честное слово. С места срывается так, словно с детства увлекается легкой атлетикой. Несколько неуверенных шагов – и бежит, бежит, оглядываясь, спотыкаясь, путаясь в ногах и хватаясь за колючие еловые ветки, но бежит. Чудо господне. Саня объявляет разъезд спустя еще минут двадцать, когда на месте скрюченных дохликов вырастают земляные кучи. Нестройной гурьбой все движутся обратно, сил на разговоры нет – от банальной физической усталости и, возможно, напитки свежим лесным воздухом. Когда Витя спотыкается на той же самой кочке, которая бросилась под ноги на пути к полянке, Саня ловит его своей жесткой, надежной хваткой – и не отпускает. Тянет ближе и снова вливает в ухо горячее дыхание и ледяной голос: – Найдем, Пчел. Я тебе обещаю – найдем, хоть в Европах, хоть в Америках. Слово даю, слышишь? Витя прекрасно все слышит, но ничего не отвечает. Он думает только о том, что не ему слово давать должны, а он сам должен. Этой ночью он заезжает домой только для того, чтобы пересесть на родную тачку и добраться, наконец, до больницы.

***

– Это очень волнительно! – Да прекращай. – Нет, правда! Я этого ждала с самого начала! Ну, с того начала, когда я к тебе в первый раз пробралась. С самого-самого-то начала я на измене была. Я вообще, Валь, знаешь… – Ксюша судорожно вздыхает. – Много чего думала. – Много думала? – удивляется Валя и недовольно дергает головой, когда медсестричка случайно прихватывает непослушную прядь у лба. – Много! Боялась страшно. Думала, а вдруг они меня все обманывают, а? Валя промаргивается – свет теперь бьет в оба глаза, и в левый, и в правый, что не есть новость, потому что повязку она носила не всегда, через раз и с большим принуждением, но в присутствии Ксюши ею не манкировала. Ну незачем Ксюшу еще больше, так сказать, впечатлять – она и так держится на ура. Валя в восхищении, если откровенно. – Да кто обманывает-то? – Кто-кто? Все! – плещет руками Ксюша. – Врачи, бандюганы эти… Они же, Валь, по-вя-за-ны все! Точно грязные деньги берут. Грязные, Валь, кровавые… – Но деньги, – подмечает Валя и вежливо кивает медсестричке – та, судя по выражению лица, не очень понимает, как реагировать и на кивок, и на Ксюшин эмоциональный всплеск. – Но деньги, да, – тут же соглашается Ксюша и призадумывается. Рассматривает ножку Валиной кровати, затем – кипу документов на тумбочке и полу, красный угол с календарем и целую оранжерею самых разнообразных букетов. В один момент цветы стало некуда девать – вазы закончились, и хотя, со слов Ксюши, Космос распорядился закупиться вазами в оптовых количествах, пока что ситуация сильно не изменилась – букеты торчат из банок, каких-то медицинских емкостей и ведер. Выкидывать цветы Валя не позволила. Жалко. Много цветов передавал Турок. А когда заглянул на огонек – осторожно, робко, оборачиваясь и ступая по полу, точно по тонкому льду, – тоже притащил аккуратный букетик. В Турковых поползновениях, на Валин вкус, не было ничего претенциозного – он просто так воспитан, просто внимателен и вежлив. И так, господи помилуй, внушаем – Вале даже не пришлось подробно раскладывать схематоз, нужно было лишь объяснить: ты, Роман Романыч, топчешься на одном месте, уж Валя-то видит потенциал – а также потенциал видит Артем Банкиров и тесть его, дражайший Георгий Захарович Носов. Носов вообще больше всех за Турка топит, с малолетства знает, надо ему в люди. Ну и все в этом духе. Так что на тот случай, если Сан Николаич подсобить с местечком Турка не сможет, всегда есть вариант потыкать палкой Носова, другое дело, что быть в любых должниках у него Вале очень не хочется. А вот у Сан Николаича – личный интерес, ну не будет же он вставлять палки в колеса бурному развитию собственного детища из-за какого-то там Турка и, возможно, грубоватой подачи Валиного предложения. Но в тот день у Вали сильно болела голова, а освобождение руки от гипса отложили, что тоже огорчило. Короче, Валя повела себя, возможно, не ювелирно, но формой, а не сутью. Еще цветы были от Космоса. Вычурные, в пышной обертке, их, в числе трех, едва удалось запихать в ведра. Но Вале они нравятся – отсылают в ностальгические воспоминания о том, как все начиналось. Как она ела конфеты, украшала букетами подоконник своей разваливающейся халупки и колесила из точки в точку на огненной иномарке. Академик, кстати, звонил. Ничего такого не спрашивал, за что Валя была ему благодарна, но звал на чай, когда все уляжется. После этого Валя плакала, а плакать было больно, потому что… – А послушай-ка, – одобрительно качает головой Ксюша, и ее золотые локоны переваливаются из-за спины на плечи. – Неплохо. Даже… ну, эффектно, да. Такая прям фильм-фильм. Как в «Бондиане». А ты, ну… – и пододвигается ближе, грохоча ножками стула по казенному полу. – Ну, видишь хоть? Валя осторожно щурится. – Да вроде… Погоди-погоди… – она медленно щупает воздух. – Ой… плывет… – Что плывет? – пугается Ксюша. – Все плывет… – шепчет Валя зловеще. – И тени сгущаются… Ой, Ксюша… – и резко смотрит мимо, в дальний угол. – Ксюша, а ты где? – Да я тут!!! – Большое черное пятно? Это ты? На Ксюшином лице сменяется весь спектр эмоций, от истерического страха до обиженного укора. Она хлопает Валю по коленке, а потом три раза извиняется – все тело до сих пор точно карта ударных волн: на коленках, да и на ногах вообще, руках и животе все еще красуются кляксы синяков, и врачи жмут плечами: рассосется, гражданка-пациентка, организм не сахарная вата. Надо будет – сами высосем. Валя брезгливо ведет плечом: ей последнее вот это вот «высосем» отдается в левой руке, где ей неделю назад умудрились лопнуть вену после частых заборов анализов и инъекций. Она уже тогда решила, что все, лимит игл исчерпан, хватит, хватит пытать живого человека. Ксюша тем временем смотрит неодобрительно: – Что одна юмористка, что второй… Да и третий тоже, – сокрушается она. – Угораздило. Валя, которая секунду назад хитро ухмылялась, ухмыляться перестает – и роняет глаза на пол рядом с кроватью, там стоит еще один букет. В вазочке. Ну, букет вместе с вазочкой приехал, через Ксюшу, та вся обплескалась водицей, пока, пыхтя, тащила ношу к Вале в палату. Витя прислал один букет, но – может быть, Валя все надумала, а может, так оно и есть, – букет этот совсем не похож на все остальные. Он вообще безвкусный – так решила Валя, когда впервые его увидела. Тогда еще был период, когда Валя и Витю-то видеть не хотела. Ни Космоса, ни Витю, ни Сан Николаича, ни даже классного Валеру, но Витю – в особенности. Как-то просто… Неприятно было от одной мысли. Потом, когда это улеглось, появилась новая беда – Вале увидеть захотелось, а никто к ней не приходил. Но тут уж она сама виновата: выставила Аркашу и еще троих сочувствующих у порога своей комнатушки и им, и врачам наказала никого не пускать – и заявила, что, если предложат деньги, она готова дать вдвойне. От своего решения она не отказалась даже в минуты слабости. Однако как будто Витю такое никогда не останавливало. Но это ладно – тут речь о букете. Букет безвкусен тем, что понапихано в него куча, аж считать лень, цветов самых разных мастей и расцветок, не повторяющихся, разноразмерных и даже редких. Вот так Валя злилась-злилась, а потом поймала себя на вдумчивом рассматривании всего этого разнообразия. И до сих пор, когда она не занята всякими бумажками и звонками – а телефон она тоже потребовала в больницу, – взгляд сам собою цепляется за это чудовище Франкенштейна. Цепляется и так и примагничивается на долгие минуты. – А Витя не приходил? – нехотя спрашивает Валя и так и не поднимает глаз – ей немного стеснительно. Ксюша недовольно клацает каблучком. – Приходил-приходил. Неделю назад приволочился, пытался пробраться, я его выгнала. – Это как? – Ну-у, я обещала мили-ицию позвать, потом еще други-ие пациенты пришли, главвра-ач пришкандыбал. А! Еще я сказала, что ты не хочешь его видеть, – на это Валя чуть досадливо морщится, что мгновенно отдается резью на брови. – Но он, урод проклятый, объявил протест… Так и сказал: «Я объявляю протест», – и еще матерное что-то. И, в общем, пару ночей тут сидел, ждал, когда я уеду. – А ты? – А я что, дура? Я ждала, когда он уедет. Мы даже с Космиком поругались из-за этого… Но уже помирились! Он у меня отходчивый… Об этой детали Ксюшиной биографии Валя даже рассуждать не собирается. Это уже перебор, правда. Иглы лучше. Ксюша аккуратно цепляет Валю за пальцы, дергает, привлекая внимание, и вся хмурость с Валиного лица стекает – невозможно хмуриться, когда вот эти вот большие черные глазки, сдобренные многослойной тушью и вычурными тенями, заглядывают в самую душу. Ну, а еще на каждое движение мимики левый глаз воет в агонии. – Ты его винишь? – и Ксюша даже сглатывает, потому что она с Валей огонь и воду прошла и точно знает, что некоторые темы могут Валю… расстроить. – Витю? – А за что? – а Валя удерживается от того, чтобы дернуть бровью. – Не знаю. За что-нибудь. – Не знаю, – в тон отвечает Валя. Ксюша вздыхает – золотой кулончик с подозрительно сверкающим в солнечном свете камушком переливается на ее грудной клетке. Она кивает дважды, себе, а потом делится будто бы чем-то сокровенным: – Я думаю, он себя очень винит. Он противный, конечно, жуть, но, знаешь – серый весь. Ходит-бродит, как волчара голодный, круги наматывает. Космос мне недавно сказал, что беспокоится – наломает еще дров твой вояка, не пойми чем все кончится. Валя обхватывает Ксюшину ладошку крепче, чтобы не вывернулась, и склоняет голову набок: – И много тебе Космос всего такого рассказывает? – Ой, да все подряд, – фыркает Ксюша. – У нас с ним нет секретов. Ну, почти. Я решила не говорить с ним о работе – он такой, знаешь, вспыльчивый бывает, нервный еще сейчас… – А чего нервный-то? Ксюша вновь выпускает из легких будто бы весь воздух – рассказывать ей совсем не хочется, видимо, а еще она, похоже, поняла, что ляпнула лишнего. Но Валя держит крепко, смотрит испытывающе, ждет достаточно терпеливо, но у каждого терпения есть лимит. У Вали лимиты вот за последний месяц серьезно сократились. И Ксюша рассказывает то, что рассказывать не желала раньше «на благо Валиному здоровью». О том, что последние недели две-три Космос пропадал и бывал дома наездами, а потому и Ксюша, которая временно перебралась к нему в квартиру, все чаще околачивалась в больнице, чтобы не оставаться совсем одной. Что, как выразился Космос, мышей ловили «вот этими вот самыми руками», что нет больше мышей во всей Москве, но что ввязались они в потасовку посерьезнее. Что Космос ходил весь взвинченный последние дни, что Витя (бандит поганый) не раз бывал у Космоса дома и гремели они оружием – «Ужасно, Валя, там не только пистолеты, но и автоматы!» – подальше от Ксюшиных глаз, но Ксюша все равно подсмотрела. Что готовились они серьезно к чему-то очень серьезному, что к Ксюше Космос приставил личного охранника, который совсем не похож на Фрэнка, но и Ксюша не Уитни Хьюстон. Что вчера сказал Ксюше его не ждать, но Ксюша все равно очень ждет, хотя ей пока еще никто никакой весточки не прислал. Что Ксюша, которая, опять-таки, далеко не дура, срастила все части и поняла, что Космос где-то с Витей вместе, ведь Вити нет со вчерашнего дня в больнице, а до того он повадился делать регулярные набеги к порогу Валиной палаты. Что нет Вити сейчас, что нет сейчас Космоса, что никого нет, да и охраны немного поубавилось у больницы. Что Ксюша, на самом деле, ничего не понимает, но нервничает, так нервничает, ужасно нервничает, она ведь в неизвестности, а неизвестность убивает. Потом Ксюша начинает рыдать – внезапно, – Валя от этого немного охреневает, но обнимает ее мягко и нежно и так, чтобы поменьше ныло тело. – А ты ему позвонить не пробовала? – наугад спрашивает Валя, поглаживая Ксюшу по плечу. Смелую, верную, добрую и очень, на самом деле, сильную Ксюшу – может быть, силы ей придает тотальное недопонимание ситуации или, что более корректно, окружающей реальности, но факта не меняет. Ничего удивительного нет в том, что зареванная Ксюша вскидывает блестящие глаза и пронзает Валю озарением: – Нет! Но я прям сейчас!.. И убегает, потому что мобильного телефона у Ксюши нет, а попросить Валин она не додумалась. Валя остается в тишине и оцепенении. По ощущениям, на нее разом бухнулось все небо, и даже ломота в теле и укоризненно ноющий глаз отходят на задний план. Вале снова страшно, а она только-только отвыкла от этого чувства. Вале было очень страшно тогда, на складе, но еще страшнее ей было потом – в больнице, когда она не знала, что с ней, не понимала, что будет, и первые дни с трудом видела и слышала. Вале было страшно быть одной – Вале просто было страшно быть. А спокойнее стало только тогда, когда в один прекрасный день у кровати появился Аркаша – как его пропустила братва после случившегося, Валя не знает, но задумываться не хочет. При взгляде на Аркашу, у Вали сердце биться стало мерно, уверенно, трогая его за руку, она чувствовала, что комната не плыла, а замерла в статике. Аркаша многого не сказал – он извинился и водрузил пакет с музыкой, какую ставил во времена поездок на «Волге». Тогда Валя заплакала горше, чем после звонка академика Холмогорова – и попросила Аркашу никуда не уходить. Он и остался. Какими расценками – тоже вопрос. Вале было страшно, а от этого к горлу подкатывала злоба – и тогда Валя решила заняться делом. Когда мало-мальски прорезалось зрение, когда руки смогли держать канцелярию и когда тело позволило сгибаться в сидячее положение, Валя обзавелась тем самым Священным писанием, за которым гонялся Иван Дмитриевич, и решила нахрен все перелопатить. Сначала она хотела просто все развалить до фундамента, но потом, переспав с этой мыслью ночь, передумала: перелопатила так, чтобы все работало, но по-другому. Чтобы никто, кроме нее, не знал, как все работает. Валя перевела финансовые потоки на другие перевалочные пункты, отозвала часть фирм-прокладок, которые уже почти удалось организовать, и запустила процесс по новой. Она по своему личному календарику высчитала дни налоговых проверок и сроки отчетностей и подгадала, когда целесообразно идти к Белову с вопросом о Турке. Она не попросила декларации и другие документы – оставила в конторе, потому что без ее подписи ничего не отправится в органы налоговые, только в органы правоохранительные, если ее личные договоренности с «той стороной» будут нарушены. Почувствовав почву под ногами, Валя бояться перестала. Ей все еще снились кошмары, из-за чего спать удавалось урывками, а ночь проходила в поворотах-изворотах, которые бередили раны и сдирали затянувшиеся корочки с подвижных мест, но все-таки – все-таки, – больше Валя не чувствовала прежнего ужаса. А теперь он вернулся, ужас этот, но Валя не столько за себя боится, сколько за Витю. Валя-то, в отличие от Ксюши, окружающую реальность теперь чувствует умопомрачительно ясно. И она прекрасно понимает, что мыши чаще всего идут под дудочку, и вот с этим-то дудочником, вероятнее всего, и вознамерились тягаться бригадиры. Вспоминая красивые серые глаза Ивана Дмитриевича, Валя отчего-то совсем не уверена в расстановке сил. Валя хочет увидеть Витю прямо сейчас, обнять, почувствовать его тело, пощупать его нос, щеки, руки и колени, убедиться, что он все еще существует и что с ним все хорошо. Валя на Витю, может быть, злится, может, она обижена и, может, к Вите у нее есть много всего неразрешенного, но прямо сейчас ей кажется – обида временна, злость укротима, а остальное разрешится само собой. Ей бы просто Витю – больше не просит. Когда Валя загоняет себя в самый темный угол истерически роящихся мыслей, Ксюша влетает в палату тайфуном, вновь ревет в три ручья, но, что парадоксально, смеется: – Ответил, Валь! Ответил! Правда, пьяный он, – и Ксюша совсем по-детски утирает нос. – В офисе, говорит! Праздник у них! Валя смаргивает влагу, которую и слезой-то не назовешь – так, символика сплошная. Поганые бандиты даже выписаться ей спокойно не дали.

***

По хорошему счету, выписаться Валя могла еще раньше – и махнуть на амбулаторное лечение. В конце концов, операций с ней не случилось, а на скорость затягивания ран и сращивания косточек больше своих возможностей врачи повлиять не способны. Валя вполне могла бы покинуть палату с холодными стенами и неуютным одеялом недели две назад, но не решилась. По меньшей мере, это неудобно: ну куда ей на амбулаторное лечение? В Беляевскую развалюху? Или под бок к Виктор Палычу, который в лекарных делах не смыслит ничерта – проверено опытом, – и которого, Валя напомнит, не хотелось видеть в течение продолжительного промежутка времени. Который, кстати, так и не пришел к Вале. Ну, то есть пришел, но не смог пробраться в палату, а Валя в это все очень слабо верит и считает, что Витя мог, просто… Не хотел? Ну, а по большей мере, Вале не выписываться было удобно: тут и вооруженная охрана, и исполнение мелких прихотей, и что-то вроде иммунитета к внешним раздражителям – кто же будет дергать, упрекать, ругать глубоко больного человека? Глубоко больному человеку стрессы вредны. В общем, Валя решила не отступать от привычек и воспользоваться возможностью – больничка стала временной крепостью. Не нужно, наверное, объяснять, что за пределами ее стен Вале мгновенно стало не по себе. Без малого месяц она сидела в замкнутом пространстве, высовывая нос на улицу только из открытого окна во время перекуров. И за открытое окно, и за перекуры ее пытались отчитывать, но Валя быстро поняла, что правила тут явно диктуют не врачи, если дело не касается напрямую ее здоровья, так что вопрос быстренько был решен – Аркаша поговорил, как он умеет (вежливо, правда), а Валя достала из закромов грязные зеленые бумажки. А вот не чувствуя стен, щурясь от солнечного, а не электрического света, вдыхая запах прелого от дождей и умирающей зелени города, Валя чувствует, как подрагивают руки, мечутся глаза и шуршит под ребрами тревога. Салон традиционно черной «БМВ» не идет ни в какие сравнения с полюбившейся «Волгой» и лишь отдаленно смахивает на автомобиль Вити. И за рулем не Аркаша, а какой-то безымянный увалень, вполне уважительный и тактичный – молчит он здоровски, – но все равно не тот. Не такой, другой, и по манере вождения, и по музыкальным предпочтениям, и по привычкам: курит прямо в салоне, и хотя Валя в лучшие дни не имела ничего против – с Витей бороться, точно биться с одной огромной упертой ветряной мельницей, – прямо сейчас ей хочется вырвать окурок из водительских зубов и выкинуть его прочь. Или вставить ему в глаз. Опционально. В салоне немного спокойнее, потому что теперь пространство снова ограничено плотными стенами, а еще, ну объективно если, угроза под переднее кресло вряд ли влезет. Другое дело, что под передним креслом вполне может заваляться какая-нибудь взрывчатка – Валя в фильмах видела, – и вот тогда уж… Ну, тогда смерть будет мгновенной и безболезненной, так что и париться, наверное, незачем. Вот об этом Валя думает на пути к конторе. Об этом, а также о том, что еще в больнице обещала звонить маме чаще, а ведь сама так и не придумала, чем объяснить случившееся. Чем и как. И зачем. Еще Валя думает о том, что Москва сильно изменилась – потяжелела, напиталась влагой и контрастом, посвежела и немного, едва заметно похолодала, а от августовской погоды осталось только солнце, такое же яркое и беспощадно слепящее глаза. И о том она думает, что сейчас темные очки – те самые, которые подарил Витя, – смотрятся уместно. А вот что делать, когда солнце завалится за горизонт, затянется тучами или просто потускнеет, Валя не знает. Непривычный водитель паркуется на непривычном месте, а привычную «Волгу» Валя чудом замечает среди монохромного автопарка краем глаза – стоит одна-одинешенька, в отдалении, и Вале очень ее любимую «Волгу» жалко, и хотя оставлять ее она не намеревается, но все равно обидно. И за машину обидно, и за Аркашу, и за себя немножечко тоже. Во внутреннем дворике почти никого нет, редкие кожаные шкафы прохаживаются у шлагбаума и недалеко от крыльца. Тоже в темных очках, насколько позволяет рассмотреть зрение, но немного утепленные и весьма разрумянившиеся – возможно, уже заложили за воротник. Праздник же – праздник для всех, для королей и народа. Уже было миновав того, что вальяжно оперся на перила у уличной лестницы, Валя замедляет и так небыстрый шаг, проводит ладонью по шершавой поверхности поручня, собирая под ладонью грязную пыль, рассматривает битую плитку у порожка и со вздохом оборачивается: – Ну как дела? Кожаный шкаф, имени которого Валя не помнит хоть убей, немного теряется – он-то вряд ли Валю не узнал, но беседу заводить явно не планировал. Шкаф расправляет плечи, пьяно-ребячески поджимает губы в ухмылке и чешет затылок: – Дык пучком, Валентин Львовна. – Загуляли, что ль? – в тон улыбается Валя – веко натягивается, глаз болит. – Обижаете! Мы ж это, – и шкаф кивает на своего собрата, привалившегося к забору и меланхолично всматривающегося в даль. – На посту, емана. – Вижу-вижу. Что за праздник-то хоть? – Дык, емана! – искренне удивляется он. – Живые все, разве ж не праздник? – на это Валя понятливо кивает. – А я вас, емана, под очечами-то еле узнал. – А я вас тоже, – кокетничает Валя и поправляет свои модные окуляры. – С которого часа пир? Шкаф громогласно гогочет: – Спросите че полегче! Вот как пригнали, так сразу. – Примерно. – Емана, с полудня поди. Так где-то. А вы чой-то?.. – собственные очки шкаф сдвигает на кончик носа и становится похож на типичную злодейскую шестерку из фильмов про Джеймса Бонда. – Чой-то тут? Провести вас, что ль? От такой заботы Вале становится по-настоящему смешно – она и смеется, впервые, наверное, за месяц. Но от эскорта отказывается, машет ладонью на румяного дежурного и, надежно цепляясь за перила, поднимается по ступеням, ловя периферическим зрением, как шкаф вытягивает из кармана рацию. Чтобы разыскать логово пирующих, не нужно никакое сопровождение: со второго этажа, по лестнице, а потом и по коридору тянет жаром и запахом еды, и чем ближе Валя к кабинету Белова, тем явственнее слышны звуки застолья: звон бокалов, мужской хохот, неразборчивые возгласы, Космосово «Да ну тебя!» и еще один раскат смеха – теперь уже коллективный, мощный, словно удар по всей барабанной установке разом. Но Вале не туда, Вале к себе. В Валином кабинете воздух стоит спертый – вряд ли комнату за утекший месяц кто-то проветривал. А ведь могли бы, черти такие, все равно же шастали да в вещах рылись по Валиным же просьбам. Однако радует, что все ненужное на месте: и папки те же, на полках, на краю стола и даже на подоконнике, как и были оставлены в последний раз; калькулятор рядом с компьютером, тем, которым Валя не пользуется то ли из принципа, то ли из нежелания осваивать еще одну грань шагающего семимильным шагом прогресса – на кой ей, если все хранится в Священном писании, да? Стул так же отодвинут слишком далеко от стола, цветочек вряд ли кто-то поливал – цветочек Валя тут же жалеет. Очень, очень жалко цветочек. Как и «Волгу» – она хорошо видна из окна. Только пылью все припорошило изрядно, но это и хорошо – нечастые отпечатки чужих лап Валя видит даже вполне отчетливо и не особенно беспокоится за нарушение границ. На пробу она приподнимает очки, но назойливое солнце мгновенно бьет в глаза, и Валя недовольно дергает жалюзи, прикрывая щели. Шторы новые нужны, эти – от мух. За те пару минут, что она бродит по кабинету в ожидании, возникает острая необходимость поменять лампу (а то эта доисторическая какая-то), переставить сейф к внутренней стене (а то стул бьется колесиками, давно пора) и провести отдельную телефонную линию, чтобы не через общий коммутатор. Все это Валя помечает в голове, старательно запоминает и выделяет воображаемым жирненьким кружком. Картонную коробку Валя плюхает на стол ровно тогда, когда за дверью слышится слоновий топот, быстрый и целеустремленный. И даже с этой форой она все равно вздрагивает всем телом, когда дверь распахивается, грохоча створкой по стене – а в груди одновременно заворачиваются стыд и злость, не впервые, конечно, но все-таки привыкнуть к такому Валя пока не успела, как и не успела добраться до корней. – Привет, – оторопело говорит Витя, так и вцепившись намертво в дверную ручку. А потом тут же добавляет извиняющимся тоном: – Громыхнул, да? Перебор. Валя бросает в коробку вторую уже или даже третью папку с полки – одну из тех, что нахрен не нужны. Тут львиная доля барахла вполне может подлежать утилизации, Валя же не совсем дура, чтобы держать что-то важное на виду. Витя выбивает ее из колеи, хотя Валя думала, что она полностью готова – а оказывается, вся ее железная выдержка выдуманная и приукрашенная. Даже в размытом контуре Валя чувствует: на деле он, не слишком уж пьяный, но разгоряченный алкоголем, в измятой рубашке точно не первой свежести, растрепанный и действительно, как Ксюша и говорила, посеревший, заставляет сжиматься ребра прессом и дрожать горло – если Валя сейчас что-то скажет, это прозвучит жалко. Серый, серый Витя – уставший, но всполошенный и по-прежнему большой и сильный, заслоняет широкими плечами дверной проем, глядит – тут даже всматриваться не нужно, – щенячьими глазами, удивленными, вопросительными и, может быть, немножечко безнадежными. – Пойдешь к нам? – ляпает он, и Валя Витю идеализировать прекращает моментально. – Я занята, – встряхивает она очередной папкой и показательно засовывает ее в коробку. – Что празднуете? – А чего ты не сказала? Я бы забрал. – Нетрезвое вождение карается законом. – Да я ж на донце самом! – Закрой дверь, а? Валя не смотрит, но все еще чувствует, как Витя уходит в мыслительный процесс с головой – замораживается на несколько секунд в довольно-таки, на Валин вкус, глупой позе, что-то крутит-вертит в мозгах, а потом с пространным кивком осторожно прикрывает створку. Щелкает язычок, Валя ждет, что повернется ключ, хотя не помнит точно, был ли он в замочной скважине, но дверь остается не заперта. В тишине глухими возгласами напоминает о себе соседствующее застолье и какой-то гул с улицы. В непослушных солнечных лучах плавают пылинки. – Как тебя выписали? – спрашивает Витя и к вопросительным глазам добавляются изогнутые трогательным домиком брови. Валя их отлично помнит, чтобы узнать. – Ну, я имею в виду – че по здоровью сказали? – Пройдет, – жмет плечами Валя. – Сказали, когда-нибудь – обязательно. – А болит? – Болит, да. Витя снова роняет голову на грудь и так и не поднимает – паркет рассматривает. Валя карябает бортики своей полупустой картонной коробки и дышит, как ей чудится, оглушительно. Коробку хочется бросить, намеренно так столкнуть со стола, чтобы все рассыпалось, разлетелось в разные стороны, и чтобы грохота было на всю контору. Чтобы даже на улице было слышно. Но Вале и коробку тоже очень жалко. И Витю ей жалко – Витю хочется обхватить обеими руками, прижаться куда придется, к груди, к шее, к животу, и вот так и простоять остаток дней. Валя бы обязательно так и сделала, если бы обидчиво не сжималось сердце, если бы под нижними веками снова не собиралась слеза, если бы Валя была Ксюшей – доброй, смелой, отходчивой и сильной. А Ксюша такая, потому что с суровой реальностью не в ладах. – А че в очках? – глухо бубнит Витя, не поднимая носа, и Валя совсем отставляет свою коробку, вздыхает и опирается поясницей о столешницу. – Я с твоим Гиппократом говорил, он мне чего-то задвигал стремное, я не понял нихрена. Че… – он переминается с ноги на ногу и скрепляет руки на груди крестом. – Че там такого? – Бандитская пуля, – вяло ухмыляется Валя. Она, честное слово, сильно-сильно старалась. Очень спокойный врач хорошо поставленной со всех сторон – и тоном, и словами, и посылом, – речью объяснил ей максимально подробно: «Удар пришелся вскользь», – говорил он, уложив замок пальцев на колено. – «Представьте, что вы надавили на футбольный мячик, который лежит в чаше. Чаша чуть прогнулась, и мячик теперь лежит в ней несимметрично. Ваша роговица изменила форму. Это называется посттравматическим астигматизмом». В энный раз Валя покручивает глазными яблоками – мир плывет, размазанный и лишенный четких контуров, и только Витин темный силуэт в стеклах солнцезащитных очков кажется удивительно прорисованным. «Мы все аккуратно сшили, ювелирно, даю вам слово», – продолжал тогда врач. – «Но есть объективная сложность: кожа на веках – очень тонкая, под ней – круговая мышца глаза. Она постоянно в движении – вы моргаете, щуритесь, улыбаетесь, полного покоя никогда не будет. Поэтому идеального заживления мы с вами не добьемся. Иными словами – будет рубец. С бровью – та же история». Всю эту лабуду Валя прочувствовала почти сразу: голова начала болеть, когда она принялась копаться в своих бумажках, с фокусировкой появились очень неудобные проблемки, глаза уставали, не позволяя погрузиться в работу. Сам пострадавший глаз ныл всегда, швы ездили в разные стороны, щипали и резали, и так это все Валю раздражало, злило, бесило – до досадливых слез, да и те только геморроя добавляли. И теперь-то, после всех стараний – ободрительных ухмылок на радость Ксюше, беспечных отмахиваний от озабоченности Турка и минимальных жалоб докторам и медсестрам, – Вале себя тоже очень-очень жалко, очень за себя обидно, в полную силу наконец-то. Опять в груди просыпается противное ощущение вселенской несправедливости, опять хочется коробку бросить, и желательно прямо этому самому Вите в лицо. Хочется капризно спрятаться под столом, хочется одновременно остаться одной и зарыться в теплые руки. К маме хочется. Валя стягивает очки – и на всякий случай прикрывает глаза. – Ух, бля, – шумно выдыхает Витя, но с какой-то совсем не той интонацией, которую Валя ожидала. Поэтому Валя недоуменно глаза распахивает и наблюдает его, чуть согнутого и привалившегося локтем к дверному косяку. – Валюх, еб твою мать, я ж, знаешь, чего уже передумал!.. Фух, епта… – Чего ты передумал?! – возмущенно одергивает Валя. – Да слушай, он мне так… Гиппократ твой… Ух, бля, – приходится выждать пару секунд, пока Витя вывалит все свои многозначительные и, бесспорно, сильные междометия. – Я думал – вдруг глаз вытек? Ты, Валентин, не подумай – мы б тебе другой нашли, ну, натуральный. Вставили бы – и бегала б красоткой. Просто… Ух, епт, Валь… – Витя… – Ну напугала ты меня, че я сказать-то еще могу?! Комната трещит по швам от абсурда, а Валя так не любит абсурд, но сейчас отчего-то губы сами собой расплываются в глупой улыбке – она старается сдерживаться, потому что, так-то, разговор очень даже серьезный, но перекособоченный и едва ли не хватающийся за сердце Витя никак не позволяет боевому настрою вернуться. Витя же, приходя потихоньку в себя от, как он дал понять, сильнейшего потрясения, вначале настороженно косится, проверяя, не померещилось ли, а после – распрямляется и бесстыдно рассматривает Валино лицо. У Вали на душе ни капли не легче. Ну, разве что только чуть-чуть. – Ты можешь, – она отводит взгляд и делает невразумительный взмах рукой, – поближе подойти? Пожалуйста. Он без лишних вопросов – и даже с усердием, – делает два шага навстречу. Стоит секундочку – и шагает еще. Теперь-то Валя видит его лицо четче – красноглазый, потасканный, но тем не менее гладко выбритый Витя совершенно беспардонно пялится на Валю, она чувствует себя то ли диковинным зверьком в зоопарке, то ли впервые вступившим в контакт с человечеством инопланетянином. Как бы нежно Валя ни относилась к Вите, она все-таки сомневается, что он – наилучший кандидат для установления моста между людским родом и высшим разумом, потому что… ну, потому что Витя тянет пальцы и, хоть и аккуратно и бережно, но тыкает в линию слабо затянутого рубца. Валя дергает головой: – Лапы убери. – Да че ты?.. – бесхитростно оправдывается Витя, но не особенно отвлекается. – Большой какой. Затянется, да? Валя медлит. – Н-да, – и отвечает спустя короткую паузу. – Нормально, – он клонит голову к уху. – Не, правда, Валь. Нормуль. Ну так, эффектненько… – Да иди ты к черту!.. – Я серьезно! Такое, типа… – Витя выпячивает нижнюю губу и все-таки дотягивается до шрама. Валя прикрывает ресницы. – Рассече-ение. Сечение, да? – Валя устало качает головой. – Золотое, – продолжает Витя, обводя контур ранки, но не задевая ее саму, – сечение. – Интеллектуал, – хмыкает Валя, давая себе время побыть в темноте сомкнутых век. – Где нахватался? – Коммерческая тайна, Валентина, – на другую сторону лица ложится большая горячая ладонь, прячет в себе Валину щеку, большим пальцем выводит глупый узор у верхней губы. – Я тебе давно вот это хотел сказать, просто повода не было. – Что сказать-то? – а Валя млеет, млеет и теряет первичную решительную цель. – Ну, – сквозь щелочки век видно, как Витя покачивает головой, словно что-то прикидывая. – Ну, что ты как золотое сечение. Вот. Красивая очень, – и следующее уже звучит прямо в ухо: – А когда рот откроешь, так фи… – Очень смешно. – Честно, – он широко-широко улыбается и молодеет до мальчишки. Валя рассматривает его большой рот и забавно сморщившийся нос. И глубокие прорези смешливых морщин. И вопросительно дергающиеся брови: – Ты решила генеральную уборку устроить? Тебе разве можно? С боевыми ранениями. Валя спускается с небес на землю – снова щиплет глаз, а уложенные на стол пальцы задевают картонную коробку. Она осматривает плывущие силуэты комнаты, дорисовывает в воображении знакомый интерьер, неопределенно ежится и наконец сообщает благую весть: – Да, я ухожу. – Куда? – фыркает Витя. – Тут уже зависит от угла зрения, – ловко подмечает Валя и выворачивается из совсем не крепкой хватки. – Откуда, от кого, куда – вопрос относительный, поэтому вначале надо определиться с предметом обсуждения, а потом уже… – Подожди грузить, – морщится он. – В каком смысле? – а теперь Витя улыбается неверяще, не по-мальчишески, а по-детски, и Вале жаль. А еще у нее болят коленки. – Ну ты задуриваешься, да? Валя молчит. Вале обычно всегда есть что сказать – да и сейчас, наверное, тоже, просто она не может ничего, вдруг опять порвет плотину – а плотина у Вали теперь такая ломкая и ненадежная, – и снова промывать ранку, а может и накладывать новые швы. – Не задуриваешься? Валя кивает – дважды. – Не надо, – предупреждает Витя. – Ни задуриваться, ни уходить, Валь. Слышишь меня? – он подается вперед, но отчего-то решается только на то, чтобы схватиться за Валин подрагивающий указательный палец и легонько дернуть. – Не уходи, Валь. – А я хочу уйти, – выдавливает она, протолкнув вместе со словами налившийся в горле круглый вязкий ком. – Как я дальше? Сам посмотри. – Да че смотреть-то? Нормальный красивый глаз. Если ты об этом. А если ты не видишь ни шиша – так мне докторишка сказал, корректируется. Подкорректируем, будешь работать и… И со мной. Быть. Ты что, – Вале хочется отвернуться. – Ты и от меня, что ли? – Не знаю, – ровно проговаривает Валя и принимается вновь укладывать бесполезные папочки в коробку. Папочки кажутся тяжелыми, причем каждая следующая перетаскивается все труднее и труднее, и Валя уже думает, что все это – глупая, глупая затея. Что она не выдержит совершенно – ни Витиного удивленного голоса, ни вопроса в его глазах, ни шумного дыхания, ни неловких переступов кожаными ботинками в такой ничтожной близости. – А я знаю, – Витя перехватывает очередную папочку на полпути. – Никуда я тебя не пущу. Куда ты пойдешь? Никуда не пойдешь. – Витя, – начинает она, – ты сам понимаешь… – Нихрена я не понимаю! – вскипает он, но Валя снова вздрагивает – не контролирует она это, совсем нет, – и голос тут же стихает и смягчается: – В смысле – ну вот ты. И вот я. И, ну… Все, короче, точка. Давай, – Витя небрежно машет рукой. – Сворачивай лавочку. В груди жгучая обида взбрыкивает с новой силой. – Что, – Валя пихает несчастную коробку – себя жалко больше, чем дурацкий картон, – и оборачивается, – привяжешь меня?! Смотреть гневно, выпучивать глаза и, в целом, свирепствовать – совсем не в Валиных интересах. Она и не может теперь такие маневры исполнять, ни физически, ни морально, потому что больно и нету сил. Но Валя – Валя шла сюда с очень определенной целью. Ну, может быть сама цель – не самая конкретная, но есть вещи, от которых она точно не откажется. Принципы, например. Или еще вот – жалость к себе. И обида та самая. И еще… Витя устало проводит ладонью по лицу, сминая черты, а затем вперивает свои тяжелые голубые буравчики и, кажется, на секунду действительно обдумывает вариант привязывания Вали чем-либо к чему-либо. – Да не… – наконец выдыхает он, ладонь сползает к подбородку. – Ну скажешь тоже… – долго смотрит, протяжно, а Валя помнит о своих принципах, щупает обиду на предмет жизнеспособности и вспоминает все доводы, которые придумала, рассматривая по ночам неинтересный больничный потолок. – Валь, ну что ты сейчас делаешь? Ты мне тут половину сердца выковыриваешь, знаешь же, да? Она опускает глаза, но едва ли помогает: расплывчатая тень, отбрасываемая двумя их фигурами, смешивается в единое темное бесформенное пятно и будто расползается большой черной лужей под ногами. – По совокупности обстоятельств, мне надо уйти, – говорит она и вот теперь почти не врет. – Это будет правильным, как думаешь? Я не хочу снова, – и обводит пальцем собственную физиономию, – вот этого. – Не будет. По-любому, я за базар… – Да будет. Валя в этом уверена отчего-то. Не смогла бы сказать, под гнетом ли объективных причин или же больше под впечатлением от… всего. Ей говорили, что такое может быть: паранойя, иррациональные тревоги, искажение восприятия реальности, но также ей сказали, что со временем уляжется. Что Вале надо просто привыкнуть, пожить немного, подождать, пока затянутся ранки и покроются пыльным налетом воспоминания. А Валя так не любит ждать, она ждать не желает, ей не хочется ни забывать, ни искать подвоха за каждым кустом. – Ну… – Витя дважды ерошит волосы – от привычной лощеной прически почти ничего не остается, только слипшиеся то ли от лака, то ли от пота пряди. – Ладно. Хочешь, да? – Валя не хочет. – Если хочешь – давай. – Витя же тоже не хочет. – Только, ну… – он поворачивается к двери, как будто уже собирается уйти, хотя больше с места не сдвигается. – Ладно. Решила – так решила. Насильно – кому оно надо, да, Валь? И тут все тоже идет ужасно не по плану и совсем не так, как Валя ожидала. С самого начала все наперекосяк. С того момента, как Валя приехала. Или нет – с того момента, как Валя страшно напугалась от Ксюшиного рассказа, от мышей ее и додуманного дудочника. Уже тогда вагонетка съехала с рельсов, и сколько бы Валя ни пыталась затащить ее на путь истинный – никак не давалась. Валя ждала как минимум скандала. Валя ждала ультиматумов, ругани, может быть, хватаний и брыканий. Валя, как-никак, ждала, что за нее поборются. Да, Валя ждала мало-мальской борьбы, а это что? Сдача позиций без сопротивления? Это что такое? Валя, вообще-то, заслуживает всякого такого. Валя натерпелась, Валя обижена, Валя злится. Валя требует, в конце-то концов! – И все? – резче нужного, хмыкает она. – Че? – недоумевает Витя, вновь обернувшись. – Даже не… Даже не попытаешься? Он сдвигает брови. – Я, по-твоему, чем тут битый час занимаюсь? – Ты меня поступательно отпускаешь. – Да я… – он разводит руками и снова их роняет. – Да я, блин, наоборот, чтобы ты… Ну, ты ж сказал – ушла, значит решила. Валя прикусывает губу – и чувствует, что он вообще не понимает, совсем не понимает, абсолютно не понимает, чего она от него ждет. Витя совсем не понимает женщин, но, что хуже, Витя совсем не понимает Валю. И усталость, и слабость, и злость, и нежность – все перепуталось. – И ничего не сделаешь? – Валя закатывает глаза – и тут же получает толчок боли в голове, но оно того стоило. Ох, очень тяжело тянется мыслительный процесс. Тяжело и даже громко: если прислушаться, можно заметить скрежет шестеренок в Витиных мозгах. А если не прислушиваться, то и напряженного сопения достаточно. – Че ты хочешь, а? – сдается он. – Я не понимаю, честное пионерское. По-нормальному скажи. Я в этих приколах ни в хуй ногой, правда. Кто-нибудь, дайте Вале сил, они ей потребуются. Она медлит, рассматривает Витю, который снова оказался достаточно далеко, чтобы все любимые детали размывались в зрении, она пытается угадать подлог, подвох, обман или фальшивку. Правда, Валя заранее знает, что ничего такого не найдет – тут и бровки домиком, и просяще-вопрошающие глаза, и понуро свешенный нос… Витя взаправду совершенно не сечет ситуацию. Валя чувствует себя Бармалеем, который посмел обмануть ребенка. Но что уж тут – не давать же заднюю. – Мне нужна моя «Волга», – с нажимом заявляет Валя и продолжает ловить отблески реакций на Витином лице. Вити хватает только на то, чтобы поморгать. – Будет, – непонимающе обещает он наконец. – И Аркашу обратно. «Волгу» и Аркашу в комплекте. – Он долбоеб, – поднимает палец Витя, но Валя упорно молчит, и он снова сдает позиции очень быстро: – Ладно. Прям сегодня. Валя сгущает мхатовскую паузу. И вздергивает нос: – И шубу. – Бля, Валь, да хоть три, – он снова улыбается – почти облегченно. – Все что хочешь. Любой каприз… А Валя не улыбается. Она смотрит прямо и серьезно – настолько, насколько сейчас в силах. – И… маленький кусочек конторы, – произносит Валя, не отводя взгляда. – Какой кусочек? – Витя не понимает, похоже, абсолютно искренне. И абсолютно ничего. – Маленький. Но чтобы моя подпись тоже везде была. Витя хлопает глазами, тупо осматривается, не знает, куда деть руки – то поднимает их, то опускает, то в карман засунет. Сощуривается так, будто решил мысли прочитать или вывести на чистую воду, но Валя держит лицо – ну, остатки своего лица, – и он принимает решительную, боевую почти стойку. Для веса – предупреждающе поднимает ладонь: – Не, Валь. Это перебор. Это не шуба тебе, чтобы кусочек… Валь, – повторяет он, когда Валя не меняет выражения – а сердечко ее бьется часто-часто, сильно-сильно, заполошно, истерически, выстукивает «надо-надо» или «не-пра-виль-но», не разберешь, но Валя решила все с самого начала, очень давно и крепко-накрепко. Вале почти нечего терять – и она очень надеется, что ее расчеты на этот раз верны. – Я не могу. Или она все-таки обсчиталась. – Почему? – Потому что… – он жестко трет переносицу и сразу себя же одергивает. – Потому что это мое. И пацаны в доле. Ты же понимаешь. Я не один там. – А это… не мои проблемы. – Не катит, Валь, – мотает головой Витя. – Не могу. Не так. У него щеки розовеют сильнее прежнего, глаза бегают прочь, только бы на Валю не натыкаться, ходит ходуном челюсть, грудь вздымается тяжело, но часто – Витя злится. И, может быть, тоже обижен. Наконец-то, и он обижен – Валя судорожно ищет радость от этой догадки внутри, но так и не находит. – Это не то, что я захотел – отдал, – продолжает он, точно мантру читает. – Это всем надо объяснять, понимаешь? Доли, расклады, передел, даже если, как ты говоришь, маленький… Да Валь, и вообще, – возмущается он, словно в себя приходит. – Че за вопросы такие? Какой к хуям кусочек?! Валя хватается за коробку. – Это не делится, – настаивает Витя, опасливо наблюдая за Валиными движениями. – Не отдашь, значит? – поджимает она губы. – Нет конечно. Это вот «конечно» Валю раздражает, и отказ – тоже. Она хотела резкого, злого ответа – чтобы было куда прицепить неутихающую обиду, которая так и лезет из всех щелей, капризно барахтается, требует внимания и просит удовлетворения. Валя держится за коробку, как за спасательный круг. Витя незаметно оказывается чуточку ближе, если у Вали не начались галлюцинации. – Не уходи, а? Ну че мне, – криво и блекло улыбается Витя, – на коленях тебя умолять что ль? Хочешь, на колени встану, м? Валя чувствует, как усталость наваливается тяжелым одеялом на плечи, придавливает к земле, не позволяет сделать и шага и заставляет горбить плечи. Она отрицательно мотает головой и бессмысленно осматривает Витю – тот смотрит в ответ, руки раскинул, взаправду ждет ответа. – Да не надо. Но упертый Витя в два шага приближается, после третьего еще возвышается пару секунд, а следом с заговорщической ухмылочкой вполне бодренько опускается коленями на пол. Руками разводит, мол: смотри, встал же, ай да рыцарь – лохматый, все еще румяный и тоже уставший. – Ну что ты клоунаду устраиваешь? – безнадежно шепчет Валя, мечтая исчезнуть и больше никогда нигде не появляться. И сама не замечает, как пропускает сосульки его распавшихся из прически волос сквозь пальцы. Витина улыбка утекает, как вода из пробитого пакета. Осторожно, почти боязливо, он обнимает ее за талию, прижимается щекой к ее животу – теплый, живой, настоящий. А мог бы быть не живой – буквально в полдень или даже раньше. Она не хочет об этом думать ни сейчас, ни когда-либо еще – но думает. – Не уходи. Пожалуйста, – Валя рассматривает его макушку под своими искарябанными ссадинами руками и не видит лица – оно вжимается в ее тело, заглушая голос. – Я всех нашел. Всех, Валь. Всех, кто… – он не договаривает, но Валя слышит обрывок смысла, тяжелый, металлический. – Всех перестрелял, как обещал, помнишь? Звучит он так, будто показывает пустые ладони: вот, смотри, я ничего тебе плохого не принес. Никогда бы не принес, даже если мог бы. Обида внутри все еще похныкивает, но уже куда тише, тянется навстречу знакомому и безопасному, больше не просит оттяпать, выпросить, укусить за живое – и неожиданно оборачивается чем-то постыдным, как будто Валя в отместку за себя решила ударить лежачего, который к тому же совсем и не при чем. Валя очень хочет все это сказать и как-то так понятно объяснить, чтобы Витя ничего дурного о ней не думал. Он ведь вполне мог разочароваться, подумать и выдумать невесть чего, посмотреть совсем другими глазами. И сейчас он тоже может встать, Валю бросить и действительно отпустить на все четыре стороны. Так далеко она не загадывала. Но выходит только тихо позвать его по имени без цели, от чего хватка на теле становится еще крепче, а синяки поднывают, но это ничего, Валя потерпит. – …Одного только разыщу, и красиво заживем, веришь? – гудит Витя в живот горячим дыханием. – Я тебе обещаю, ничего никогда больше не будет. Ты только, – и отстраняется, упираясь теперь лбом, будто воздуха не хватает, – ты скажи, что хочешь, я все сделаю. Кроме кусочка твоего этого, идет? – Валя задирает голову к потолку, на нем пляшут солнечные зайчики неизвестного происхождения, размытые, бесформенные и яркие. – Я квартиру же нашел, Валь. Как ты хотела. Ей это все будто ножом под ребро, и внутри все хрустит и трескается. Путаясь в Витиных руках, которые вцепились в джинсы и футболку, как прищепки, Валя неловко приседает, тоже утыкаясь коленками в холодный пол – это так неудобно, оказывается. Мышцы тут же в ответ подвывают, но Валя только тянется ближе, дотрагивается до его волос, щек и губ. Под веками снова жгутся слезы, которые противно выпускать наружу, и Валя жмурится и целует куда попадется – в лоб, в висок, в теплую линию между бровей, задевая нос носом и цепляясь ногтями за плечи. И не успевает даже попросить, чтобы Витя ответил, а ведь она очень боится обратного – он почти сразу обнимает обеими руками, крепко, упрямо, притягивает к себе так, что дышать тяжело. – Все-все, – шепчет Валя дурацкой сиплотой. – Все, прости, – и наконец позорно всхлипывает, когда Витя выдыхает куда-то в волосы. – Прости меня. Не уйду, куда же… Прости. Я с тобой, слышишь, никуда-никуда, прости меня, пожалуйста, я совсем не… Совсем не поэтому… Я же… Объяснить свою обиду так и не получается – Валя не подбирает слов, не может протиснуться сквозь сжавшееся горло, не чувствует уже эту самую обиду. Та не исчезла, но куда-то спряталась, затаилась, прислушивается и принюхивается – свой ли, тот ли? А может быть, уже во всем убедилась и умолкла, зарывшись носом в широкие предплечья, фырча и всхлипывая, прямо как сама жалкая, маленькая, разваливающаяся по швам Валя. Валю так себя жалко, больше, чем что-либо и кого-либо на свете, а вокруг все ужасно несправедливое. Но Валю обнимают и целуют, качают в руках, шепчут успокаивающие бессмысленности в ухо, терпят и жалеют. Она и льнет, просит, чтобы все поняли, все заметили и приняли. И не злились на нее, она просто глупая и хочет заслуженности. – Прости, – повторяет она, хотя семантика давно утеряна. – Пожалуйста, прости. – Да хватит, – звучит в голове Витиным голосом. Он уткнул губы ей в макушку, не отлипает, только поудобнее перехватывает. Хотя таким скрюченным клубком удобно устроиться на жестком полу просто невозможно – Валя с коленок уже съехала, полулежит на ватных согнутых ногах, привалившись к Витиной груди и смяв щеку на его же рубашке. Глупая, думает Валя, какая же ты глупая, ужасно глупая. Бессмысленная бессмысленность, пустая пустота. Глаз кричит о помощи, заставляет еще больше жмуриться, Валя стирает едкие слезинки и сталкивается с шершавыми Витиными пальцами. – Птица ты моя, – говорит Витя. – С перебитым крылом. Че ты еще хочешь? Сознавайся, чтобы без сюрпризов. По списку пойдем. Она поднимает веки, обводит взглядом кабинет – с такого ракурса и в побитой нечеткой призме все кажется незнакомым, – прислушивается к себе и вспоминает о тяжелом одеяле на плечах – и сама удивляется, как просто выходит: – Прилечь бы. Валя очень-очень устала. – Прилечь? – переспрашивает Витя и следом коротко, но деловито кивает. – Прилечь можно, – их спутанный кокон шевелится, приходит в сумбурное движение, и мельком Валя замечает, как в солнечном свете блестит циферблат наручных часов. – Сейчас без пробок минут десять до квартиры. Потерпишь? – Потерплю, – и с улыбкой, хоть и маленькой, Вале удается справиться без труда. Ужасно щиплет глаз, сами собой набухают и закрываются веки. Спина болит от неудобной позы. Тяжелое одеяло сползает с плеч. – Надо отдохнуть, да? – Отдохнем.